- -
- 100%
- +
Об авторе
Российский писатель-фантаст, работающий в жанрах твёрдой научной фантастики, гуманитарной и социальной фантастики, философской новеллистики, антиутопии.
Автор сценариев для короткометражного фестивального кино. В этом качестве участвовал в кинофестивалях «КиноШок» и «Метрополис». В настоящее время – дизайнер и веб-разработчик, пишет сценарии для кино, ТВ и рекламы. Исполняет обязанности заместителя главного редактора в журнале «Парус».
Публиковался в изданиях «Знание – Сила», «Знание – Сила: Фантастика», «Искатель», «Подвиг», «Новый журнал» (США), «Нева», «Дарьял», «Байкал», «Смена», «День и Ночь», «Нижний Новгород», «Машины и механизмы», «Инвожо», «Южная звезда», «Истоки», «Крылья», «Дальний Восток», «День литературы», «Парус», «Северо-Муйские огни», «Эмигрантская лира», «Дрон», «Сура», «Бийский вестник», «Рукопись», «Белая скала», «Вещь», «Литературная Россия», «Литературный Крым», «Причал» (журнал отд. СПР г. Ярославль), альманахах «Под часами», «Литературный оверлок» и «Литературный альманах» (г. Хабаровск), «Эдита» (Германия), сборниках: «Тайны и приключения», «Наука веселья», «Мастера прозы», «Modus operandi», «Открытый космос», «Художественная верификация», «Мистический писатель», «Паттерны» (изд. «Перископ-Волга»), интернет-изданиях: «ВеликороссЪ», «Невечерний свет», «Автограф», «Пять стихий», электронном приложении «Мастерская» журнала «Семь искусств». Автор романа в рассказах «Великий Аттрактор», иронического фэнтези «Кампания Тьмы», хоррор-повести «Первыми сдохнут хипстеры», сборника «Ноотропы» и сатирического справочника «Это ваше FIDO».
Поддержать автора и донаты
Эта книга выкладывается совершенно бесплатно. Но если она вам всё-таки понравилась, и вы хотите поддержать дальнейшее творчество, то можете поблагодарить автора, послав ему в подарок небольшую сумму
на карту Сбера: 4276 1300 1177 1031
Т-Банк: https://www.tinkoff.ru/cf/8wOxpp2M6Ws
или в TONcoin: UQAuG_4DzexBD3zRyqmW-vrB7eMk4C3Zc1ER0NaUM5p4DrTq
Часть 1. КОНСУМЕНТ ВЫСШЕГО ПОРЯДКА
Говорят, что семья – ячейка общества. Человека сравнивают с винтиком в государственной машине. Мы живём в человейниках. Являемся элементами социальной системы. Образуем потребительские сообщества. Составляем целевую аудиторию. Входим в группы по интересам. Вливаемся в народные массы и вливаем в себя масс-медиа. Но при этом мы так уникальны. Неповторимы. Мы личности. Персоны. Индивиды. Кажется, двойственность части и целого прочно укоренилась в нашем сознании. Когда задумываешься об этом, следующий шаг уже не представляется слишком трудным.
Наш организм – не более чем набор клеток, которые по сути даже не знают друг о друге. И то, что снаружи видится единым невероятно сложным и точно отлаженным механизмом, внутри оказывается всего лишь колониями специализированных одноклеточных существ. До поры до времени они живут, как добрые соседи, даже сотрудничают: чинят свой общий дом, отражают атаки враждебных вирусов и бактерий. Но вот хрупкий биохимический баланс нарушается и былое единство исчезает. Прежние друзья становятся врагами, защитники – агрессорами. Начинается саморазрушение, экспансия, передел территорий: воспаления, аутоиммунные заболевания, рак…
Мне этот диагноз поставили лет пятнадцать назад. Помню слегка смущённое лицо молодого доктора, который, словно извиняясь, сообщил, что при такой стадии жить остаётся не больше года. Теперь вроде бы уже можно сказать, что он ошибся. Но почему же мне кажется, что ошибся я? Снова эта проклятая двойственность.
Тогда кто-то подкинул мне скрин статьи или какую-то ссылку на клинику в Белоруссии. Зачем? Я ведь тогда уже почти смирился. А тут экспериментальная методика, ограниченный набор в группу добровольцев, вероятность успеха до 99%… На них я и купился. На эти проценты. Знать бы заранее, что потом будешь завидовать тому самому оставшемуся одному проценту.
* * *
Меня будит прилёт снаряда. Где-то совсем близко. Лицо присыпает колючими крупинками сухой земли. Я поднимаюсь без страха, хотя вокруг продолжают звучать разрывы и крики. Кажется, нашу позицию накрыли осколочным боеприпасом. Нескольких ребят убило сразу. Но со мной так просто не получится.
В меня можно стрелять. Можно попробовать забросать гранатами или подорвать на мине. Наверное, можно даже протереть через турбину самолётного двигателя и распылить над местностью, хотя этого я пока что не пробовал. В любом случае всё это будет неверным решением. Чем больше ущерба, тем лучше – тем злее я становлюсь. И тем хуже приходится моим врагам. Поэтому я стараюсь сдерживать злобу. Она плохой помощник. И если убийство во гневе становится каким-то звериным поступком, то убийство в радости – просто бесчеловечно. Но я всё ещё человек. Или пока что хочу им быть… Поэтому я спокоен. Пугающе абсолютно убийственно спокоен.
Я просачиваюсь по осыпавшемуся окопу. Перелезаю через тела убитых и раненых бойцов. В их стонах уже не распознать разных голосов. Боль обезличивает. Сначала низводит всех до уровня страдающей плоти. А потом смешивает с землёй. Многим осталось жить не более десяти минут. В лучшем случае смерть придёт с очередным осколком, в худшем – медленно и мучительно – от ран и потери крови. Знают ли они толком, зачем находятся на этой войне? Восстанавливать справедливость. Бороться с преступным режимом. Отстаивать геополитические интересы. Потому что так надо. Просто приказали. Всё это – или слишком общие, или слишком пустые конструкции. Я знаю более простой ответ – чтобы убивать. Я это умею. А они нет. Так пусть сидят и не рыпаются.
Какой-то Вася с осатанелым взглядом вцепился в рукоятку пулемёта. Кем он был раньше? Рисовал картинки? Сидел в офисе и совершал «холодные» звонки? Или работал в доставке? Уже не важно. Главное, что сейчас он здесь, и он боится. А это значит, что он умрёт. Отряд противника уже зашёл в развалины села. Скоро они там окопаются и начнут лупить по нашей опушке из миномёта. Мне нужно оказаться там раньше.
«Не высовывайся», – рычу я на ухо пулемётчику, а сам устремляюсь вперёд. Кусты и развороченные артой деревья будут прикрывать только половину пути. Потом всё, как на ладони – пыльная просёлочная дорога вдоль лесополосы и выжженная плешка. На ней меня уже заметят. С дрона – точно. И какой-нибудь такой же Вася попытается срезать пулемётной очередью. И даже попадёт несколько раз. Если успеет.
Я перемахиваю через последний поваленный и подкопчённый ствол. Теперь впереди только песок и обугленная трава. Автомат всё ещё болтается на ремне, хотя давно стал совершенно бесполезным. Ношу его для вида. По уставу положено. Не помню даже, когда в последний раз стрелял из него. А вот парень на противоположной стороне явно тренировался. Пули проходят в полуметре от меня, выбивая в воздух фонтанчики пыли. Меня уже заметили. Отлично. Тем веселее будет продолжение.
За почерневшими останками полуразрушенной хаты видно движение. Миномётный расчёт уже разворачивает свою адскую машинку. В тёмном проёме соседнего окна притаился пулемётчик. Нужно спешить, пока он не опомнился и не дал возможность своим «побратымам» накрыть нашу позицию.
Я откидываю надоевший автомат в сторону и бросаюсь прямо к этому чёрному прямоугольнику, откуда вскоре должны полететь пули. Машина начинает стучать. Пару раз свинец бьёт в мой броник чуть повыше живота. Больше вражеский Васёк выстрелить не успевает.
Ощущение, как меняется моё тело в ответ на внешние воздействия, наверное, никогда не станет окончательно привычным. Да и вряд ли кто-то постоянно занимается подобным самоконтролем. Мы воспринимаем свой организм, как данность. Это нечто обыденное. Повседневное самоощущение. Нечто не отличимое от нашего собственного я. Целостное самоощущение, нарушаемое лишь в случае болезней или духовных размышлений. Я и моё тело. Но это не мой случай…
То, что секунду назад было внутренними органами, костями, мышцами, кожей, под действием мудрёных биохимических процессов приходит в движение, меняет назначение и форму. Я сжимаюсь и вытягиваюсь. Извиваюсь, как удав. Просачиваюсь, как вода. Вражеский Василёк навряд ли понимает, кто или что оказывается перед ним. Тёмно-кровавые, почти чёрные, тонкие, как волос, и острые, как иглы, длинные усики, словно стрелы, входят в его тело. Теперь я чувствую свежую плоть всеми клеточками. Из специальных межклеточных пузырьков в организм жертвы выбрасываются ферменты. В каждой точке прокола запускается деление клеток. Как гигантское живое корневище я проникаю между органов, растворяю и поглощаю ткани. Экспоненциальный рост буквально разрывает несчастного изнутри. Вряд ли он представлял свою смерть так. Развороченный человек уже через минуту превращается просто в бесформенный кусок мяса. Жадная плотоядная ризома рефлекторно ещё обгладывает эти объедки, продолжая опутывать своими нитями, но я уже теряю к ним интерес. Трапеза продолжается. Впереди новое блюдо.
В поисках питательных веществ раздувшаяся вдвое биомасса несколькими скручивающимися потоками вываливается во двор разрушенного дома. Миномётчики явно не ожидают такой встречи. Командир хватается за свою натовскую эмку, но никакой «ассаулт райфл» сейчас не поможет. Чёрная щупальца уже закручивается вокруг его берца, устремляется вверх, проникая под ткань, сжимается и оставляет без ноги. Солдат с душераздирающим криком валится на землю – прямо в кипящую чёрную лужу, которая продолжает жадно его поглощать.
Через пару минут миномётный расчёт оказывается окончательно подавлен. Я бы даже сказал «потреблён». Посреди вытоптанной площадки остаётся одинокая тренога, пожелтевшие кости и чья-то каска с куском черепной коробки. Насытившись своими жертвами, ризома милостиво возвращает мне моё привычное тело и запускает автофагию – начинает поглощать саму себя, запасая энергию в митохондриях. Белохалатные умники говорили, что у меня теперь их в четыре раза больше нормы. Постепенно я снова ощущаю свои кости, мышцы, кожу…
Я опять смотрю на мир единственной парой человеческих глаз. И вижу тысячи глаз смотрящих на меня. В метрах десяти над головой висит POV-дрон. Совсем не такой, как используют наши ребята или ребята, с которыми мы воюем. Это не какой-нибудь дешёвый одноразовый Китай, а шустрый шестимоторный жук с наклейкой «Пресса». Журналисты, как же… Уж я-то знаю – это соглядатай из Холдинга.
* * *
Всё-таки забавно, во что превратилась современная война. Раньше для тех, кто находился в тылу, это оставалось чем-то тревожным, но всё-таки далёким. Периодически напоминавшим о себе похоронами в соседнем доме или встреченными на улице инвалидами без рук и ног. Но за последнюю сотню лет всё сильно поменялось. Война, прежде звучавшая лишь в рассказах очевидцев и непосредственных участников, закричала о себе в заголовках газет, прогремела в радиосводках информбюро, появилась на экранах телевизоров, и наконец – в смартфонах. У каждого в кармане. Она близкая, карманная, почти безопасная.
Теперь мы знаем о войне куда больше. Мы разбираемся в современных видах вооружения. Мы следим за линией фронта по интерактивным картам. Мы смотрим видео с боевых операций. Мы наблюдаем за войной онлайн. Почти участвуем в ней. По крайне мере, в том смысле, в каком болельщик участвует в футбольном матче. Восполняя эмоциями собственную немощь. А война приносит нам эти эмоции: воодушевление и разочарование, сопереживание и ненависть, волнение и злорадство, боль и радость. СМИ и Сеть давно превратили войну в медиапродукт – в большое реалити-шоу, которое развлекает нас наряду с романтическими комедиями и фильмами ужасов.
В Холдинге быстро это поняли. И пока государственные мужи извлекают из войны свои геополитические гешефты, а ВПК умножает прибыль за счёт производства оружия, наши наниматели выделяют из войны самый ценный, популярный и массовый экстракт – контент.
* * *
«За прошлый год трансляции Холдинга по количеству просмотров суммарно обогнали первую тройку федеральных каналов. Причём это даже с учётом телевещания, не только интернет аудитории…». Голос молодого мужчины в сером костюме звучит очень убедительно, но неприятно, гулко раскатываясь по пустому конференц-залу.
«А в финансовых показателях?» – перебивает какой-то очередной директор, похожий на всех прочих директоров предпенсионного возраста.
«Да… Следующий слайд. Вот. Можно видеть, что мы стабильно растём по направлениям контекстной рекламы и рекламных интеграций. Но в процентном отношении наибольший прорыв сейчас наблюдается в секторе криптовалютных микротранзакций. Как и прогнозировалось, зрители активно откликаются на интерактив, участвуют в сборах на заказной контент…»
Директор брезгливо морщится (кажется, он ещё не утратил этой способности) и пренебрежительно выдавливает из себя:
«Колизей…»
«Ну… – смущается докладчик. – История повторяется».
«Как фарс».
«Это просто жанр, – подключается некий продюсер с фиолетовой дизайнерской шевелюрой. – Давайте без рефлексирующей х**ни. Кто хочет на это смотреть, делал это и без нас. Кто не хочет – не будет и с нами. Мы не навязываем зрителям вкусы, мы удовлетворяем их желания. Если не мы, то кто?»
«Кто-то другой», – улыбается оживившийся докладчик.
«Вот именно. И он заберёт наши бабки. А это мы должны забрать у него бабки, которые были его, а будут нашими!»
«Хорошо. Хорошо, – сдаётся директор. – Закончим со статистикой. Вы собирались рассказать нам о новом продукте».
«Да! – продюсер самодовольно откидывается в кресло и кладёт ноги на стол. – Несмотря на эти ваши ура-победные графики, фокус-группы уже демонстрируют снижение интереса. В следующем месяце мы ещё держим внимание аудитории, а через 2-3 месяца пойдут отписки. С нас тупо переключатся. Уйдут к ушлёпкам с гуро-контентом, которые варят башку в ведре и прочее такое…»
Директор снова морщится.
«Ясно, что это нишевый контент. Ред-румы. Пытки. Нам такое не надо. Мимо целевой аудитории. Сатанизм. Недухоскрепно. Осуждаем. Но и то, что мы не дотягиваем – это факт».
«А причина?» – искренне заинтересовывается мужчина в сером костюме.
«Скучно! Всех за**ало! Бесконечные авианалёты. Ракетные обстрелы. Мясные штурмы. Всё х**ня! 200-300. Статистика…– продюсер испытующе смотрит на собеседников, выдерживая паузу. – В общем, есть у меня один мальчик в сценарном… Витенька. Типа даже писатель настоящий. Так он мне уже давно этой идеей мозг выел. Нам нужен герой. Не толпа. Не масса в касках. Не икра е**ная. А настоящий, с*ка, герой. Которому сопереживать будут. Следить! Болеть!».
«Как Алёша?» – догадывается докладчик.
«Как х*ёша! Алёша твой пукнул и вышел весь. А нужен феномен. Персонаж. Мифический герой. Сверхчеловек! Супер-б**дь-Алёша!»
«Где ж его взять?»
«Создать. Вырастить».
«М?»
«А вот пусть Георгий Михалыч и скажет… Я ж с ним полгода назад спорил насчёт биологического направления. Аж на говно изошёл…»
«Белорусский подрядчик? – директор хмурится. – Неужели всё-таки что-то нахимичили?»
«Нахимичили. Нахимичили! Ещё как! И не какой-нибудь психосинтетический шмурдяк, как у наших западных партнёров. А настоящее, ё*-вашу-мать, биологическое оружие! Такое, что все будут кирпичами срать! А уж как рейтинг попрёт…»
* * *
Тихий солнечный день разливается по палате. Постельное бельё нежно-бежевого цвета с узором из дубовых листочков. Такие же полотенца на спинке кровати. Клетчатый плед в тех же тонах. За приоткрытым окном шумит реликтовый лес. Всё это больше напоминает какой-то загородный пансионат. Если забыть, что вокруг не только природоохранная зона, но и два контура с КПП. На въезде и на всех табличках указано расплывчатое «Центр рекреационной биологии», но, очевидно, это тоже конспирация, ведь я здесь единственный отдыхающий. Или пациент. Не знаю, что будет точнее.
Весь персонал так мило мне улыбается, но между собой вполголоса называет это место «комплекс» и часто надолго скрывается где-то. Не удивлюсь, если под трёхэтажными корпусами с милыми мозаиками на фасадах находится ещё пять уровней подземных коммуникаций. О них свидетельствовали многочисленные вентиляционные «будочки», разбросанные по территории. Хотя они могли быть и частью банального бомбоубежища, которые обустраивались во времена Союза на всех подобных объектах. Никаких секретных входов я в итоге так и не нашёл. Впрочем, и не искал. Тогда меня волновал лишь мой диагноз. А словоохотливый главный врач Валерий Семёнович (его фамилия неизвестна мне до сих пор) с удовольствием знакомил меня с тонкостями работы иммунитета, внутренним устройством клеток и особенностями их деления.
Наверное, это единственный сотрудник, чья улыбка была совершенно искренней, а циничный медицинский юмор отдавал добродушной заботой. Ещё издали завидев мою фигуру, шоркающую по парковой дорожке, он громко выкрикивал: «Вот и наше злокачественное новообразование!», а потом, поравнявшись, с силой хлопал меня по плечу «Метастазируем потихоньку? Ну-ну…». И хотя от этих шуток становилось почти так же тошно, как от курса химиотерапии, я улыбался в ответ.
В те дни, я был идеальным пациентом. Я был готов на всё. Болезненные уколы, после которых невозможно спать. Таблетки, которые в тебя запихивают горстями, кажется, уже вместо еды. Часовые просвечивания на томографе. Бесконечные анализы, ставшие практически ежедневными. За такой больничной рутиной обычно хорошо замечаешь мелочи. Новые таблетки. Сестра набирает шприц из другой ампулы. Добрый доктор с радостью рассказывает об изменении стратегии терапии. И до поры до времени ему веришь, а потом…
Момент истины настаёт после обеда. Я давно привык, что на моих руках и ногах появляются синяки. Обычная история. Но на этот раз под кожей словно крутится тонкий чёрный волосок. Зову дежурную сестру. Та придирчиво всматривается, больно жмёт кожу на руке холодными пальцами. Потом идёт на пост, снимает трубку со старого телефонного аппарата, звонит Валерию Семёновичу. Разговор будничный, неинформативный, но по отдельным ноткам голоса понятно – случилось что-то важное.
Главврач появляется в моей палате буквально через десять минут. Долго мой загадочный синяк не осматривает, бросает взгляд на меня. Наверное, я кажусь испуганным, потому что доктор сразу отпускает мою руку и бормочет: «Ничего… Это нормально. Нормально». Меня не особенно успокаивает, и он видит это. Какое-то время Валерий Семёнович придумывает, что сказать, изобретает формулировки, решается… Ему бы популяризатором науки быть, а не это всё.
«Это опухоль?» – сдавленно спрашиваю я.
«Опухоль, – добродушно кивает доктор. – Ваша ненаглядная».
«Значит… Всё? Конец?»
«Ну, дружочек… Всё… Я бы сказал – всё только начинается, – он хитро улыбается. – Вы же у нас феномен. Вон как хорошо себя чувствуете. На обеде даже добавки просили».
На удивление, я и правда чувствую себя очень хорошо. Наверное, максимально хорошо с тех пор, как здесь оказался.
«А вы побледнели-то чего? Помирать собрались что ли? Это зря. Смерть – это последнее, чего вам теперь нужно бояться. Да и всем нам…».
Валерий Семёнович удовлетворённо кивает и продолжает улыбаться.
* * *
Сейчас я вспоминаю доброго доктора с благодарностью. Я лежу посреди пшеничного поля, раскинув руки между высохших колосьев, и улыбаюсь, прямо как он. Мои глаза неподвижно смотрят вверх, и в них отражается вечное голубое небо. Где же это было? У Толстого? Или в преданиях о Тенгри? Может у обоих сразу? Может… Ведь что-то неосязаемое пронизывает загадочную культурную субстанцию. Так же как моя ризома сейчас прорастает через всё это поле. Я уже и сам прирос к этой чужой и одновременно родной земле. Не могу встать. Да и не хочу. С трудом отрываю руку от грунта, раскрываю ладонь, в которой что-то крутится и щекочет. На воспалённой припухшей коже раскрывается глаз. Зелёный. С чёрными острыми ресничками. «Не шали! Скучно… Но надо уметь наслаждаться этой тишиной. Скоро она закончится. Скоро поохотимся». Забавно смотреть на себя со стороны. Такому сэлфи позавидует любой блогер. Всё поле, вся эта пшеница – мои глаза и уши. Я колышусь на ветру, я слышу крики птиц, я ощущаю мельчайшие вибрации… Полёвки копошатся в траве. Ёж протопал по лесной опушке. А это… Уже трудно не заметить. На грунтовку вдоль поля выезжает парочка «брэдли». Мехводы жмутся ближе к лесу – боятся мин. Ну, это зря. Холдинг по своим каналам согласовал с вояками, чтобы участок не минировался. Мы же тут кино снимаем. Вот уже и шестикрылый «серафим» с камерой висит в воздухе.
Незаметно БМП наезжает в траве на неприметный грибок-дождевик. Тот лопается, как гнойный прыщ, выбрасывая на стальное брюхо машины чёрную вязкую жидкость. Цель захвачена, хотя ещё не ощутила этого. Тонкие и прочные нити ризомы тянутся с каждой травинки и стебелька, выходят из-под земли, наматываются на колёса, ползут по броне. Благодаря генам, позаимствованным у паука, порвать эти путы будет очень сложно. Двигателям становится всё труднее прокручиваться. Они издают предсмертный стон и, наконец, глохнут. Тонкие мышечные волокна внутри каждой нитки синхронно натягиваются, буквально вжимая бронетранспортёры в грунт. Внутри каждого по шесть человек. Они выскакивают с оружием наизготовку. Озираются, пока ещё не соображая, что происходит. Наступает время обеда.
Кто-то решает, что на машину попала маскировочная сетка, пытается снять её рукой. Это его последняя ошибка. Ощутив вкусную человеческую плоть, ризома сразу же устремляется к ней. Прокалывает кожу, раздвигает мясо, проникает в капилляры, сосуды, вены… Кровеносная система – это готовый маршрут. Прорастать в человеческое тело быстрее всего через неё. От скачкообразного роста давления лицо бойца багровеет. Из носа, глаз, ушей идёт кровь. Ему пытаются оказать помощь, волокут в сторону от замершего «бредли», укладывают на траву, но только теряют время. Их товарищ переваривается изнутри. Теперь это просто бомба замедленного действия. По всему его телу из-под кожи, прямо через камуфляжную ткань проступают твёрдые чёрные иглы. Ещё минута, и он, продолжая агонизировать и истекать кровью, ощетинивается ими, как ёж. Стенки клеток разрушаются. Ткани переполняются жидкостью. Внутреннее давление повышается до предела. Туловище, ставшее уже полой оболочкой, разрывается с громким чвяканием. Шипы разлетаются во все стороны.
Под рой смертоносных жал попадают трое ближайших солдат. Они стараются закрыться руками. Падают на землю. Пытаются кричать. Но всё уже бесполезно. У них уже нет ни рта, ни глаз – лица превратились в сплошную воспалённую язву, вздувающуюся кровавыми волдырями.
Забыв о «побратымах», остальные бросаются наутёк. Шестеро – дальше по дороге, двое – прямо через поле. Моим человеческим глазам не видно бегущих, но сейчас я чувствую каждый их шаг. Ощущаю ужас, источаемый их телами. «Идите ко мне, мои бандерлоги…». Спасаясь от неведомой угрозы, первая группа хочет укрыться в лесополосе. Зря… Трава словно становится гуще и жёстче. Тонкие длинные стебли бьют по ногам напуганных людей, рассекают их в кровь, опутывают, тянут вниз. Один боец падает и прямо на глазах товарищей острая трава сечёт его со всех сторон, разрубает на части, в фарш, втягивает в себя. И вот он уже просто компост. Просто земля. Остальных окончательно накрывает паника. Командир матерится, срываясь на визгливый истеричный крик. Слышна хаотичная пальба. Куда? По кому? Как глупо. Они не способны ничего сделать, но всё равно цепляются за жизнь.
Получив энергию для роста, ризома активизируется. Чёрные нити вырастают из стеблей выше человеческого роста, тянутся к небу, струятся и колышутся, будто в восходящем потоке воздуха. Теперь я ничего не увидел бы, даже находясь рядом, но я знаю, что творится в этом клубке. Микроскопические корешки скручиваются и утолщаются, сжимаются, образуют непроницаемый плотный кокон вокруг своих жертв. Сложно сказать, что становится причиной смерти: удушение или пищеварительный фермент, заживо растворяющий плоть. Говорят, мозг живёт ещё около 9 минут, а значит, они ощущают, что с ними происходит. Но этот персональный ад длится недолго. Очень скоро ризома добирается и до мозга. Она любит доедать всё, оставляя лишь кости. «Тщательно пережёвывая пищу, ты помогаешь обществу… Обществу чистых тарелок». Я невольно улыбаюсь, вспоминая, как Валерий Семёныч шутил о том, что я люблю брать в столовой добавку. Теперь же моя добавка сама бежит ко мне.
Двое в полной боевой экипировке опрометью несутся через поле. Счастливые. После увиденного их уже не страшат ни мины, ни возможно притаившийся снайпер, ни оператор дрона-камикадзе. Всё это уже воспринимается, как избавление – они видели смерть, как она есть. Но она всё ещё рядом. Ближе, чем кажется. Чёрное корневище уже начало сжиматься к центру. Объём биомассы под поверхностью растёт. Поле под ногами бойцов ходит ходуном. Первый запинается за выгнувшуюся дугой щупальцу, падает в рыхлый чернозём, хотя это уже не совсем земля. Вздымаясь, она мгновенно накрывает его, словно одеялом, сжимает, выгибает в обратную сторону, ломает пополам и начинает поглощать. Физиономия застывает в предсмертной гримасе из смеси боли и ужаса. На месте глаз и рта из окровавленного черепа вылезают и извиваются чёрные черви. Плоть на груди распадается, обнажая поломанные давлением рёбра. Живот проваливается внутрь, открывая позвоночник, потому что от внутренностей тоже практически ничего не осталось. Лишь сухой остов того, что минуту назад было человеком.