От Онеги до Непрядвы

«И приидоша князи белозерстии, крепцы суще и мужествени на брань, съ воинствы своими: князь Федоръ Семеновичь, князь Семенъ Михайловичь, князь Андрей Кемский, князь Глебъ Каргопольский и Цыдонский; приидоша же и Андомскиа князи…»

«Сказание о Мамаевом побоище».

Пролог.

Поздняя осень обдувает холодным ветром славный город Геную, столицу республики святого Георгия, гоняет туда-сюда опавшие листья, закручивает небольшие пыльные смерчи. Прохожие кутаются в плащи и накидки, стараясь поскорей укрыться от промозглой осенней погоды, погреться у камина или жаровни. Но хорошо защищают от ветра стены палаццо Дукале, дворце-резиденции дожей, правителей республики, а внутри пылают дрова в камине, пышут теплом жаровни с багровыми углями в кабинете дожа. Двое у камина попивают подогретое вино из дорогих стеклянных кубков и ведут неспешную беседу, кутаясь, однако, в меховые накидки. Один в красном шелковом облачении, с четырехконечным крестом на золотой цепи – кардинал*, архиепарх-митрополит Генуи, второй в богатом мирском костюме – дож Доменико Фрегосо. Если присмотреться внимательно, то станет видна наигранность их спокойной неторопливости, ведь оба испытывают некую озабоченность, да и неспроста. Уж очень неспокойный на дворе год – 1377 от Рождества Христова. Борьба вокруг святого престола дошла до того, что на данный момент целых два папы проклинают друг друга, и каждый требует признать истинным именно его. А война республики святого Георгия и республики святого Марка, Венеции, вступает в решающую фазу. И папская курия*, и республика близки к истощению финансов, поэтому срочно необходимо изыскать дополнительные ресурсы.

– Как Вы считаете, монсеньор, верно ли докладывают наши агенты, в частности негоциант Некоматто из Таны*, что в случае получения возможности вести торговлю напрямую с северными варварами, минуя московитов, наши прибыли станут поистине огромными?

– О да, мессир Доменико, полагаю, что сие возможно, однако, не только о мирском надлежит нам заботиться. Приведение схизматов* московитов в лоно католической церкви – вот наша первостепенная задача на Востоке. Литва уже вот-вот примет крещение из рук легатов святого престола, а там должна наступить и очередь Руси, Московского и других герцогств.

– Тем не менее, насколько мне известно, на Руси никто не горит желанием претворить в жизнь эти смелые проекты, более того, – дож слегка коснулся набалдашником трости медного гонга, висящего рядом. Мелодичный звон разнесся по палаццо, и расторопный слуга тут же возник у стола, поменяв кувшин с вином на более подогретый.

– Так вот, – продолжил сеньор Доменико, – все знают об ослином упорстве русичей в вопросах веры, а их князья и купцы вовсе не намерены давать нам свободу торговли на севере их страны.

– О, мессир Доменико, против варваров должно действовать именно варварскими методами, а лучше всего это сделают другие варвары.

Вы в курсе о работе нашей агентуры с этим дикарем из Орды, Мамаем*, кажется?

– Безусловно, монсеньор, тем более, что с ним работают и наши агенты. Дикарю нужно много золота, чтобы нанять войско и завоевать всю Русь. Дело в том, что у себя в Орде он не может стать ханом, так как не принадлежит к правящей династии. А на Руси он мечтает создать для себя еще одну Орду. Сейчас, чтобы получить средства на войну, он обещает нам многое, считайте, всё. Но вот как он заговорит, если, получив помощь, завоюет Русь? Дикарь – он и есть дикарь, для него не существует понятий чести, поэтому надо бы заранее принять меры…

– Ну пока он воюет на Руси, ибо завоевать ее отнюдь не просто, мы надавим на Литву, окрестим ее и сможем пугать Мамая союзом Литвы, Польши, Венгрии и Ордена. Да и в Сарае не весьма доброжелательно отнесутся к потере русского улуса. Так что Мамаева Орда будет между молотом и наковальней. Ему придется выполнить договор с нами.

– А Вы, монсеньор, слышали об этом новом оружии, стреляющем с грохотом и дымом?

– Ну конечно, мессир, святой престол всегда в курсе всех военных новинок. Правда, это оружие весьма ненадежно, поэтому мы с Вами выберем старое и проверенное оружие – золото. Да, звон ваших лир* будет поубедительнее грохота этих бомбард*! – воскликнул кардинал, потирая руки и залпом допив свой кубок.

– Но, монсеньор, республика сейчас испытывает определенные трудности с финансами, вы же знаете, война…

– О, не волнуйтесь, мессир, определенное участие в финансировании этой операции примет и святой престол. Главное, что требуется от республики – это немедленное снаряжение нескольких боевых галер для доставки золота в Тану. Это должны быть лучшие корабли с отборными экипажами, чтобы гарантированно доставить…

– Разумеется, монсеньор, мы отправим корабли как только нужная сумма будет в наших сундуках, невзирая на зимние штормы.

Мессир Доменико встал и, подойдя к кардиналу, склонил голову.

– Благословите, святой отец.

– Благословляю, сын мой! – торжественно произнес кардинал, осеняя голову дожа крестом, – и прошу объявить, что в случае успеха всем участникам этой сложной операции будут отпущены все грехи!

– Амен! – подытожил дож.

А на Руси в это время – зима, морозы сковали реки и озера, превратив их в отличные дороги, по которым так легко мчаться на тройке добрых коней! А красота-то какая! Могучие деревья как серебряной чеканкой украшены инеем, снег играет на солнце как бриллиант, ели под снежными шапками – как боярыни в дорогих уборах, под белым покрывалом скрыты ухабы, валежник, болотина. На закате вечерняя заря дивно красит всё в розовый по синему цвет. Все краски на снежном фоне смотрятся ярче, насыщеннее. По замерзшим руслам рек и речушек, срезая путь и по краям болот, идут санные обозы, громко скрипят полозья, пар валит от коней, тянущих груженые сани. Возчики в тулупах, сидя на возах или шагая для разминки или сугрева рядом с возами, довольны – хорош зимний путь.

На берегу Плещеева озера, в Переяславле-Залесском, в старейшем Никитском монастыре, в натопленной келье беседуют двое. Один –невысокий, в простом подряснике, однако на груди его на золотой цепи – роскошная пангия*, символ высшей церковной власти. Второй – в таком же простом подряснике, высокий, поджарый и, судя по запястьям рук, владеющий немалой силой. На его груди – серебряный пастырский крест.

– Знаю, о чем задумался ты, брате Сергие, – наконец нарушает тишину митрополит киевский и всея Руси Алексий. Он говорит с усилием, видно, что он очень стар и, пожалуй, не совсем здоров, однако, привычным усилием воли заставляет себя подавить слабость ради важного разговора, – но об этом – после. Сей же час будем говорить о насущном. Ведомо, что фряги* Мамаю дают злато, много злата, дабы он с нанятым войском поработил Русь и основал тут свою, Мамаеву Орду.

– А взамен оный Мамай дозволит фрягам торговать в завоеванных землях как хотят и чем хотят, так, отче? – продолжил Сергий, игумен Троицкой обители под Радонежем.

– Истинно так. Мамай завоюет Русь, но война его ослабит так, что Залесскую Русь тут же захватит Литва, в которой вот-вот победят католики, – продолжает Алексий.

– Сие будет концом Православия и языка русского, концом Руси, – сурово подытожил Сергий.

– Потому надлежит тебе, брате, принять на себя труды особые, кои сейчас я несу на плечах своих. Сохраним Веру – сохраним Русь, – подытожил Алексий твердо.

– Пока жив – не оставлю дела наши, ибо это и есть наш крест. Фряги и так в донском улусе у Мамая как у себя в дому хозяйничают. Три лета тому назад некий фрязин Лука* на ладье поднялся по Дону, переволокся в Волгу, вышел в море Хвалынское и там торговал да грабил. Потом надумал с добром награбленным в обрат идти, да нарвался на ушкуйников новгородских, а те живо растолковали фрязину, что не его тут места. Жив остался и в Тану пешим ходом пришел.

– Вот и от шильников да ухорезов новгородских польза, – слабо усмехнулся Алексий.

– Пришел, – продолжил Сергий, – да каменья самоцветные припрятанные принес и поведал своим, что и торговать, и разбойничать в тех краях прибыльно. И это лыко им в строку, чтобы Мамаю помочь. Потому, отче, правы мы с тобой были, когда вельяминовскому отцу Герасиму поручили с Иваном Вельяминовым* в Орду ехать и уши тамо открытыми держать.

– Были от него вести, что Иван в чести у Мамая, что Мамай ему при своей власти московское тысяцкое* обещал. Только, мыслю я, быть ему при Мамае на Москве тысяцким, в холопском звании*, – задумчиво произнес Алексий. Потом кивнул на кувшин на столе:

– Налей-ка, брате, по чарочке, там настой на меду целебный. Стар я, силы подкрепляю напитком сим. И себе налей, выпьем за наше дело.

Сергий приподнялся и, взявшись за кувшин, наполнил стоявшие на столе две серебряные чары.

– Ну, брате, позвоним чашами! – торжественно произнес Алексий. Чаши звякнули, соприкоснувшись краями…и о, чудо! Не два смиренных служителя Церкви – два воина Бог знает в каком поколении сидели за столом прямо и смотрели твердо. Ибо оба – и митрополит Алексий, и игумен Сергий, были из старинных боярских родов*, а боярин, муж бо ярый, прежде всего – воин. И отцы их также как воинов с пяти лет воспитывали, учили всякой воинской премудрости. Вот и взыграла вдруг кровь, проснулась воинская составляющая их воспитания. Выпили , поставили чаши на стол.

– Благослови, отче, продолжать труд твой, – Сергий опустился на колени перед предстоятелем русской церкви.

– Благословение Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа на рабе Божии Сергии всегда, ныне и присно и во веки веком. Аминь, – произнес Алексий, перекрестив Сергия.

Они еще долго сидели, попивая нехмельной мед и обсуждая детали противостояния католической ереси. Именно в этой келье затерянного среди заснеженных лесов монастыря ковался сейчас меч, коему суждено погубить тех, кто придет с мечом на Русь.

Слова, отмеченные звездочкой.

Кардинал – высший церковный титул в католической церкви, выше только папа римский.

Папская курия – главный административный орган Святого Престола и Ватикана и один из основных в Католической церкви.

Тана – город-колония генуэзцев в районе современного города Азов.

Схизматы – это верующие, отколовшиеся от основной церкви из-за разногласий в обрядах или толковании священных текстов. Католики считали схизматами Православных, хотя по факту откололись от Вселенской церкви как раз они.

Мамай – беклярбек и темник Золотой Орды. С 1361 по 1380 год, в период «Великой замятни» (длительной междоусобной войны в Золотой Орде), от имени марионеточных ханов из династии Батуидов управлял западной частью (временами также столицей) Золотой Орды – Мамаевой Ордой.

Лира – денежная единица в Генуэзской республике.

Бомбарда – самое первое огнестрельное орудие в Европе.

Пангия – часть архиерейского облачения, небольшая икона, носимая на груди.  На архиерейских панагиях чаще всего бывает изображена Пречистая Богородица.

Фряги – итальянцы, здесь – генуэзцы.

Фрязин Лука – Лукино Тариго.В 1374 г., выйдя из генуэзской колонии Кафы (современная Феодосия) на небольшой галере (фусте), он пересек Азовское море, достиг Таны (Азов), а затем поднялся вверх по реке Дон. По суше, в самом узком месте между двумя реками, его люди перетащили волоком судно на Волгу, по течению которой спустились вниз до Каспийского моря. Выйдя в море, они «увидели там много кораблей», занявшись торговлей и пиратством.

Иван Вельяминов – сын последнего тысяцкого Москвы. Он не получил звания своего отца. Обидевшись и задумав сохранить звание тысяцкого, с купцом Некоматом в 1375 году бежал в Тверь, чтобы помочь получить Тверскому князю Михаилу Александровичу ханский ярлык на Владимирское великое княжение. Московское войско осадило Тверь, и Михаил Александрович вынужден был сдаться, согласившись на все жесткие условия Московского князя. Иван Вельяминов в это время был в Орде, где и остался. В 1378 году, после возвращения Некомата, Иван Вельяминов попытался тайно вернуться в Тверь, но был схвачен в Серпухове, и оба были казнены 30 августа 1379 года на Кучковом поле в Москве, несмотря на то, что род Вельяминовых был одним из богатейших и знатнейших – великий князь называл отца Ивана Васильевича своим дядей. В Московском государстве это была первая публичная казнь.

Тысяцкий – должностное лицо княжеской администрации в городах. Первоначально тысяцкий был военным руководителем городского ополчения («тысячи»), которому подчинялись десять сотских. В дальнейшем наряду с военными функциями в руках тысяцких сосредотачивались полномочия по отдельным областям городского управления (городской суд, административный контроль в сфере торговли).

Холоп – несвободное население в Киевской, Удельной Руси и Русском государстве. По правовому положению холопы приближались к рабам. Зависимых людей их господа могли продавать, покупать, дарить, передавать по наследству или отдавать дочерям в качестве приданого. В отличие от податных слоёв населения, холопы не платили подати. Холопы делились на две категории: – страдные люди – ремесленники и хлебопашцы, работающие на господина и приказные люди – слуги, ключники, тиуны (управляющие), представители сельской администрации и т.п..

…Из старинных боярских родов – Алексий, в миру Елевферий, родился в 1292 году (по другим данным, 1304) в Москве в семье боярина Феодора Бяконта, выходца из Черниговского княжества; – Сергий, в миру Варфоломей – сын знатного ростовского боярина Кирилла.

Глава 1.

Смеркалось, грохот битвы стихал, время от времени со стороны Вожи-реки* в сторону обоза выносились всадники, одиночные и группами, с ошалевшими глазами, на скаку хватали бурдюки с питьем, сдергивали с костров жарившееся для них мясо и галопом неслись дальше, в наступающую ночь, уходя от погони. Редко кто спешивался, чтобы прихватить что-то ценное или подсадить в седло жену или просто какую-то бабу, видимо, свою или убитого знакомца. Ибо это был разгром, полный разгром. Не было видно ни мурз, ни тысячников, все полегли, когда страшный вал московско-рязанской бронированной конницы рухнул на рысивших воинов Орды, у которых после переправы просто не хватило места для разгона в атаку. Вот и шли рысью, пуская почти безполезные стрелы, когда урусы* сомкнутым строем ударили в копья, опрокинули назад на берег и в саму Вожу и, бросив копья с наколотыми воинами, принялись рубить скученный тумен*. Задние урусы ловко вскакивали на седла и стоя пускали стрелы в гущу врага. Конечно, воины Орды были не дети, урусы тоже несли потери, но все равно это был разгром. Погибли знатные мурзы – Хазибей, Кавергуй, Карабулук, Кострук и сам Бегич, которому Мамай и поручил нагнать страху на урусов. Потому и уносились выжившие в степь, нахлестывая коней и надеясь на ночную тьму.

В обозе никто не спал. Кто мог – бежали к запасным табунам, которые должны были пастись поблизости, но большая их часть была спугнута табунщиками и беглецами и уходила в степь, так что разжиться конем было непросто. Выпрягали коней из арб и телег, садились верхом и тоже уходили. Некоторые решились спасаться даже пешком, ибо судили по себе: – уж они бы после победы не просто перебили всех урусов, а запытали бы до смерти. Того же ждали и для себя.

Отец Герасим выбрался из-под арбы, где благоразумно пережидал бегство разбитого Бегичева войска. Шальные с перепугу ордынцы, увидев в своем обозе русского попа, могли и рубануть походя. Тогда все усилия, приложенные отцом Герасимом пошли бы насмарку. Чего только стоило втереться к фрягам в доверие и прикинуться согласным пока тайно перейти в католичество, а ведь это было даже не половина дела. Надо было подвести своего господина, знатнейшего московского (увы, бывшего московского) боярина Ивана Вельяминова к мысли о необходимости сообщить в Москву о кознях католиков. Правда, Иван, сразу уразумев, чем грозит всей Руси, а не только Москве, победа Мамая, а затем Рима, сам отправил своего домашнего священника на Русь с войском Бегича, что тоже было непросто обставить. Но тут помог Сарский епископ* Матвей, подсказавший верное решение. В набег с Бегичем шли две сотни донских бродников – людей русского языка и Православной Веры, в основном таких же русичей. Бродники еще со времен Батыя служили Орде, охраняя броды через Дон и другие реки, а заодно – западную границу Орды. Им разрешалось заводить семьи, иметь скот и огороды. Они сами выбирали себе сотников, а вот тысячниками были уже ордынцы. Иногда они ходили в походы вместе с ордынцами, но после начала междоусобицы в Орде стали уклоняться от участия в них, ибо оставлять дома и семьи стало опасно. Кое-кто уже переправил семьи на Русь, некоторые и вовсе мечтали насовсем туда уйти. Таких ордынцы и называли казаками – людьми, ушедшими от своего народа. Епископ пользовался у бродников большим уважением, и отказать ему не посмели бы. Он и нашел таких, кто собирался уйти на службу на Русь, аж две сотни. Выбрал для такого дела троих родичей, свел их с отцом Герасимом и приказал делать все, что он прикажет. Так и попал отец Герасим в ватагу бродников в качестве травника, умеющего лечить раны. Сказать по правде, не силен он был в лекарском деле, но для солидности бродники выдали ему кожаный мешок с сушеными травами, острый маленький ножик и щипцы для вытаскивания наконечников стрел. Весь путь до Вожи эти трое бродников ехали рядом с его арбой. Старшой в этой тройке, которого звали Никон Савич, далеко не молодой уже воин, лет так около шестидесяти, пользовался в ватаге большим авторитетом, даже их сотник всегда с ним советовался, а другой сотник прислушивался. Второй – его сын Андрей, со странным прозвищем Княжич, матерый вояка тридцати годов, и третий – братан* Андрея, сыновец* Никона Даниил прозвищем Чур, самый молодой, чуть старше двадцати, но по ухваткам судя отнюдь не новичок. Надо сказать, что без их помощи и защиты отец Герасим наверно и не доехал бы до Вожи, ибо нынешние ордынцы, очерствевшие в беззакониях, скорей всего не посчитали бы нужным соблюдать древние повеления ханов не трогать священников, а просто убили бы его, предварительно ограбив. Однако, связываться с бродниками им явно не хотелось, поскольку при всех равных условиях бродники были куда здоровее ордынцев, а, значит, могли дальше метнуть сулицу, имели более тугие луки и более длинные копья, а их сабли в более длинных и сильных руках могли развалить противника наполы*. Да и кони у бродников были выше и сильнее. Так что путь от ставки Мамая до Вожи-реки отец Герасим проделал безопасно и даже с комфортом, поскольку к верховой езде был не очень привычен, вот и посадили его на обозную арбу. Тряско, скрипуче, пыльно, но все-таки не пехом и не верхом. Бродники ехали рядом и распевали свои протяжные песни:

– По крутым горам по диким степям

Между трёх дорог,

Между Сарайской, другой Рязанской,

Третьей славной Киевской

Он проезживал вот, наш Добрынюшка,

Сваво коня доброго…

Отец Герасим дивился: – на Руси про старых богатырей народ почти позабыл, а тут простые люди помнили! Правда, не былинным был распев, а степным, с подголосками, но ведь помнили же! Дивно это было хорошо начитанному ( а разве взяли бы Вельяминовы неграмотного в домовую церковь?) священнику.

Перед битвой Никон прискакал и строго наказал отцу Герасиму никуда из обоза не отлучаться, а укрыться поблизости от арб обоза бродников и ждать. На недоуменный вопрос сурово ответил:

– Побьют ныне ордынцев, как Бог свят – побьют. Полки у русичей изрядные, да и сам князь великий тут. Ну а мы поможем чем можем, – поднял коня на дыбы, крутанулся на месте и умчался в сторону войска, откуда уже начал нарастать шум боя.

И теперь, выбравшись из своего укрытия, отец Герасим гадал – когда же объявятся бродники и с какими вестями. Когда стемнело, он поджег заранее приготовленные дрова от головни недальнего покинутого костра, и тут, как по сигналу, из темноты мягко, без стука копыт, выехали трое всадников.

– О, вот это любо, отче. Костер нам в самый раз будет, – добродушно проворчал Никон, спешиваясь и привязывая коня к арбе. Следом спешились и Андрей с Даниилом. Сняли с коня рогожный куль, из которого капнула кровь, отчего отец Герасим испуганно дернулся.

– Да конина там, не робей, отче. Махан* свежий, сейчас жарить будем, а то с утра не евши-не пивши. Чур! – позвал Никон. Даниил понятливо кивнул и исчез в темноте. Андрей вытащил из куля кусок мяса и начал резать его на тонкие ломти, насаживать их на прут и прилаживать над огнем. Вскоре из темноты вынырнул Чур, неся под мышкой бурдюк, а на плече – мешок. Подойдя, положил все на траву у костра. На вопросительный взгляд Никона пояснил:

– Айран* тут. Ни кумыса, ни бузы не нашел. В мешке – лепешки и сыр.

– Ну добро, – кивнул Никон, – Андрей, как мясо?

– Готово, бачко*, доставайте лепехи, – и когда Чур разложил четыре лепешки, Андрей ножом стал снимать на них мясо с прутьев.

– Благодарствую, люди добрые, – подал голос отец Герасим, – я не ем конину, мне бы сыру чуток.

– Бери, отче, – Чур великодушно вынул из мешка половину круга сыра и подал священнику, – кушай вволю, вроде в пути пост не надоть соблюдать.

– Так, сыне, однако, и усердствовать не стоит. Заморил червячка – и слава Богу.

– Ну тогда, отче, благослови трапезу нашу, – попросил Никон. Отец Герасим встал и прочитал Исусову молитву, бродники ответили:

– Аминь. Благословите покушать.

– Бог благословит.

После этого первым откусил лепешку с мясом Никон, а затем принялись за еду и остальные, запивая ее айраном, налитым в деревянную миску, поскольку чашек или кружек не было, а чарки, бывшие у каждого бродника, на такое питье не годились. Когда поздний ужин был закончен, Никон объяснил план дальнейших действий.

– Ну вот, завтра поутру русичи переправятся на этот берег и заберут обоз. Добычи тут, почитай, никакой и нет, в набег шли, так что окромя ясырей* брать нечего. Табуны все угнаны или разбежались, а в арбах да телегах только снедь да одёжа запасная. Ну сколько-то справы воинской есть, стрел много. Так что дуван дуванить* недолго будут. Наше дело, робята, отца Герасима какому ни есть воеводе сдать, а самим поблизости держаться, пока до больших воевод не дойдет. Там уж все и поведаем.

– А что, сыне, – обратился священник к Никону, – неужто и вправду помогали вы русичам?

– А то! – гордо ответил тот, – как только русичи в напуск пошли, наши две сотни, кои ордынцами были в передние ряды поставлены, во всю прыть конскую в стороны прыснули, да еще и из луков по орде вдарили. А потом панику навели, стали кричать по-татарски, что окружают нас. Ну тут ордынцы и перепали, струсили. Не тот батыр ныне пошел в Орде!

– А где ваши сотни-то?

– Так кто куда, отче. Не всем любо на Москву идти. Кто до Рязани решил податься, кто в Новгород, а кто и в Хлынов городок, не слыхал про такой?

– Как не слыхать! Живут тамо самые отпетые ухорезы из ушкуйников*, коим и Новгород не указ. Так что, окромя вас, боле никто Москве и не пожелал служить?

– Пожелали, поболе полусотни сабель, – вставил Андрей, – ну и мы трое с тобой, отче. Только та полусотня на том берегу осталась. Мыслю, они поутру первые сюда и прискачут.

– А до утра недолго и осталось, давайте спать-почивать, робята, день назавтра долгий да хлопотный будет, – подвел под разговором черту Никон, – спите, я первую стражу сам постою. Ангела-хранителя вам в сон.

Отец Герасим, пробормотав молитву, улегся под арбу, завернувшись в ордынский тулуп, а Андрей с Даниилом завернулись в мохнатые плащи-бурки* из войлока, которые переняли у жителей предгорий Кавказа, и также улеглись. Никон, также в бурке, встал спиной к костру, оперся на пику и замер неподвижно.

Проснулся отец Герасим от того, что лицо и борода намокли от росы и тумана так, как будто на него водой плеснули. Обтерся рукавом подрясника, осмотрелся и ничего не увидел: – густой белый туман был так плотен, что в пяти шагах ничего не было видно. Стоящий в дозоре Андрей, увидев, что священник проснулся, спросил:

– Чего, отче, не спится?

– Так, вишь, намочило всего, аки в воды ввергли мя…

– Ништо, солнышко встает – высушит. А коли уж не спишь, так отломай от арбы сухую деревяху какую, да огонь разведи. Поджарим махан, да поснедаем, а то день долгий да хлопотный будет, и чем накормят, али вовсе не будут кормить – неведомо. Бачко с Чуром нехай просыпаются, потыркай Чура.

– А пошто, скажи, Андрей, ты батюшку своего эдак зовешь – бачко, аки татарина? Звал бы батькой что ли…

– Э-э-э нет, батько – нам всем отец, атаман. А бачко – это родной батюшко. От прадедов так заведено, не нам рушить обычай.

– А кто у вас атаман ныне?

– Походный у нас первый сотник Владко Бука, ты его видел.

– А отец твой пошто не атаман?

– Не, он…

– Сынку, пошто гутаришь* громко, будишь ни свет, ни заря? – раздался из-под бурки голос Никона.