У любви препятствий нет

В молодости Сергея Лебедева постоянно огорчал его низкий рост. Он печалился, когда мальчишки младше его дружили с девчонками. Водили их в парк и кино. Он же не мог ни одну ему понравившуюся девчонку пригласить ввиду того, что они поголовно были выше его. И для них он был обыкновенным малявкой с приятным лицом и взбалмошным характером. И самое обидное, что мать, отец и старшая сестра были чуть выше среднего роста.

«Его бог обидел ростом за неуспеваемость и хулиганство, но наделил симпатичной мордашкой», – так говорила всегда и везде Ольга Ульянова, – воображавшаяся из себя всезнающую девчонку, жившую с Серёжкой на одной площадке. Сейчас ему пятьдесят лет, и он давно уже не заводит будильник, а просыпается вовремя по своим биологическим часам, которые его никогда не подводят. Он не имеет ни первого, ни второго списка в своём трудовом стаже и, невзирая на это, находясь не на пенсии, хоть официально нигде не работая, – деньги на коммунальные оплаты и себе на хлеб находил. Но наступили времена, когда жизнь зашла в тупик. Опустел холодильник, как и опустел стол, где хранились сухие продукты. А живности давно уже никакой не бегало во дворе, так как ухаживать за ней некому. Валяясь на диване, он размышлял о своей жизни и вспоминал счастливые года юности. Он никогда не говорит, что его жизнь молодая закончилась. Нет, она только у него начинается. Только эта жизнь больше отдана содержательной рассудительности и непременно новым встречам, и знакомствам. Он не бьёт тревоги, что в жизни много упустил. Нет, он по мере сложившейся ситуации старается иногда возвратиться в ту жизнь, и восполнить, то, что не мог взять в молодые годы, не забывая насладиться и настоящим. А сейчас у него наступила жизненная пауза, которая как он считает непозволительно, затянулась. Он твёрдо уверен, что упущенное поднимать намного приятней, наслаждаясь одной только мыслью, что в жизни ничего не терял. А получать когда-то невостребованное, ему будет отрадней, чем свежее и новое. Вспоминать с теплом о своих друзьях детства для него, намного приятнее, чем о товарище, которого он приобрёл в зрелом возрасте. Он давно понял, что друг детства это на всю жизнь, всё остальное, относительно. У него такой друг имеется хоть и живёт далеко от него. Но он относился к таким друзьям, когда даже большие расстояния никогда не влияют на искренние дружеские отношения.

Колька Голубев заядлый птицелов, с которым он ходил вместе не только в школу, но и посещал в раннем детстве дошкольное учреждение, – частенько напоминает ему о себе междугородными звонками. Он несколько раз навещал его со своей семьёй. Их встречи всегда приносили обоим, много радости и водки:

«Да, определённо самая лучшая жизненная пора – это детство! – думал он, – и всё, что связано с ним напоминает, только о хорошем и люди тогда были добрые. Наверное, сейчас время наступило такое, что на качество людей нужно составлять возрастной график?»

Своё умозаключение он относил и к женщинам. Любить он их начал рано, когда учился в школе, правда любовь у него всегда была безответной и причиной этому был его низкий рост. Безумно ему нравилась Луиза Март, которая на год его была старше. Он ходил за ней по пятам, выслеживал её везде, но она на него не обращала внимания. Её привлекали парни, которые были значительно взрослее её. Жила она в большом красивом резном доме, который относился к памятнику исторической культуры и был похож на боярский терем. В этом доме век назад жил её пращур полицмейстер Кондратий Март. В саду у них стояла русская баня, куда они пытались с другом пробраться и посмотреть, как Луиза опрокидывает на себя тазик с тёплой водой, омывая своё тело, но злая собака и близко их не подпускала к забору. А однажды их при попытке применить морской бинокль в банный день застукала Луиза и стала стыдить, обзывать их извращенцами и обещала пожаловаться классному руководителю. Они тогда с другом Колькой Голубевым полностью переключились наблюдать за соседним крестьянской постройки домом, где не было собаки. Но там мылась в русской бане Нина Ягодина из параллельного класса и её старшая сестра Алевтина Никитична. Она училась заочно в институте и являлась классным руководителем в классе, где учились два друга. Это была интересная молодая женщина, которая имела греческий профиль и носила толстую косу до пояса. Она своей красотой создавала свою недосягаемую высоту облаков, от которой, у большинства старшеклассников, естественный нерв не спал, а страдальчески ныл и мучительно стонал. Это была самая настоящая русская красавица. С её неподражаемой красотой не могли сравниться ни учителя школы, ни старшеклассницы.

– Алевтина обязана носить другое имя, – сказал он своему другу Кольке. – Её изумительное лицо с большими глазами и длинными ресницами – это чудо природы и имя ей должно быть Купава – она этого заслуживает! И если бы Василий Тропинин жил в наше время, он бы обязательно написал с неё картину.

Все учителя тогда делали в парикмахерских химию, либо носили копну на голове, у Алевтины была толстая коса, опускающая ниже поясницы. Ни у одной учительницы не было на голове кос, и он с мальчишками относил её, как к редкому экземпляру родственницы русалки. Для них тогда косы считались знаком непорочности, не смотря, что в них были вплетены чёрные банты. Одновременно она работу педагога совмещала с работой пионервожатой и поэтому, у неё на груди ежедневно алел пионерский галстук. Мальчишки такой контрастный наряд называли похоронами по девственности. Сергей вспомнил, когда он самый низкорослый из всех парней, после окончания учебного года, ехал в поход на уникальное озеро Светлый Яр, и лежал на её груди, незаметно от всех прикасаясь к её толстой косе. С другой стороны, Алевтина обнимала рукой маленькую белобрысую девочку, подстриженную под мальчика. Это была её пятилетняя двоюродная сестра, приехавшая на лето в гости из Сибири. Звала её Алевтина Занозой и больше никак. Эта девчонка была действительно как заноза. Она всем докучала в машине и у каждого выпрашивала ириски, которых ни у кого не было. Особенно доставалось от неё Лебедеву. Она щипала его и кусала, требуя у него ириски. Успокоилась она тогда, когда Алевтина привязала её верёвкой за руку к своей руке, что ограничивало ей передвигаться свободно по кузову. Их везла обыкновенная бортовая машина, без всяких скамеек с устланным сеном на борту. Следом за ними ехали ещё две машины из других классов. В одной из машин находилась её младшая сестра, скромница Нина, нравившаяся так же Сергею, но на сближение она никогда с ним не шла, кроме единственного раза, когда он её пригласил в день Победы на крышу высотного дома, посмотреть на салют.

Этот поход был для всех ребят непростым. Он должен был выявить победителей игры «Зарница». В каждой машине ехал свой командир отряда и комиссар. Обычно, а командирский состав назначались активные классные руководители, физруки, или старшеклассники. На этот раз решили немного изменить руководящую структуру отрядов, командиры были школьники, а комиссары учителя. Лебедев в своём школьном отряде был избран полководцем, а его классный руководитель комиссаром.

Алевтина Никитична, по дороге к святому озеру, обняв Серёжку в машине, словно маленького ребёнка, кормила его из своих рук крупноволокнистым варёным мясом. Что это было, – он не знал? Но предполагал, что это был лось, которого она купила у староверов по пути к загадочному озеру.

Об этом таинственном острове ходило много разных легенд. Самая лучшая из легенд ему понравилась, когда грешные девушки проползают вокруг озера три раза на коленях, а это девять километров, – только после этого они искупают свои грехи. Во время этого обряда они не должны ни разговаривать, ни оборачиваться в разные стороны. Разрешалось, только мычать и то только при острой необходимости. Для него такая новость была интересней военной игры «Зарница». И он как командир дал команду своим «бойцам» к бою, рассредоточив всех «солдат» по позициям, а сам с Колькой Голубевым пошёл к берегу святого озера, искать диверсантов. Противников из другого лагеря они не обнаружили, а вот на молодую женщину, ползущую на корячках примерно двадцати пяти лет, нарвались. У неё было измученное лицо и сбитые колени, по которым можно было определить продолжительность пути ухода от греха. Он тогда закоренелый атеист, для которого были чужды все религиозные ритуалы, сел верхом на женщину. Подол у неё был задран и завязан на талии в виде сумки кенгуру. Для Сергея с Колькой Голубевым, было не до диверсантов в это время. Реально увидеть в упор женский пушок, им было важнее диверсантов. Сергей, как командир отряда, тогда не проявил бдительности, и увязался за ползущей женщиной, оседлав её спину, – предложив лучшему другу потрогать эту женскую драгоценность, но женщина, услышав, что мальчишки хотят дотронуться до её священного органа, в ответ, молча, вынула ему пряник и ландрин из подола. Он тогда не знал, что обрядчики специально запасались таким провиантом, чтобы отгонять назойливых мальчишек, – любителей покататься на приезжих грешницах. Засунув ландрин себе в рот, он начал кормить её пряником, который взял у неё, но она стала брыкаться и как строптивая лошадка начала скидывать его с себя. В её седле он удержался, пригрозил грешнице, что сейчас обменяет её врагу на своих пленных. А враги терпеть не могут баптистов, и поэтому будут истязать её, а возможно и насиловать. При этом он веткой ольхи дотронулся до её пушка. После этого она укротила свой пыл.

Тогда он не догадывался, что совершает большую ошибку. Она стала лягаться и издавать дикие звуки, призывая, к себе на помощь, в надежде, что рядом находятся взрослые люди, так как досрочно закончить свой кросс на коленях она не могла, по той причине, что на неё накладывался двойной грех.

Он не заметил, как из-за кустов на него смотрели не только диверсанты, но и его любимая Алевтина. Мало того Вадим Хлудов, – старшеклассник сфотографировал его.

– Хорошо хоть снимок будет не во время прикосновения ветки к её нежному органу, – пронеслось в голове Сергея, – а на спине у этой молодой женщины.

Их тут же окружили вражеские лазутчики, где командиром была Луиза Март. Попасть к ней в плен вместе с комиссаром Алевтиной Никитичной, – это был позор! Луиза злорадствовала, что ей попался в сети первый хулиган школы и нерадивый к школьным занятиям ученик. Она словно ружьём толкала его в спину палкой и приговаривала:

– Попался пленник, все теоремы у меня вспомнишь сейчас, иначе привяжу тебя рядом с муравейником. (Луиза в третьей четверти учебного года была у Сергея репетитором, помогала ему с математикой, чтобы у него не вышло двойки в табеле). Пленников вместе с Алевтиной, привязали к дереву и, она беспрестанно стыдила Лебедева: «говорила, что он морально – разложившийся мальчик и из-за этого их отряд обязательно потерпит поражение».

Игру они проиграли с позором, но поздно вечером в этот день он с другом вылез из палатки и пошёл к озеру, в надежде встретить ещё одну грешницу. Грешниц не было в этот вечер. Только на другом берегу пылал большой костёр, около которого старообрядцы пели свои песни, и рядом слышался плеск воды. Подойдя, ближе они увидали голую Алевтину. Это был для них предел мечтаний. Они тогда по наивности думали, что если Алевтина их увидит в этот миг, то никогда не будет ставить двойки по своему предмету. И они смело нырнули из-за кустов в тёплую воду ей навстречу. Они обманулись. Она спокойно восприняла их появление в воде, нисколько не стесняясь. Повелительным голосом велела им немедленно идти им в палатку.

Обратно домой Лебедев ехал уже не на её груди. И мясом его никто не кормил. Она держала около себя вертлявую двоюродную сестру и занималась только ей. После летних каникул, ожидаемых пятёрок они от неё не получали, но и регулярными двойками она их не осаждала. Были двойки иногда, но они попадали в журнал не за знания, а за ничегонеделание. Злости у друзей на неё, никакой не было, они понимали, что выполнять домашнее задание нужно обязательно по её предмету, а не лазить около её бани с биноклем. Их пределом мечтаний было хоть одним глазком взглянуть, на её голое тело из близи, а не пятёрку получить по её предмету. Зная, что каждую субботу её отец носил воду в баню, стоявшую у них в огороде и если змейкой вьётся дымок из трубы, то значит, быть чистой субботе. Вместе с Колькой, через дырку в заборе они незаметно пролазили в огород и с черемухи наблюдали, как моются сёстры. Алевтина распускала волосы и заднюю часть тела из-за длинных волос они не видали, но, когда она поворачивалась к ним передом, они с восторгом начинали тыкать друг друга кулаками. На Нинку смотреть им было любопытно, но не так приятно, как на свою учительницу и пионервожатую. У неё не было такого яркого товара, как у старшей сестры. Аля, как её звали все, продолжала безжалостно ставить двойки дружкам и всегда говорила им: «Я могу простить ошибки, тому, когда школьник упорно трудится, но у него не получается, но не могу простить ошибок способным ребятам, которые вместо того, чтобы в свободное время изучать грамматику, сидят на черемухе и заглядывают в окна моей бани».  Они краснели от её слов и старались исправить свои двойки. И это им стало удаваться. Делали они это не из-за того, что любили её предмет. Нет, они его ненавидели. Просто они благодарны были Алевтине Никитичне, что о нездоровых увлечениях своих подопечных она никогда не рассказывала их родителям и директору школы. Но на черёмуху после этого разговора они всё равно не прекратили лазить.

Перед восьмым марта везде по городу были развешены афиши о единственных гастролях в городе тогда популярного ансамбля Дружба. Билеты естественно все разошлись по горкому и исполкому. Алевтина, как не пыталась достать себе билетик, но всё было безрезультатно. Она боготворила этот ансамбль и их солистку Эдиту Пьеху. И очень горевала, что не может попасть к ней на концерт. Но на выручку пришли её ученики:

– Алевтина Никитична, – обратился к ней Лебедев, – если у вас есть спортивная форма, то мы можем вам показать выступления вашего кумира из нашего личного концертного зала. Пойдём тропой юннатов, где мы вам попутно покажем птичий мир.

– Я на любую тропу ступлю, лишь бы мне увидать Эдиту живьём, – сказала она.

Восьмого марта – в то время был рабочим днём. Они утром подарили ей мимозы, назначив на шесть вечера встречу в сквере дворца культуры, где народ отдыхал обычно там только в тёплые дни. Она пришла в спортивном костюме, драповой куртке спортивного покроя и кедах. По пожарной лестнице они забрались на чердак дворца культуры, где кругом летали голуби и вороны.

– Вы куда мальчики меня привели? – спросила она.

– Не бойтесь Алевтина Никитична, – успокаивал её Лебедев, – сейчас вы увидите свою Эдиту не только на сцене, но и за кулисами. Мы с Колькой всех знаменитостей давно смотрим бесплатно, и вы сейчас в этом не только убедитесь, но и полтора рубля сэкономите.

– Ребята мне это не нравится, – забеспокоилась она, – выводите меня назад отсюда?

– Мы уже пришли, – сказал Голубев и открыл перед ней большую железную дверь, откуда раздавалась песня «Мы с тобой два берега».

Тут уже ничего учительницу не могло остановить. Она быстро вошла в проём двери и оказалась в большом помещении, где под ногами были толстые древесные брусья, которые служили подвесной опорой для установки декораций. Через большие зазоры брусьев, сцена просматривалась хорошо, но, чтобы увидать лица артистов, нужно перемещаться было по брусьям, выбрав удобное положение. Алевтина, как завороженная смотрела в полумраке на свою любимую певицу, но кроме её причёски и повязанного шарфика на шее она ничего не видела.

– Я лица её не вижу, – с сожалением прошептала она. – А вы глубже на конец сцены перейдите там лицо хорошо видно, – посоветовал ей Колька.

Она, осторожно ступая по брусьям, стала подбираться к видимому обзору, но подняла многослойную лежавшую пыль и неожиданно чихнула, напугав ребят. Они хотели её предупредить, что делать этого нельзя, но не успели, Алевтина устроила канонаду своим аллергическим носом, зажимая рукой лицо. Ребята забыв про меры предосторожности, взбудоражились, шумно забегали по решётчатому настилу, скидывая на певицу и оркестр кучу пыли вместе с засохшим голубиным помётом.

– Тикаем? – крикнул Лебедев. Он схватил за руку своего преподавателя и потащил её к двери, но нога её провалилась и застряла между двумя брусьями. Голубев убежал первым, а Серёжка с трудом освободил её ногу, потащил учительницу в валявшийся на шлаке воздуховод большого диаметра. Он лежал на ней, уткнувшись в шею, и вдыхал запах её тела, от которого исходил вкусный аромат халвы. Она держала его на себе, не шелохнувшись, ощущая, как трясётся на ней мальчик, но успокоить его не могла, так, как труба для двоих была тесновата. Она понимала, что такое состояние у него не от страха, а от тесного контакта с ней. Они так лежали до тех пор, пока не угомонился шум и беготня по чердаку работников дворца культуры. Они, думая, что Колька был один, устроили за ним погоню. Он отвлёк на себя внимание и побежал не к пожарной лестнице, а к выходу.

Его поймали в тот день и отвезли в милицию. Потом сообщили в школу, но Алевтина замяла это дело, убедив директора школы, которым в то время являлся её отец, что Коля Голубев, помешанный на орнитологии мальчик. И чердак дворца культуры посещает регулярно с благими намерениями, чтобы кормить птиц.

После восьмого класса двум друзьям пришлось с ней расстаться. Она выйдет замуж за капитана рыболовецкого судна и уедет с мужем в прибалтийский Калининград.

Они увидят её, только через двадцать с лишним лет.

Колька Голубев поступит в судостроительный техникум, а Сергей Лебедев в строительный техникум, которые оба успешно окончат. После окончания техникума у Сергея будет служба в армии, где он заметно подрастёт и рост для него не станет камнем преткновения для свободного знакомства с женским полом. Демобилизации ждёт каждый солдат с нетерпением, чтобы обнять своих родственников и друзей. Он тоже ждал демобилизацию, но только не для того, чтобы уехать домой, а чтобы построить себе базис будущей жизни. Сергей домой не вернулся, по причине того, что ему предложили остаться жить и работать в городе, где проходила его служба. Ему дали должность мастера в управлении промышленного строительства и комнату в семейном общежитии. Потом была свадьба, появились дети, сын с дочкой, затем четыре года тюрьмы за несчастный случай на стройке, повлекший за собой смерть. И самая большая утрата, – это кончина жены. Он долго не воспринимал её как реальность. Так как они прожили с ней двадцать семь лет и смириться с тем, что он остался в пятьдесят лет один, как перст не мог.

Год назад он сидел и дежурил около жены в палате, где панели стен были выкрашены в коричневый цвет, и если ему удавалось поспать, то делал он это на диване с коричневой дерматиновой перетяжкой. Он тогда засыпал и думал, что такие мрачные тона, наводящие грусть на больных, положили маляра, по команде руководителей медицинских учреждений. Эти люди в белых халатах похоже страдали безвкусицей или у них было чисто садистское направление, чтобы этот декор умирающим людям и их родственникам причинял больше боли. С тех пор он не любит коричневый цвет, считая его цветом смерти. Дочке – врачу он тогда сказал, когда она приехала из Иркутска дежурить около матери:

– Если в твоей больнице, тоже такие же отвратительные тона на стенах, и древний медицинский персонал, от которого, за версту могилой тащит, – то знай, они не только ускорят кончину больного, но и здорового человека калекой сделают.

Дочка тогда, всего полгода работала врачом. Сразу после окончания медицинского института она вышла замуж и уехала с мужем жить и работать в Иркутск на родину к мужу, а сын уехал на ПМЖ в Венгрию двумя годами раньше. Были у него ещё две внебрачные дочки дошкольного возраста у себя на малой родине, где он родился, получил образование и специальность строителя. Но он до сей поры, так и не был уверен, что эти дочки, плоды его необузданной страсти к прекрасному полу. Остаться одному в таком возрасте было тяжело, к тому же он остался без средств сосуществования. Их строительное управление было упразднено три месяца назад. Он долго лежал на диване и смотрел в потолок, планируя, что можно продать в доме ненужные вещи и аппаратуру, чтобы временно, как-то прожить. Самым дорогим из недвижимого имущества, это была трехкомнатная квартира. В ней жила с тремя детьми и мужем его маляр Фаина. За проживание он деньги с неё не брал, она только производила все платежи по квартире. Эта семья строителей приехала из Казахстана, и они своим профессиональным мастерством внесли большой трудовой вклад в строительство его коттеджа. Сам он жил в четырёхкомнатном недостроенном коттедже, в котором не убирался уже больше месяца. Этот коттедж, стоял за убогим домом, и новое строение с улицы было не видно. Дом дореволюционной постройки он купил с покойной женой. Чтобы возвести новое жильё, они его не сносили, а использовали временно, как летнюю кухню. Помимо этого, они хранили там различные строительные материалы, а некоторые строители жили в этом доме. Но как бы то, ни было участь этого ветхого строения, была предрешена. Ему в любом случае грозил снос после того, как строительство нового дома завершиться. Но средств, для окончания строительства катастрофически не хватало. Автомобиль стоял без движения, так как денег на его заправку тоже не было.

«Машину продать значит лишить себя оперативности», – рассуждал он.

Как-то после длительной лёжки на диване он встал утром, сходил, умылся холодной водой и, смотрясь в зеркало, себе сказал:

«Продавать ничего не буду. Сам себя назначу челноком и хозяином торговой точки. Начну самостоятельно зарабатывать деньги. Только они не дадут мне зачахнуть, и не позволят спуститься по наклонной до деградации, как это случилось со многими моими знакомыми. На следующий день он взял в долг немалую сумму у своего бывшего начальника управления, где он последние пять лет трудился главным инженером, пока их не разогнали.

Сергей поехал в Москву на оптовый вещевой рынок, где накупил партию женских кофточек, которые с помощью Фаины реализовал на предприятиях города в течение двух дней. Навар оказался неплохим, он рассчитался с долгом и вновь ринулся в столицу.

Вскоре он уже имел свою торговую точку, где у него стоял продавец, всё та же маляр Фаина. Жизнь потихонечку налаживалась и входила в колею, отчего на лице появилась счастливая улыбка. Он уже не думал, чем ему оплачивать коммунальные услуги за свой коттедж и на что заправить автомобиль. Его одолевала одна дума; как бы найти хорошую хозяйку в дом, и не ошибиться? Он понимал, что впопыхах наткнуться на стерву или грымзу с вставными челюстями – риск был. Особенно он остерегался молодух лёгкого поведения. Но зов природы и биологические процессы толкали его почти каждый день на ускорение поисков жены. Около него уже хороводились разносортные дамы и красивые, и молодые и барышни бальзаковского возраста. Он всех их мысленно как бы закладывал в лотерейный барабан и перекручивал. На самом деле он крутил свои мозги, он проверял себя в удачном выборе, придирчиво анализируя каждую особу. Кандидатуры находились для него подходящие и много, но всё это были торгаши, которым он не совсем доверял.

С ними он отдыхал день другой у себя дома, а потом с большим трудом и разочарованием провожал их к себе домой. Не мог он терпеть, когда женщина злоупотребляет вином и дымит как паровоз. Но больше всего он не любил жадных торгашей, которых рынок испортил до безобразия, и он периодически следил за собой, чтобы, не превратиться в них. Их скупость проявлялась не в автобусах, – там они были добры и денег своих ни на что не жалели. Но, как только вставали за прилавок, их доброта моментально пропадала. Они стойко стояли на своих первоначальных ценах, всучивая покупателю китайский ширпотреб, доказывая, что это фирменный товар, закупленный у производителя. Они ни рубля не уступали во время торга, так как им необходимо было иметь двойной навар за проданную вещь. Он смотрел на них и поражался их неприличной стойкости. Он не понимал подобных бизнесменов, которые лучше целый день простоят на двадцатиградусном морозе, но ценники на свои тряпки не изменят. Сергей Фаине привозил для реализации юбки и кофты и всегда ей наказывал, чтобы она шла на уступки людям, поэтому у него ассортимент всегда обновлялся. Помимо женской одежды, он стал возить ещё наручные часы, которые тоже распродавались неплохо. «Главное не перебирать с водкой, – наставляла его Фаина, – тогда дело на лад пойдёт». Он презирал разгульную жизнь, но спиртного при хорошей закуске не отвергал. Выпивал грамотно и мозги не пропивал. Курил он с юношеских лет, но жадность, – этот тот людской порок, который он ненавидел с детства.