Зов из глубины веков

Часть первая

Глава первая

Утреннее солнце, словно осторожничая, медленно выглянуло на сторону окна. Вся моя квартира наполнилась ярким светом, пробивающимся почти под прямым углом через стекла. Какой чудесный вид открывался всегда из окон этой квартирки. Дом, в котором я жил находился в непосредственной близости от городского пруда, поэтому вся близлежащая территория вокруг была совершенно незастроенной и имела естественный природный ландшафт. Я и выбрал этот дом потому, что всегда хотел быть ближе к природе.

Не раз я выбирался поближе к пруду и с затаенным восторгом писал там натуру, находясь наедине с умиротворяющим царством флоры. Я написал так несколько картин, но всеми ими, как всегда был абсолютно недоволен. Мои пейзажи получались слишком серыми и тусклыми, краски теряли свою глубину цвета и не передавали все живое вокруг так же естественно и пестро, как на полотнах настоящих мастеров живописи. Я всегда восхищался ими и глубоко чтил таких мастеров.

Я стоял у окна, размышляя об этом и допивая кружку черного кофе. Соседка снизу Лида, женщина уже в возрасте и очень назойливая дама, в очередной раз выдала мне порцию недовольных жалоб о постоянном шуме из моей квартиры. Но все это, как всегда я пропустил мимо ушей, потому что шум в нашем доме часто исходил отовсюду и из любой квартиры.

Насладившись в полной мере этим новым днем и решив оставить все свои воспоминания в стороне, я начал собираться в дорогу. Я сложил все самые необходимые вещи в свой дорожный рюкзак, осмотрел перед уходом мое скромное жилище и надел любимую летнюю панаму.

До монастыря нужно было добираться достаточно длительное время. Он находился поблизости от крупного областного центра, и от моего городка до него нужно было ехать восемь часов на транзитном автобусе, заезжающим по пути еще в несколько населенных пунктов.

Перед самым отъездом мне захотелось прогуляться по давно знакомым улочкам города, чтобы во время пути мне было не так трудно сидеть долго на одном месте.

Летнее знойное солнце напекало с самого раннего утра, но моя панама надежно защищала голову от перегрева, поэтому я мог без проблем находиться на свежем воздухе несколько часов. Желая растянуть как можно больше эти волнительные переживания в начале путешествия, я и не заметил того, как слишком задержался, пока бродил по аллеям набережной. Едва не опоздав на свой рейс, прибежав второпях на вокзал, дабы водитель не уехал без меня я быстро отыскал свой автобус и без раздумий запрыгнул в него.

К моему удивлению, а также к негодующим возгласам пассажиров наш автобус простоял на автостанции еще около тридцати минут. Сначала наш водитель долго разбирался с пассажиром, у которого были какие-то проблемы с объемным и неподъемным багажом. Когда же этот казус успешно разрешился и водитель к его собственной радости уже собрался ехать, наше громоздкое внушительных размеров транспортное средство начало издавать непонятное кряхтение и дребезжание в своем нутре. Поэтому водитель, нервничая и бурча себе что-то под нос, выходил еще на несколько минут из кабины и осматривал автобус, выясняя причину этих странных звуков.

Наконец, мы отправились. Глядя в окно движущегося автобуса, я с интересом рассматривал непрестанно мелькающие передо мной, сменяющие друг друга планы пригородных селений и красоты нашего края, которые начинали все более растягиваться в бесконечно уходящие дали.

К неожиданности для себя я понял, что меня неотвязно отвлекает от этого любования быстротечными картинами за окном какой-то неприятный запах. Повернув голову к своему соседу, мужчине в годах с густой черной бородой с проседью, я выявил причину моего раздражения. Меня беспокоил, хотя и не сильный, но резкий запах лекарственных средств, исходящий от этого мужчины, словно от аптекарской лавки. Он сидел неподвижно, и почему-то все время улыбался, глядя упорно в одну точку перед собой. Я задумался о том, чтобы пересесть на другое место, где этот запах перестал бы меня отвлекать. Но только я собрался встать, как этот мужчина внезапно со мной заговорил, словно пытаясь скоротать время и поддержать беседу в дороге.

– Вот было время, – с задумчивостью начал говорить мужчина не слишком низким басом. – Когда-то я ездил к сестре поездом. Теперь вот можно на автобусе. Сел и сиди до самого конца.

– Да, – ответил я с учтивостью, – это очень удобно.

В этот момент мужчина повернул свою голову ко мне и удивленно раскрыл глаза. Улыбка, с которой он ехал все это время в одно мгновение стерлась с лица.

– Да где ж оно удобно-то? – спросил мужчина с недовольством.

– Так вы считаете, что это неудобно? – переспросил я в недоумении.

– Конечно! – громко произнес мужчина, доставая из своего внутреннего кармана пиджака носовой платок и вытирая им влажный от пота лоб. – В поезде я мог сходить в туалет, когда мне захочется. Мог нормально поесть за столом. А здесь в автобусе, как сельди в бочке. Жарко, воздух спертый, еще запах какой-то стоит в автобусе неприятный, вентиляторы работают плохо. Никуда не годится!

На мгновение мне показалось, что передо мной сидит совершенно другой человек, а не тот, который сидел рядом со мной всю дорогу. Испытывая большие неудобства и все время улыбаясь, этот мужчина умело скрывал свои подлинные чувства и переживания. Но больше всего меня удивило то, что ему не нравился запах, который исходил от него же самого. От его старого потертого пиджака, в котором он сидел в такую жару, не думая снять его и освежиться. Теперь, глядя на этого обеспокоенного мужчину, я решил, что не буду вставать и уходить, так как мне было бы неудобно уйти сейчас, когда он обо всем этом высказался. Я должен был поддержать его в беседе.

– Тогда почему вы не едете к сестре на поезде, как раньше? – спросил я после небольшой паузы.

– Да бабка все моя, – ответил, вздыхая мужчина. – Говорит, что на автобусе быстрее и дешевле. Отказать ей не могу. Она у меня и так больная вся. Божий одуванчик. Поэтому стараюсь ей не перечить. Чего лишнего скажешь еще, воспротивишься, так помереть может от волнения. Али давление подскачет. Я и не вступаю с ней в споры, не пререкаюсь. А то помрет. Как вот муж у сестры моей, Михаил. Помер недавно. Она же его сама и довела до белого каления! Он и отдал концы. Не выдержало сердце у бедняги.

– Понятно, – ответил я, выслушивая эту речь с большим вниманием. – Здоровье, конечно, это самое важное в жизни.

– А теперь она сама и мучается! Сама навлекла беду на себя и терпит теперь проказы эти доможила. Муж-то помер без покаяния. Грешный был человек. Ох, какой человек был тяжелый. Пил без конца. Сестра за это его и поносила, изводила его. Так и довела до смерти.

– Доможил? – спросил я, не понимая, о чем идет речь.

– Ну да. Дух-хранитель, суседко. Домовой, то бишь, – прояснил мужчина и снова обтер платком свой увлажнившийся лоб.

После этих слов с неловкостью я отвел глаза в сторону, не зная, как продолжать диалог с человеком, который верит в домового, поселившегося в доме его сестры. Наконец, я решил, что буду молча кивать головой в ответ, если мужчина продолжит со мной эту беседу. И он немедля продолжил ее, по всей видимости, считая, что я вполне сносный собеседник.

– Сестра моя, дурная голова, после смерти мужа-то начала ходить с распущенными волосами, как бы назло супругу мертвому. Тут он домовой-то и появился. Сначала ночами стучал в окна ей, предупреждал ее, дескать, чтоб поостереглась, не дурила. Но она никак не реагировала на то. Всегда себе на уме была баба. Уж после этого начал вредить он ей явно. Шуметь ночами стал в подполе. Сестра моя заготовки на зиму там оставляет все время. Так он те банки с соленьями бить начал! Сначала одну банку с огурцами, потом вторую банку, третью. Она с этим поделать не могла ничего, как не старалась. Что только не делала, как только его не успокаивала. То молитвами, но тот молитв не приемлет. Еды оставляла ему на столе, тот не ест ничего. Только и делал, что бил банки у нее с заготовками и не давал никакого покоя. А потом, как-то ночью даже задушить ее задумал. Вот так! Она в тот же момент спрыгнула с койки-то, да как начала его поносить отъявленной бранью, обругала на чем свет стоит, тот и успокоился, притих. Они доможилы-то, видишь, слушают только ругань, только так внять могут и образумиться. Как и муж сестры-то, Михаил, только и понимал ее так. И сестра с той поры сама стала скромнее вести себя, чтоб не беспокоить хозяина, суседко своего. Тот и сам изменился, по хозяйству стал помогать ей, да за скотиной ухаживать.

Улыбнувшись мужчине, я кивнул головой ему в ответ и снова отвел взгляд в сторону, делая вид, что мне было бы гораздо увлекательнее смотреть в окно, чем слушать эти бабушкины сказки. Но мужчина с настойчивостью продолжал свой рассказ.

– Сейчас вот приеду, навещу сестру мою несчастную. Все ж родной человек. Уж три месяца не виделись. Посмотрим, как меня встретят в этот раз. В прошлый раз был, так все худо было еще. Сестра тогда все время, как не приготовит какое-нибудь кушанье, то непременно сделает что-то не съестное. Ровно доможил-то все и портил нарочно. Все, что не приготовит, то отрава точно и есть невозможно. Один раз и меня чуть не потравила. На то и рвало меня после ее пирогов. Вот как действует-то исподтишка суседко обозленный. Вот и посмотрим, как сейчас. Если снова потравят, значит, не успокоила она его. И думать нечего. Значит, непременно заставлю освящать дом, как положено. Как раз там рядом с селом ее монастырь стоит мужской. Совсем не придерживается она церковных обычаев-то.

– Вы серьезно верите в это все? – спросил я с легкой саркастичной усмешкой, не выдержав поток патетической речи мужчины о народных поверьях.

– Конечно, – ответил мужчина с оживленностью, словно его кольнули иголкой. – Все же указывает на это. Разве нет?

– Может, ваша сестра просто потеряла навыки готовки? – предположил я, вздыхая. – Может, банки с заготовками падали от прогнивших досок на полках?

– О чем вы говорите? – с негодованием возразил мужчина. – Сестра всегда умела готовить безупречно. И с роду банки у нее не падали одна за другой с полок. Домовой это проказничает, зараза! Точно говорю. Как пить дать.

– Вы сказали, что домовой начал даже помогать ей по хозяйству.

– Да. Как стала она смиренней, да так, видимо, и договорилась с доможилом. По хозяйству он помогает теперь тем, что порядок поддерживает. А так разруха без того была без конца. Не управлялась сестра со всеми делами. Мало того, что готовить начала дрянную еду, так еще и надои молока сократились.

– Это довольно странно и смешно, – заметил я с некоторой надменностью.

– Ничего смешного в этом нет, – ответил мужчина, рассердившись. – И врагу не пожелаешь такого. Надеюсь, вы не встретите подобного в своей жизни.

– Надеюсь, – произнес я уже с серьезностью, чтобы не задеть чувства мужчины. – Вы говорили про монастырь. Это мужской монастырь, который находится недалеко от областного центра?

– Да. Он самый, – ответил мужчина с равнодушием.

– А вы сами там бывали?

– Я не был там. Я не верующий. Как и моя сестра. Но если у нее в доме будет продолжаться такой беспорядок, то непременно вызову священника, чтобы освятил дом.

– Вы думаете, что после освящения дома все точно встанет на свои места?

– Ну конечно! – ответил мужчина с удивлением, как будто не понимая моих странных вопросов.

– Я вас понял. Вы правы. Для всего в жизни есть свое место.

После этих слов мужчина торопливо снял свой пиджак, и, насупившись, уселся в своем кресле, не говоря больше ни слова. Видимо, он полностью потерял интерес к беседе, когда узнал меня лучше.

По прошествии около шести часов, проехав не малый путь, с нами произошло то, что можно было ожидать уже с самого начала отправления. Предвещавшее уже беду событие с неисправностью двигателя, к несчастью, привело теперь к еще более худшим последствиям. После того, как мы остановились на стоянку и уже собрались ехать дальше, после очередного пугающего грохотания в чреве нашего автобуса, внезапно он намертво заглох. Наш водитель пробовал разобраться с неполадками, провозившись с двигателем около получаса, но, по всей видимости, механические проблемы были очень серьезными и требовали основательного ремонта. Наконец, водитель принял решение обратиться за помощью к диспетчеру, чтобы вызвать другой автобус, который бы довез пассажиров до места назначения.

Некоторые пассажиры решили не дожидаться другого автобуса, который должен был приехать только через три часа. Они отправились своим ходом дальше, добираясь до города самостоятельно.

Так как большая часть пути, в самом деле, была уже проделана, и время было еще не позднее, я так же решил добраться до областного центра сам. Я попрощался со своим угрюмым соседом, который промолчал всю дорогу после нашего непродолжительного разговора, надел панаму, взял рюкзак и выдвинулся в путь.

Оказалось, что идея отправиться своей дорогой была очень правильной. Погода стояла чудная. Летний ветерок, обдувавший и освежавший мое тело, не давал изнывать от палящего солнца, поэтому я с бодрым настроем и быстро шагал вдоль дороги.

Осматриваясь вокруг себя, время от времени я снова и снова изумлялся видам, открывающимся в этих местах. Безграничные долы с плотно разросшимся лесом со всех сторон, являли передо мной девственный молодой лес, нетронутый людьми и их непрестанными попытками воздействия на флору. Здесь не было никаких следов вырубки леса, нигде не было видно и грунтовых, лесных дорог, сворачивающих с главной дороги.

Гигантские облака, нависающие в небесной синеве, просто зачаровали меня и заставили остановиться. Я всмотрелся в равнину по левую сторону от меня, и, увидев в отдалении холмистый кряж, где гряда небольших гор поднималась и уходила дальше за горизонт я решил свернуть туда. Я пробрался по узенькой лазейке между березовыми придорожными рощицами и вышел на зеленый луг.

Я вспомнил о том, как писал свои пейзажи. Это место было идеальным для работы художника. Разумеется, сейчас я не мог заниматься этим, но я мог сделать несколько фотографий своим фотоаппаратом, который был в рюкзаке. Поэтому, ринувшись с нетерпением к этому нетипичному геологическому ландшафту, я очень увлекся фотографированием местности, пытаясь делать художественные фотографии.

Я бродил по этим окрестностям около часа. Все это время я с сосредоточенностью делал снимки возвышающегося взгорья, склоны которого были живописно покрыты обильными зарослями кустарников. Пришлось и изрядно попотеть, когда я чуть не провалился в ложбину, фотографируя соседний пригорок, обнесенный дикорастущими яблонями. Я сильно ушиб ногу, которая сорвалась в узкий незаметный овраг. Поэтому немедля я начал возвращаться к шоссе. Хотя, такие красивые места были редкостью, но надо было двигаться дальше.

Пройдя не самым быстрым шагом по шоссе еще около часа, я начал испытывать изнуряющую усталость. Голень моей правой ноги, которую я повредил сдавливала ноющей болью все сильнее и сильнее.

Уже смеркалось. Я не нашел более разумного решения, как добрести до ближайшей придорожной гостиницы для дальнобойщиков. Я захотел остановиться там на ночь, чтобы отдохнуть и дать желанный покой моей больной ноге. Я никуда не спешил и мог провести некоторое время в гостинице, отправившись в монастырь утром и напрямик.

И вот я снял небольшую комнату и с удобством расположился в ней. Сбросив с себя одежду, я обнаружил, что синяк на голени стал еще больше и потемнел еще сильнее. Приняв душ и промыв как следует ноги, я упал без сил в кровать.

В этот момент у меня обострилось состояние внутренней напряженности, которое все усиливалось после событий прошедшего дня. Я пришел в уныние от того, что моя дорога началась с такого неприятного случая с автобусом и этой травмой ноги. Лежа в кровати и глядя в потолок, я начал предаваться меланхоличным представлениям о своей несчастливой жизни. Мысли об этом давно преследовали меня, поэтому я всегда возвращался к своим душевным стенаниям, этому навязчивому чувству одиночества, когда я снова и снова наедине с собой погружался и уходил в себя.

Глава вторая

Я всегда считал себя человеком, придерживающимся четких жизненных принципов, не допускающих ничего сомнительного и неясного в мою сознательную жизнь. Все, что противоречило обычному здравому смыслу и логике человеческого мышления я без промедления отбрасывал как наивные иллюзии разума человека. Вспоминая теперь годы моего отрочества, в самом деле, я представляю себе юношу, который всем своим существом опирался на чисто материалистическое понимание и объяснение абсолютно всех бытующих вещей в мире.

Во что я верил? Я верил в то, что все люди равны в постижении этого мира, и поэтому не было совершенно никакой необходимости выдумывать другого особенного личного опыта, выходящего за рамки естественного опыта данного каждому человеку.

Однако, что-то поколебалось во мне уже тогда, когда я впервые влюбился в одну миленькую девушку. Надо признаться это событие стало для меня настолько потрясающим, что я никоим образом не мог объяснить рационально всего нахлынувшего на меня эмоционального груза внутренних переживаний. Вероятно, многие люди испытывали подобное на себе и они подтвердят, что такое запоминается на всю жизнь. И возлюбленная или возлюбленный, которые однажды потрясли тебя до глубины души навсегда остаются в твоей памяти.

С этого эпизода моей жизни я начал осознавать, что есть вещи в мире неподконтрольные здравому смыслу, которые могут свалиться как снег на голову и полностью сбить человека с толку. Так же, как дальнейшими поразительными загадками для меня стали непостижимые тайны существования космоса, его трудно представимые бесконечность и непрерывность, так и позднее я направил свой взор к тайнам духовным. Но они оказались для меня еще сложнее и запутаннее. Оказались скрытыми и закрытыми за семью печатями. Меня крайне взволновали все те парадоксальные загадки, которые можно было отнести к духовной жизни человека. Хотя об этом мало кто говорил открыто, дабы не привлекать к себе особо пристального внимания темами, которые недоступны обычному рассудочному пониманию, но мне самому теперь они казались крайне важными. Так я и изменился в корне своем, но мало чего достиг в понимании этих сложных для меня вещей. Возможно, в этой ситуации определенные жизненные обстоятельства препятствовали поиску решений на все мои назревшие вопросы.

Я жил довольно обычной жизнью, как большинство людей. В моем убежище, в моем скромном во всех отношениях жилище я прожил все последнее время, снова и снова окунаясь в поиски главного смысла моей жизни. Что толкало меня к этому поиску с такой непреодолимой силой? Постигнуть этого до конца я не мог. Меня, как и любого другого человека всегда держала в узде суета будничных дней и проблема приспособления в обществе, котором я жил.

Моя квартирка довольно опустела после того, как я избавился от лишнего хлама, который стал угнетать своей невзрачностью, и который я все время перевозил с собой с места на место. Я редко мог с легкостью избавляться от своих старых вещей, так как сильно привязывался к ним. Но, в конце концов, я с твердостью решился на то, что должен был сделать давно. Поэтому я отправил по просторам свалок города и винтажный напольный светильник с оборванной в нескольких местах неказистой бахромой на абажуре, и дешевую подделку под персидский ковер. Старый ковер машинной вязки китайского производства, рисунок которого размылся до полной неразличимости всех мелких деталей. Также я без жалости выбросил и всю мелкую бытовую технику, пришедшую в неисправность, или которая уже являла последние признаки своей нормальной функциональности. Наконец, я освободил шкаф от излишков старой одежды, которая давно износилась от длительного использования.

Теперь я начал дышать свободнее, находясь в квартире, где не было ничего лишнего, кроме самых необходимых вещей, которые я все же хотел оставить, не решаясь от них отделаться. Это, конечно, был мой верный надежный мольберт, мои холсты, картины, которые я писал когда-то.

На более просторное уютное жилье у меня никогда не хватало материальных средств. Но от этого я никогда не унывал и даже был рад жить в тесноте, в таких сложных бытовых условиях. Мне нравилось снимать в аренду маленькие квартирки, которые я мог часто менять, переезжать в новый район города, когда старая квартира мне надоедала своим привычным антуражем. Может, такова была моя сущность свободного художника, как называют людей, занимающихся свободным творчеством и не задумывающихся особо о том, как и где они живут.

Был ли я стеснен такими жизненными обстоятельствами в условиях постоянной нехватки денег? Наверное, был, как и многие другие люди, которые остаются недовольными своей жизнью по тем или иным причинам. Люди, которых можно часто встречать на улице, но по которым, на первый взгляд никогда и нельзя сказать, что им трудно живется. Но все это были обычные повседневные проблемы, и я никогда не жаловался на свою несчастную судьбу. Ведь, живя в этом обществе, люди всегда должны держать голову выше и быть готовыми ко многим жизненным трудностям. Наверное, многие часто слышат от своих родных и близких, друзей или знакомых, что им живется нелегко, что нужно запастись терпением. Такова действительность.

Я мог долгое время заниматься только любимым делом, писать пейзажи и натюрморты, то есть то, к чему был расположен с самого начала моей учебы в художественной академии. Я был довольно заурядным художником, но я принимал этот факт не с серьезным выражением лица и с гнетущим самобичеванием. Я относился к этому с достаточной долей самоиронии. Какой смысл сокрушаться в том, что тебе не дано изменить? Мы принимаем данность такой, какой она есть.

Вообще, я всегда хотел оставаться абсолютным реалистом даже после того, как что-то перевернулось во мне и внутренне я изменился. Мне было двадцать девять лет, и к этому времени я не достиг особо никаких значимых вершин в своей внешней жизни. Закончив академию, я не стал заниматься этой деятельностью профессионально. Почему? Потому что я всегда придерживался принципов, которые мне часто мешали, и с этим я не мог ничего поделать. Даже моя добрая матушка часто говорила мне: «Альберт, ты настолько принципиальный человек, что в будущем это помешает тебе идти на компромиссы и занять достойное место в обществе».

Так оно и произошло. Я был своенравный помпадур, который только и хотел упиваться своей собственной творческой работой, не обращая внимания на других. И это была моя черта, которая мне самому была до ужаса противна.

Я признавал свою ограниченность и скромно довольствовался тем, каким вижу искусство я сам. Но при этом я любил и восхищался искусством великих мастеров. Я мог время от времени жить для себя своим творчеством, воспринимая окружающий меня мир по-своему, через призму моего художественного вкуса. Но иногда я бросал все это, и осознавая свое бессилие или отсутствие каких-либо идей, я проводил дни за днями в рутинной работе или просто в полной бездеятельности.

Для себя у меня было множество оправданий тому, что со мной не так, и почему я не мог ладить с людьми. Я жил вдалеке от родителей, так как жизнь развела нас по разные стороны. Но, возможно, влияние родителей с детства во многом повлияло на меня не в лучшую сторону. И теперь к тридцати годам, почему-то я всем своим существом был против стадного инстинкта, которым жили люди.

Это завышенное самомнение и критичность к людям делали меня довольно несчастным человеком. Разумеется, относясь к другим с предубеждениями, я оставался один при своем мнении, считая себя слишком утонченным и сложным человеком. И как раз в это время все непостижимые духовные тайны человечества привлекали мое внимание все больше и больше.

Никогда не знаешь наверняка, какие жизненные обстоятельства, какая непростая судьба может быть у того или иного незнакомого человека, которого ты встретил первый раз в жизни. Иной раз можно даже делать преждевременные скоропалительные выводы, давать ложные оценки в отношении людей, исходя только от поверхностного впечатления о них. Но можно и сразу делать точные выводы о некоторых людях. К примеру, когда иногда среди жителей моего городка я мог видеть людей, собирающихся у пивных лавок. Конечно, я и сам бывал там не раз. Внутренние неразрешенные проблемы приводили меня к такому развлечению, когда я хотел забыть обо всем этом. Наверное, в той или иной мере делал это каждый человек, если он не был слишком заносчивым снобом и ханжой.

Будучи человеком способным на легкомысленные поступки у меня всегда оставалось пренебрежительное отношение к обитателям этих самых пивных лавок. По уровню общения этих людей, их ярко выраженному сквернословию можно было сразу делать вывод о том, что они не блещут образцовыми моральными качествами. Может, я и был о себе высокого мнения, но всему моему существу всегда было присуще видение себя культурным и воспитанным человеком. Я с презрением относился к пошлости, наглости и тупости, которую можно было часто встретить в такой неблагополучной среде.