Зов из глубины веков

– А. Нет. Нет. Хотя, да. Есть небольшие проблемы. Но я думаю все наладится.

– Это вы не переживайте, – сказал с задором Захар. – Такое часто бывает с мирянами по приезду. Нужно время, чтобы адаптироваться к жизни в монастыре.

– Да. Надеюсь, я адаптируюсь, – ответил я, вздыхая.

– Батюшка сказал, что вы неординарный образованный человек, – продолжил, улыбаясь, Захар.

– Я? – оторопев, переспросил я. – Не знаю даже, что и сказать. Я вовсе не…

– Сходите к нему, – перебил меня Захар. – Батюшка Димитрий с вами поговорит и решит все ваши проблемы. Вот увидите.

– Хорошо. Очень надеюсь на это.

– Ну ладно. Мне нужно идти.

– Да. До свидания.

Захар торопливо удалился и я закрыл за ним дверь.

Около часа угрюмый я сидел в своей комнате, собираясь духом, чтобы идти к отцу Димитрию. Мне показалось странным то обстоятельство, что он пытается создать обо мне хорошее впечатление у окружающих. Но, в конце концов, я решил, что это обычное доброжелательное отношение к людям и не более того.

После окончания утренней службы я с решительностью направился в игуменский корпус. Зайдя в здание, я подошел к кабинету отца Димитрия и негромко постучал в дверь.

– Входите, входите, – проговорил из-за дверей отец Димитрий.

Я зашел в помещение, глядя внимательно на отца Димитрия, который сидел за своим столом. Он увидел меня и приободрился.

– Ну, как вам у нас? Не передумали оставаться?

– Нет. Конечно, не передумал. Здесь у вас благодатное место. Отдохновение для души.

– Это верно, да. Вы садитесь на стул. Не стойте, – сказал отец Димитрий, указывая мне на стул.

– Спасибо.

– Мне сообщили, что вчера вы во время службы убежали из храма.

– Да. Я прошу извинить меня за этот случай. Со мной произошло что-то непонятное для меня самого. Запах ладана при каждении в храме повлиял на меня не очень хорошо. Закружилась голова. Правда, мне очень неловко даже, но я ничего не смог поделать с этим.

– Такое бывает. Должно пройти. Видимо, у вас аллергическая реакция на ладан. Но убегать так из храма нельзя. Вы обронили свечи.

– Да. Я очень сожалею о случившемся отец Димитрий. Прошу простить меня за этот случай.

– Ладно. Не переживайте. Всякое бывает. Дело житейское. Пока же я хочу вам предложить кое-что. Давайте обсудим это.

– Конечно. Я с удовольствием. О чем идет речь?

– Если вы не знаете, то насельникам монастыря у нас обычно дают какое-нибудь послушание.

– Да. Я знаю.

– Паломникам мы обычно не даем никакого послушания, так как они не остаются здесь надолго. Но я вам хочу предложить вместо этого поучаствовать в богословских беседах. Это предприятие организовано по моей инициативе, и я считаю, что такие беседы-проповеди идут на пользу паломникам и трудникам монастыря. В библиотеке игуменского корпуса я регулярно провожу эти беседы. Если хотите, то приходите тоже. Для вас это будет полезным делом. Вы человек образованный, культурный. Но вот говорите, как и всякий интеллигентный, просвещенный человек, что в монастыре отдохновение для души. Тогда как здесь отнюдь мы все ищем упорного духовного труда, а не отдохновения. Поэтому мы и называемся подвижниками духа. Для нас это монашеский подвиг, поститься и трудиться здесь во имя Господа.

– Я понимаю, – задумчиво ответил я. – Да. Я согласен. Я буду приходить, когда будет нужно. А про отдохновение души я сказал потому, что жизнь в миру всегда наполнена беспокойством отец Димитрий.

– Это вот абсолютно верно, – кивая головой, произнес отец Димитрий.

Я сидел на стуле, сконфуженно улыбаясь и глядя в сторону, но только не в глаза отцу Димитрию. Он казался теперь требовательным наставником, испытывающим меня и дающим важные поручения.

– Я сам учился в духовной семинарии. Хотя жизнь свою посвятил полностью такому духовному подвижничеству, – продолжил отец Димитрий, словно ностальгируя. – Монашескую жизнь невозможно отделить от самих основ, от богословского учения. Многие полагают, что монахом можно стать запросто, не имея даже представлений об исторических положениях догматического богословия. Это, конечно, заблуждение. Поэтому я призываю и всех послушников обучаться непрестанно, и иногда провожу такие вот беседы для паломников, которые хотят укрепить свою веру и больше узнать о самых важных постулатах православия, христианской праведной жизни. Ведь только так открывает себя доподлинно живой истинный Бог, а не в каких-то отвлеченных философских спекуляциях. Вы согласны?

– Я вас понял. В целом я согласен с вами, – зажато промолвил я. – Я непременно приду на ваши богословские проповеди.

– Вот и замечательно, – сказал отец Димитрий с довольным выражением лица. – Может, у вас есть еще какие-то вопросы?

– Да. Мне очень любопытно узнать, если можно.

– О чем же?

– Я хотел спросить у вас о ските, который находится здесь.

– Да. Что именно вас интересует?

– Мой друг, когда был здесь в прошлый раз говорил, что в скиту живут особенные монахи.

– Да. У нас сохранился этот скит. Небольшой участок земли, где стоят несколько старых домов. Мы стараемся придерживаться древней традиции ухода в затвор самых высокочтимых молитвенников схимонахов. Там сейчас живут двое старцев схимников. Батюшка Тимофей иногда посещает монастырь, но предпочитает в основном жить в ските. Батюшка Иосиф в последнее время часто болеет заболеванием ног, но уходить из скита не желает. Так и живут они там, помогая друг другу, если хворают.

– Наверное, это очень сложно жить в таких условиях.

– Все мы с благоговением относимся к нашим старцам и почитаем их. Это их великий духовный подвиг во славу Божью. Такие условия жизни необходимы для молитвенного затвора.

– А где находится этот скит?

– Он в паре километров от монастыря. Но туда мирянам запрещается ходить.

– Я понимаю. А слухи о том, что тут где-то недалеко живет шаман. Это правда?

– Шаман?

– Да. Мой друг, посещавший монастырь, говорил о каком-то знахаре или шамане, который все время доставляет неприятности.

– А. Наверное, вы говорите о том человеке, который живет у озера. Но он не имеет никакого отношения к духовной жизни монастыря. Живет себе и пущай живет. Главное, чтобы он сюда не приходил. Здесь в нашей обители нет и быть не может ничего, связанного с языческой верой.

– Так вы знаете его?

– Он бывал тут один раз. И быстро ушел. Некоторые паломники мне говорили, что видели одного язычника, проводящего свои непонятные ритуалы. Там же у озера. Видимо, он пытался наладить связь с силами природы. Несомненно, такая вера враг православной вере. А почему он вам интересен?

– Просто хотел узнать, как же так вышло, что этот шаман живет тут рядом.

– Да. Но мы не можем запретить ему жить рядом.

– Ясно. Знаете, мне всегда казалось, что шаманизм, хоть и не касается никаким образом христианства, так же имеет дело непосредственно с духовным миром человека.

– Это абсолютно неверно! Смешивать шаманизм и христианство просто неприемлемо.

– Да, но я не смешивал их. Я лишь говорю о том, что и там и там человек имеет дело с божественным. Тем, что неподвластно человеку.

– Это не так! Вы должны слушать меня Альберт. Слушайте, что я вам говорю, – строго произнес отец Димитрий, насупившись.

– Хорошо. Я вас понял, – ответил я, с пониманием кивая головой.

– Христианство никаким образом не может пересекаться с языческой религией. Над природой нет и не может быть никаких демонических сил, что подразумевает шаманизм. Есть только один Бог и Творец всего сущего. И Бог этот и есть единственная в своем роде живая сила нашей веры. В шаманизме же нет ничего, кроме веры в силы и духи природы. А в философии, пытающейся сравнивать все это, нет ничего, кроме спекуляций, оторванных от постижения Бога. Если вам близка православная вера, то вы должны отбросить это ярмо философии. И уж тем более вы должны перестать думать, что шаманизм имеет какое-то сходство с христианством.

– Вы очень категоричны отец Димитрий, но я понял вашу просьбу.

– Хорошо. Тогда сходите в трапезную, а потом приходите в библиотеку. Думаю, наши богословские беседы будут вам на пользу.

– Спасибо. Я приду.

Выходя из игуменского корпуса, я был погружен в свои впечатления о прошедшем разговоре. Я был так разочарован, что в рассеянности запнулся о порог и чуть не упал на землю. Отец Димитрий, который показался мне с самого начала очень благосклонным человеком, теперь предстал передо мной, как взыскательный и активный борец за истинную православную веру. Я понял, что совсем не знаю его.

Окинув взглядом собор монастыря, я захотел снова попасть вовнутрь, и поэтому зашел в притвор храма. Запах ладана, витающий здесь после каждения, резко ударил мне в нос. Это снова вызвало во мне неприятное ощущение и отторжение. Тем не менее, я собрался и сделал над собой усилие, чтобы опять не показаться одиозным для окружающих, выбегая в панике из храма.

В эти минуты здесь было тихо и меня ничего не отвлекало. Увидев на иконостасе крупное изображение Христа, я подошел к иконе и с проницательностью всмотрелся в нее. Глядя на лик Спасителя, в этой безмятежности я почувствовал благодатное чувство сопереживания, которое отзывалось у меня внутри. В один миг передо мной предстала вся жизнь Иисуса, который учил людей и был распят на кресте, пройдя через величайшие муки страдания.

В этот момент я не молился, ни о чем не думал, а просто созерцал божественный образ, вникая в безмолвие и трепет моей души, которая приобщалась к страданию Христа. Для меня этот образ оставался недостижимым идеалом кротости и мудрости, достигнуть которого было возможно только посвятив всю свою жизнь познанию человеческого существа.

Вдруг в моей голове начали возникать неясные образы отца Димитрия, сдерживающие мою волю, словно вериги. Я со всей отчетливостью понял, что не согласен с его взглядами и мне захотелось всем своим существом противостоять ему в этом отношении. И эти залпы негодования, нахлынувшие обвинения в его адрес, не давали мне возможности сохранить душевное спокойствие. Я обнаружил в себе желчь черных мыслей, выведших меня из равновесия. Поэтому я развернулся и вышел из храма.

Для меня всегда было очень сомнительным, если человек становится безусловным приверженцем определенного вероисповедания, а все другое при этом для него низводится и обесценивается.

Несмотря на все это, я решил, что буду прилежно посещать проповеди отца Димитрия, так как я не хотел показывать открыто свое внутреннее противостояние самому игумену монастыря. Поэтому мне стоило закрыть глаза на то, что казалось отталкивающим в его мировоззрении.

Время уже близилось к полудню. Нужно было идти обедать в трапезный корпус.

Прием пищи в монастыре делился традиционно на двухразовое питание, обед и ужин. Мне было непросто привыкнуть к этому режиму питания, тем более еда здесь не отличалась разнообразием блюд и включала в себя в основном овощные салаты с морепродуктами и супы с добавлением рыбы.

Как только я зашел в прихожую трапезной, то тут же почувствовал притягательные ароматы готовящегося лука, свежих трав и овощей. Смесь запахов душистого укропа и рыбного супа просто вскружили мне голову, так как я был очень голодным. Я быстро прошел в столовый зал и увидел, что в помещении собралось достаточно много людей. Как бы старательно насельники монастыря не уходили мыслями в Бога и молитву, но всем хотелось вкусно поесть и набить пустой желудок. Такова природа человека.

Я немедля сел за отдельный стол, где расположились паломники и гости монастыря. Братия уже сидела за своими столами, монахи молились перед приемом пищи, как и полагалось. После молитвенного слова все принялись за трапезу, и я с огромным аппетитом начал есть вкусный рыбный суп, который показался мне самым наваристым супом, какой я только ел за всю жизнь. Съев овощной салат с кальмарами и выпив стакан чая, на сытый желудок теперь я мог полностью расслабиться. Меня потянуло ко сну.

Чтобы как-то оживиться мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Оглядываясь по сторонам, но стараясь не вести себя слишком вызывающе за столом, я увидел того самого послушника Захара, который скромно сидел у окна на краю скамьи и доедал свой обед. Я решил, что дождусь его у входа и попробую с ним заговорить.

После окончания общей монашеской молитвы я вышел из помещения трапезной и встал в нескольких метрах от крыльца. С волнением я начал продумывать и прокручивать в голове то, о чем хотел сказать Захару. Вскоре он вышел и быстрым шагом направился в сторону звонницы. Хотя мне было очень неловко, но я начал догонять его и окликнул. Захар оглянулся и остановился.

– Я извиняюсь, – заговорил я быстро. – Хотел спросить у вас.

– Можно и на ты, – с улыбкой заметил Захар.

– Да. Благодарю. Я хотел поговорить, если ты не возражаешь. Потому что я практически никого не знаю здесь. С отцом Димитрием мне не совсем удобно было бы говорить на эту тему. А ты почти моего возраста.

– Хорошо. Я понимаю. И что тебя беспокоит?

– Это, может, прозвучит немного странно. Но я давно принял христианство. То есть внутренне я живу христианским мировоззрением. Живу по христианской морали.

– Это же замечательно. В этом нет ничего странного.

– Да. Но для меня остается неясным то, что ограничение в пище способствует совершенствованию духовной жизни. Как я могу прийти к духовной победе над собой, ограничивая себя лишь постной пищей? Тем, что нужно только для поддержания жизни моего организма, а не души.

– Это ограничение в пище выступает средством. Чтобы человек мог больше сосредоточиться на духовной жизни, чем на телесной.

– Да. Я это вполне осознаю. Вот в этом и дело, что для меня это не кажется таким необходимым средством, так как я и без того могу сосредотачиваться на духовной жизни.

– Но монаху это необходимо, – продолжил с понимающей улыбкой Захар. – Так сложилась наша традиция, которой мы должны придерживаться. А здесь в монастыре, вообще, особый строгий устав. Здесь мы все лишены своего мнения и должны быть абсолютно послушны батюшке игумену и во всем полагаться на него. Если ты должен делать то, что положено, то делай это с полным согласием внутри себя. С мыслями, что твоя воля всецело должна подчиниться воле Бога. Если Богу угодно поститься, то мы должны соблюдать эти правила.

– В этом случае это кажется вполне оправданным, – ответил я, осознав сложность проблемы. – Может, ты посоветуешь мне еще по одной проблеме, которая сильно беспокоит?

– Да. О чем идет речь?

– Иногда у меня возникает чувство страха, когда я оказываюсь среди монахов. Именно, когда я смотрю на их одежду. Может, это странно, но я сам не понимаю, чем это может быть вызвано. И что самое важное страх не дает мне увериться в том, что ничего плохого в этой одежде нет.

Захар в недоумении посмотрел на меня и с задумчивостью отвел взгляд в сторону.

– Честно говоря, я не знаю, что на это ответить. Может быть ты спросишь об этом у батюшки Димитрия? Он на все знает ответы. Даже, когда в монастыре нас преследовали постоянно сатанинские знаки он знал, что делать.

– Сатанинские знаки?

– Да. Когда миряне стали говорить, что видели недалеко от монастыря шамана язычника. Тогда и нас здесь начали преследовать дьявольские лукавства. Несколько раз в трапезной и гостином доме распятия переворачивались. Или кто-то на зло их переворачивал… Чтобы Господь вниз головой висел. Продолжалось это до тех пор, пока батюшка Димитрий на проповеди не изрек, что это все от лукавого и бороться с этим нужно только старательным молитвенным служением.

– Это очень странно. И больше это не повторялось?

– Только несколько раз. Потом не было больше. Поговори с батюшкой Димитрием и все наладится.

– Да. Он предложил мне посещать его беседы-проповеди. Но мне не хочется беспокоить его своими расспросами по этому вопросу.

– Тебе очень понравятся его беседы. Они очень поучительные.

– Спасибо Захар.

– Завтра будет праздничное богослужение. Посети божественную литургию и причастись, – произнес Захар с убеждением.

– Ладно, – ответил я, кивнув головой.

Захар развернулся и направился быстрым шагом дальше.

Во время разговора я заметил, что Захар был немного робким и очень мягким по натуре человеком. Меня поразило то, что полностью отдавая себя богослужению здесь в монастыре, он, в самом деле, отрешался от своих личных устремлений и эгоистичных помышлений. Такая самоотверженность казалась мне чем-то невероятным, и сам я очень сомневался, что мог бы так жить, всецело подчиняя свою волю безусловному авторитету игумена и строго установленному порядку монастыря. Являлось ли, вообще, такое личное безволие идеалом нравственного и духовного совершенства я так же не мог точно себе ответить.

После беседы с Захаром я в задумчивости направился в игуменский корпус, где в библиотеке отец Димитрий должен был проводить богословские беседы. Однако, когда я уже практически оказался на крыльце настоятельского дома, по совершенно заурядному стечению обстоятельств мне очень сильно и безотлагательно захотелось по нужде. Поэтому я без промедления был вынужден возвращаться в гостиничный корпус, и с навязчивым чувством вины и стыда задержался там на длительное время.

Когда я уже ринулся обратно, и, зайдя в игуменский корпус, быстро шел по коридору, ко всем прочим неприятностям я ощутил невыносимую духоту в помещениях, в которых не было ни глотка свежего воздуха. Здесь было так жарко, что мое лицо, лоб обильно увлажнились капельками пота.

Когда я оказался у помещения библиотеки, то выяснилось, что я уже опоздал, люди собрались в зале, слушая речь отца Димитрия. Стоя у дверей и чувствуя себя оплошавшим школьником, я набрался смелости и постучал в дверь. Отец Димитрий взглянул на меня своим взыскательным взором и тут же отвел глаза в раскрытую книгу на столе. На стульях в зале на первых рядах сидели два послушника, а на задних рядах несколько паломников и трудников монастыря. Я быстро прошел по залу и сел на задний ряд стульев.

– Итак, давайте продолжим, – начал говорить назидательным тоном отец Димитрий. – О чем я хотел еще раз напомнить. Я хотел вам еще раз сказать о том, что нравственная сторона святого благовествования оказывает на нас самое исцеляющее воздействие. Если вы будете прилежно изучать Евангелие, вникать в глубину учения нашего Спасителя, то в скором времени осознаете, что вы уже поднимаетесь над душевным состоянием зачарованности себялюбием в область духовного богопознания. Вы поймете, что человек всегда жил и живет в страданиях и скорбях в этом мире полном греха. Так же и отцы церкви предлагают нам неиссякаемый источник познания христианского учения. Скорбь, которая посылается человеку Богом, потому должна приниматься без ропота на Бога, что мы должны быть испытаны им, чтобы мы были достойны божьей благодати!

Отец Димитрий помолчал некоторое время, пристально осмотрев присутствующих.

– Также в христианской церкви ключевую роль имеет и тот аспект, который подразумевает собой непреложное следование догмату. Что есть догмат? Как мы должны понимать это? Вот пример догмата. Бог есть Троица. Бог един в трех своих ипостасях. Одна ипостась Отец, вторая ипостась Сын, третья Святой Дух. Другими словами, догмат есть безусловная неоспоримая истина в христианстве. Давайте рассмотрим догмат, что Бог есть Творец. И мне вспоминается одна история из деяний Никейского Собора. Один философ долго спорил с отцами, пытаясь доказать, что Сын не может быть единосущным Отцу. Спор этот всех утомил, тогда в зал вошел простой старец-пастух и сказал, что может опровергнуть все доводы философа. Он строго посмотрел на философа и сказал ему, что есть один только Бог, Создатель неба и земли, сотворивший все силою Сына и содействием Святого Духа. И Сын Божий воплотился, жил среди людей, умер за нас и воскрес. И не надо отыскивать никаких доказательств того, что постигается только верой. После этого философ принял веру и ответил, что ничего не может противопоставить божественной силе старца-пастуха. Вот так вот гордыня человека спала с него.

После этих слов отца Димитрия у меня резко помутилось в глазах. В зале было так же очень душно и спертый воздух уже казался невыносимым, хотя я находился тут только несколько минут. Почти механически я быстро встал, у меня закружилась голова, так, что я чуть не потерял равновесие. Извиняясь, я осторожно вышел из зала.

Выйдя на улицу, я сделал глубокий вдох. Тут меня осенило, что плохое самочувствие в библиотеке было в меньшей степени связано с духотой в помещении. Дело касалось самого отца Димитрия. Там в библиотеке меня ввело в ступор то, каким я увидел его теперь, очень строгим и догматичным богословом, который явно не хочет принимать никаких иных взглядов, кроме того, что были у него самого. Я понял, что сама отсылка на историю о философе являлась неким намеком или предостережением, уроком для меня. Мне казалось, что отец Димитрий явно пытался указать, что у меня наличествует такая же гордыня, как у философа из той истории.

Я пришел к себе в комнату и рухнул на кровать. На деле оказывалось, что я далеко не такой, как обычный верующий человек здесь в монастыре, довольствующийся спокойно тем, что догмат веры оказывается безусловной неоспоримой истиной.

Я снова представил, как отец Димитрий говорит о создании неба и земли и критикует с неприятием философов. Это все сильнее и сильнее угнетало меня.

Всем своим существом я не мог уразуметь, как можно верить в сотворение Вселенной, этого природного мира, если Христос учил, что Бог есть Любовь.

Размышляя обо всем этом весь оставшийся день, у меня разболелась голова. Эти мысли неотступно навязывались мне до тех пор, пока я внезапно не заснул.

Глава пятая

Проспав весь вечер в своей комнате, я проснулся посреди ночи и больше не смог заснуть, как бы ни старался. Неправильный режим сна привел к тому, что теперь я ощущал себя раздавленным под тяжестью собственных негативных представлений.

Сидя в темноте на кровати и глядя в окно, во мне снова пробудилось непреодолимое чувство одиночества и все та же тягостная безысходность существования, тревожащие меня время от времени.

В течение часа эта тревога усилилась и переросла в какое-то слабовыраженное помутнение сознания. Я лежал в кровати и ворочался, пытаясь заснуть. Но мой разум настойчиво обволакивали причудливые пугающие грезы.

Сначала мне вспомнились события, которые произошли накануне. Запах ладана не давал мне никакого покоя, мое воображение с гротескной живостью стало подавать мне устрашающие картины. Вереница похоронных процессий, бесконечные ряды гробов, обложенные венками и черными лентами, снова и снова возникали в этих образах. Они появлялись попеременно с мельканием неизвестного мне монаха громадного роста, постриженного в мантию. Он ходил взад и вперед и непрестанно усердно кадил, читая молитвы и отпевая усопших. Образ монаха был настолько устрашающим, что мне было нестерпимо смотреть на него без вздрагивания, так как клобук на его голове был больше обычного в два-три раза. Таким образом, мне казалось, что голова у него была, как у человека, страдающего гидроцефалией мозга. Апогеем этих причудливых видений стало то, что я неожиданно очутился на старом кладбище, погосте рядом с церковью, где я блуждал, словно призрак среди обветшалых покосившихся крестов и заброшенных могил с поблекшими и разрушенными от времени памятниками.

Наконец, силой воли я поборол в себе болезненную тягу к этим мрачным картинам моего воображения, которые ассоциировались со скорбью и смертью.

Когда я пришел в себя после этого полусна, то сел на кровати. Образ монаха с огромной головой впечатлил меня очень сильно и даже заставил вспотеть. Вероятно, все это было связано со страхом, который я испытал до этого при виде игумена, а видения только утрировали этот страх.

Вдруг я услышал непонятные шорохи под дверью моей комнаты. Я прислушался к этим продолжающимся звукам и настороженно встал с кровати. Я догадался, что кто-то стоял у дверей и подслушивал. На мгновение по моему телу пробежала дрожь, но я сразу же предположил, что это был кто-то из мирян с нездоровым любопытством.

Я решил открыть дверь, чтобы посмотреть, кто же там был. Пройдя по комнате и открыв скрипучую дверь, к моему удивлению, я никого не обнаружил. В коридоре в это время всегда было очень скверное освещение, от лампочки исходил только очень тусклый свет, что всегда меня слегка раздражало.

Боясь издать лишний шум и глядя внимательно под ноги, медленно я побрел по коридору в туалетную комнату.

К моей большой неожиданности я не смог открыть дверь в уборную, так как кто-то с обратной стороны крепко держал ее рукой. Понимая, в какой абсурдной ситуации оказался, я снова попытался силой открыть дверь, но рука, удерживающая дверь изнутри, снова захлопнула ее. Это привело меня в замешательство. Я совершенно не мог понять, кто там мог прятаться, не издавая ни звука. В негодовании я вскрикнул и спустя пару секунд услышал в ответ какую-то нелепую насмешку. Я не стал больше ничего говорить, а просто развернулся и спешно пошел к себе в комнату.