Жора, Иваныч, Саша и Сашенька

Нет. Он по-прежнему видел окружающую его красоту, он желал соития с нимфами, он чувствовал силу, сконцентрированную внизу живота. Но чего-то уже не хватало для полного, одуряющего счастья. Не было того беззаботного по-детски восторга, постепенно покидающего взрослого человека, отягощенного земными испытаниями. Он постепенно улетучивался, как и все ему сопутствующее.

Женился Вадим по любви. По большой, настоящей любви. Это было не происшествие, не залет подруги, с которой живешь, потому что так надо. Не все пожирающая страсть, когда дуреешь от близости ненасытного тела. Это была любовь, когда испытываешь ни с чем не сравнимую нежность к любимому человеку, когда боишься обидеть его вожделением, низкими порывами плоти, когда поначалу даже прикосновение к руке вызывает такое сердцебиение, какое не под силу машинальному сексу. Любовь пришла как озарение, стоило соединиться только взглядам.

Эти глаза. Понимаешь, что они родные, что ты уже видел их, что ты смотрел в них когда-то раньше, тонул уже в их глубинах. Это извечное дежавю любви – любовь с первого взгляда.

Вадим, студент филологического факультета, не выпускающий из рук гитару, баловень судьбы, попавший в рай студенческого общежития, где только бесполый ангел может остаться в стороне от кипения страстей человеческих, не мог себе даже в радужных снах представить, что он не притронется к своей любимой целых семь месяцев. И не потому, что ему могли отказать. Нет, он по ситуации понимал, что она не откажет, что она готова отдать ему все, что у нее есть, хотя по всему угадывалось – она еще девственна. Просто он боялся, что с этим все и закончится. Что растает нежность, затравленная страстью, которая бесстыдно быстро получает свое насыщение. Что страсть приведет к отвращению, и он станет виноватым перед рожденной им и отвергнутой женщиной. Другое дело, если бы она была ею до него. Он боялся ответственности перед чем-то высоким и всевидящим. Не мог, как говорят, испортить девушку, не будучи уверенным в продолжении общей жизни. Хотя всегда знал, что если та, с которой он соединится, окажется девственницей, то он женится на ней – не смотря ни на что.

Через семь месяцев пришла уверенность, что ничто не омрачит его отношений с Кариной. И началась близость.

В ней не было той страсти, животной, всепоглащающей. Но она и не была нужна. У любви есть свои прелести общения. Любовь – это навсегда. Ей не присуща торопливость, накал страстей, в котором сгораешь без остатка, чтобы уже не возродиться в том же качестве. Любовь – это любовь. Больше о ней сказать ничего не получиттся. Многие пробовали описать ее, объяснить, охарактеризовать. И что? Да ничего.

Вадим наслаждался восоргом общения с любимой. Везде вместе. И днем, и ночью. Благо учились на одном факультете, правда, на разных курсах. А поэтому, лекции посещались не все. Только те, где присутствие было неизбежным.

Через два месяца они поженились. Скромно, без помпы.

У жизни свои законы. Ей наплевать на счастье двух юных влюбленных, которые стараются как можно больше времени провести друг с другом. Весеннюю сессию Вадим завалил по всем статьям. Карина к этому времени забеременела. По некоторым соображениям встала необходимость съемной квартиры. Хвосты, конечно, можно было бы сдать и по осени, но уже не в них было дело. Появилась еще одна необходимость – надо было устраиваться на работу.

Все это приводило сначала к легкому раздражению, со временем все усиливающемуся. Вадим казнил себя за нездержанность, но снова и снова срывался. Его раздражение передавалось Карине. Слово за слово – начались пикировки, размолвки и даже скандалы. Никто не хотел уступать в порыве выяснения отношений. Даже Карина, всегда до холодности спокойная, заводилась и могла наговорить всего. Выяснения, как водится, касались не принципов, где можно еще найти правду. Они касались личного, что заводило в тупик, возрождая из небытия легкие аффективные состояния.

Ночь мирила. Бывали дни и даже недели безмятежного счастья, но все снова и снова повторялось.

У Карины случился выкидыш.

Жизнь как бы остановилась, замерла.

Вадим уже работал. Средств на квартиру и на еду хватало. Перепадало и от родителей: то от одних, то от других. И все бы ладно, но у Вадима, попавшего в новую среду, стал вырабатываться определенный образ жизни. То он с коллегами пивка зайдет попить после работы, «чтобы не отрываться от коллектива», то день рождения у товарища по работе после работы. То аванс, то получка требуют коллективной «замочки». Короче, дело известное: стал «Вадюшечка любимый» попивать. И, естественно, размолвки превратились в настоящие скандалы, а жизнь в кошмар.

Так прошел почти год.

Однажды, уже в конце мая, Карина, как всегда вернувшись с занятий, привела в порядок квартиру, и стояла у плиты – готовила ужин. Настроение сегодня приподнятое – «вечером с Вадюшей в театр».

«Вадюша» пришел домой ближе к одиннадцати. Был в известном смысле очень хорош, и от навалившейся на него тупости, улыбался как младенец. Карина, рыдая от обиды и бессилия, от досады на всю свою случившуюся жизнь, бросилась к пьяному мужу, стала тыкать кулачками ему в грудь. И тут же получила увесистую оплеуху.

На следующее утро, еще не открыв глаза, Вадим ощутил ужасный приступ тревоги. Тревога разрасталась по мере просыпания.

И вдруг он все вспомнил. По силе это можно было сравнить разве что со вспышкой молнии, за которой неизбежно грянет гром. Вадим, осторожно поднявшись с кресла, на котором уснул вечером, тихо улизнул на работу.

С работы отпросился пораньше. Тяжелое чувство вины заставило целый день страдать, и поэтому думать, думать и думать. Обо всем. За сегодняшний день он так много передумал, как никогда. До чертиков боялся, что жена не простит, но в душе надеялся на прощение любимой.

По дороге купил розы, такого цвета, как любит Кариночка. Фраза за фразой вплывали в сознание: одна убедительней другой. Какие слова, какие аргументы приходили, сменяя друг друга. Интеллект сомневался в быстром прощении, чувства же, не смотря на их невыносимость, все же давали надежду.

И вот – дверь. За ней – судьба – путь, где может случиться такой поворот, что и не удержишься на вираже, не рассчитав скорость и собственную инерцию. За ней его могут не простить. А тогда как жить? Нет. Его простят. Не могут не простить. «Не бывает так, чтобы один был виноват». С бешено бьющимся сердцем он вставил ключ в замочную скважину. Теперь только секунды отделяли его от вселенского позора.

Щелк… щелк…

Тихонечко вошел. Так же тихо притворил дверь. В доме – ни звука. Гробовая тишина. «Спит, наверно, или пошла куда-нибудь», – подумал. Но подсознание уже уловило что-то такое, что, еще не превратившись в догадку, уже формировало тягостные эмоции, готовые вот-вот перевоплотится в столь же тягостное чувство и осознание произошедшего несчастья.

В квартире остались только его вещи. Вещи Карины исчезли. Они испарились, оставив только легкий шлейф ее запаха, ввергающий Вадима в тяжелое душевное состояние. Состояние отчаяния. Высшую точку проявления сегодняшнего напряжения.

Он лег на диван и, не сдерживая себя, заплакал.

Остаток дня так и провел – здесь же – на диване. В каком-то полузабытьи. В воспоминаниях. Иногда в жалости к себе, сопровождавшейся яростью к ситуации. В жалости и злости по отношению к тому, что она – Карина – сделала. В желании напиться. И в остром понимании, что не сделает этого: уже завтра пойдет к ее родителям, потому что Карина, конечно же, там. Он обязательно уговорит ее вернуться, потому что жизни без нее не представляет.

Но вместе с тем росло оскорбленное самолюбие, обида. Ущемленная гордыня также не молчала: «Она тоже виновата. Сама первая начала. Завтра же пойду – и все выяснится». Сквозь наплывающий сон проскользнули еще какие-то обрывки фраз, образы. Но это уже было в промежуточной зоне – ни наяву.

Ни завтра, ни послезавтра Вадим никуда не пошел. И после послезавтра и через неделю. Обиженное самолюбие, все более ослабевая, сдерживало натиск любви, утяжеленной тестостероном. Потом он поехал к брату на свадьбу. И вот теперь, вернувшись, точно знал что делать.

Договорился с мастером – взял отгул. Сегодня решится его судьба. «Или грудь в крестах, или голова в кустах».

Он долго и тщательно брился, пробуя рукой щеки и горло. «Кариночка не любит, когда плохо выбрит, когда пара колючек осталась «впрок». Долго и тщательно зачем-то вымывался. Срабатывала привычка: встреча с женой как бы символизировала сексуальные отношения. Выглаживал одежду. Приводил в порядок обувь. Набрызгивал больше, чем надо, на себя туалетной воды, машинально выполняя привычные движения. Оттягивал время выхода – рано идти неудобно. Противное же чувство неуверенности, сопровождая все и вся в сознании, тормозило минутную стрелку, на которую раз за разом устремлялся любопытный взгляд.

Дверь открыла теща.

– Ты еще имеешь наглость сюда заявляться? – с порога бросила она, -Делать тебе здесь нечего…

И все-таки в ее тоне, в ее голосе он услышал нотки неуверенности. Как будто она говорила не то, что хотела. Он скорее услышал: «Вадим, еще не время, рано еще, подожди».

– Мария Александровна, мне нужно поговорить с Кариной.

– А ее нет. Она уехала, – как бы чему-то радуясь, ответила теща.

– Мария Александровна… это неразумно, – он сделал нажим на «это», – я все равно поговорю с ней – здесь или в другом месте.

– Но ее, и правда, нет, – теперь уже оправдывалась женщина.

– Тогда скажите, где она, – Вадим не отступал, – Это уже, в конце концов, дешевая пьеса.

– Нет, ну ты посмотри на него… – возмутилась теща, – Это тебе не пьеса, парень, это правда жизни. Кариночка уехала в детский лагерь вожатой. Дядя Миша устроил ее туда на все три заезда. Так что теперь ее до сентября не будет.

– Но как? – удивленно промямлил Вадим. Уверенность и напор мгновенно улетучились: такой вариант ему и в голову прийти не мог.

– Не может быть… вы меня обманываете, – неуверенно проговорил он. Последняя его тирада оказалась результатом шока, оглупляющего человека и плохо соображающего, где он находится, и что ему говорят, – А где этот лагерь? – спросил машинально.

– Ну-ну… – усмехнулась теща, – Так я тебе и сказала. Пусть девочка хотя бы отдохнет от тебя… а то, может, и найдется кто по ней, – позлорадствовала она.

Последние слова прозвучали как-то неуверенно, как и те, самые первые. Чувствовалось, что в них, скорее, заложен педагогический подтекст. Пусть спонтанный – бабий, однако бьющий в цель, и притом – в десятку.

Вадим вдруг осознал всю серьезность ситуации. Он не услышал подтекста. Он ощутил всю трагедию момента – ему ищут замену. А что может больнее ранить мужчину с его природным чувством собственности на самку, прикрытым легким покрывалом – культурным слоем, которое и не покрывало то вовсе для некоторых, а так – пшик. Захотелось нагрубить теще, наорать на нее, обозвать. Даже обматерить. Так хотелось. Но он сдержался в последний момент. Дошло, что тем самым как бы обрывает последнюю тоненькую ниточку, связывающую его с этим родом, а, значит, и с Кариной.

– Мария Александровна, если вдруг передумаете, позвоните, пожалуйста.

Он ощутил самодовольство от того, что сдержался – не нагрубил. И это, как ни странно, на некоторое время отвлекло от мыслей о Карине. Повернувшись, через две-три ступеньки проскочил несколько лестничных маршей и вышел во двор. Машинально сел на скамейку у подъезда, оценивая ситуацию, отсутствуя и в этом месте, и в этом времени.

Сколько просидел так – час, пол часа, двадцать минут – слабо себе представлял. Его «разбудил» стук подъездной двери. Обернувшись, увидел Катюшу, младшую сестру его Кариночки.

– Катюша, привет! – он быстро поднялся навстречу, не сдерживая радости.

– Привет, Вадик, – она улыбнулась смущенно.

Катюша не перешла на его полное имя, как теща. И у Вадима получила продолжение появившаяся надежда.

– Катюш, ты мне скажешь, куда Кариночка уехала?

– Да, – девочка, явно, симпатизировала Вадиму, – Она в «Зорьке». Туда три раза ходит автобус,– сказала она просто.

– Катюша, я тебе так благодарен, ты даже не представляешь… Сочтемся, – крикнул он ей, повернувшись, уже убегая в сторону автостанции – этот лагерь он знал с детства.

Пионерлагерь «Зорька» располагался в очень живописном месте у небольшой речки, впадающей в Днепр в семидесяти километрах от города. Вообще-то назвать это место живописным – маловато. Одних исполинов-дубов там десятка полтора – в два и три обхвата – тех, которые не только двадцатый, но девятнадцатый век пережили.

У лагеря река изгибается, и как бы создает полуостров, над которым с другой стороны нависает высокий берег. Вот там, как раз, эти дубы-исполины и стоят. Как будто богатыри из прошлого, удерживающие своими корнями почву от размывания. Отвесная стена берега вся усеяна дырочками-отверстиями – гнездами стрижей. А сам лагерь – чуть ниже по реке, метров пятьсот от поворота. Там, где весь берег – пляж. Светлый-светлый. Будто топленым молоком облитый. С другой стороны небольшая деревенька спускается огородиками к реке. Берег сам по себе не очень высокий, но поднимается холмом вверх. Деревня – наверху. И вид у нее такой лубочный.

Часам к двум дня бело-голубой «пазик» подкатил к пионерскому лагерю. У Вадима снова заколотилось в груди. Так хотелось обнять свою Кариночку, что даже ощущал на себе ее прикосновение. «Как встретит?»

Кто-то другой в нем тихо нашептывал: «Зачем ты здесь? Где твоя гордость? От тебя же освободились, как от ненужной вещи».

Крашенные-перекрашенные металлические ворота на въезде распахнуты настежь. Но сам въезд перекрыт импровизированным шлагбаумом – полосато покрашенной жердью по типу деревенского «журавля» у колодца. И никого рядом. Хотя кто-то из персонала или ребят из старших групп здесь в это время суток должен быть.

Вадим пошел с остальными приехавшими в сторону группы зданий, просматривавшихся через березы, пожалев, что никого не оказалось у входа, чтобы спросить, где искать Карину. Но только подумал так – увидел вышедшего из-за деревьев навстречу крепкого, спортивного сложения парня в красных шортах и с красной же повязкой на рукаве в сопровождении двух девочек-подростков.

Поравнялись.

– Добрый день… – хотелось сразу же спросить, но дождался ответа.

– Добрый, – после секундной паузы и пристального взгляда ответил парень, слегка кивнув в ответ.

– Вы, наверно, дежурный по лагерю? Извините, а где мне можно найти Карину Покровскую?

– А вы кто ей будете? – с напускной серьезностью в свою очередь спросил тот.

– Я? – замешкался Вадим, – Я муж Карины.

В глазах парня что-то мелькнуло слабоуловимое. Он окинул взглядом Вадима с ног до головы, как бы оценивая.

– Карину? – сделал небольшую паузу, – Покровскую?

– Да-да…

– Шестой отряд, – он снова посмотрел на Вадима, на какое-то мгновение опустив глаза, – Если идти прямо по дороге, третий корпус слева, – повернувшись, показал на здание, – С белым крыльцом.

Вадим поблагодарил парня, улыбнувшись. И тот улыбнулся в ответ. Улыбка почему-то показалась насмешливой. Вадим подумал об этом, но тут же забыл: там, в третьем корпусе его ждала любимая. О чем другом можно было сейчас думать?

Карину он нашел сразу, можно сказать сходу: подошел к крыльцу, а она вышла из здания. От неожиданности она даже сделала движение, как будто хотела присесть, но передумала. Несомненно, рада его появлению – это виделось по всему, это чувствовалось. Сыграть такое невозможно. Рада своему Вадюше. Она так одинока без него, и он приехал.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, каждый думая о своем. Но сердца уже стучали почти в унисон: быстро, ритмично, выстраивая общий ритм через небесную твердь, отражающую посылаемые ими волны любви и корректирующую их соразмерность.

– Пойдем, – просто сказала она.

И они куда-то пошли, куда-то зашли, где Карине дали ключ. Потом пошли через спортивную с тренажерами площадку, в мелких камешках стадион, в угол территории лагеря. Туда, где стоял небольшой желтенький домик или, точнее, летний павильончик. Карина что-то спрашивала по дороге, он что-то отвечал. Она щебетала и щебетала. «Бедненькая моя, – подумал Вадим, – девочка моя, прости меня за все перед Богом. Как же тебе было тяжело без меня. Прости, прости, прости меня».

Она отомкнула дверь и вошла первой, и он последовал за ней.

Здесь стояли две железные кровати с никелированными дужками, покрытые тюфяками. Они почти одновременно присели на одну и на несколько секунд замерли. Потом повернулись, посмотрели друг на друга и порывисто обнялись. Долго не могли оторваться один от другого, словно боялись, что если объятие прекратится, все вдруг исчезнет как чудесный сон: какое-то обоюдное помутнение разума. Потом они снова смотрели в глаза друг другу, не смея даже моргнуть. Потом он стал целовать ее в эти милые, соленые от слез глаза, в щеки, в рот. Потом она. Как будто сревновались – кто кого зацелует. Страсть нарастала. Природа брала свое. Уже не думалось ни о чем – существовало только два наэлектризованных разными зарядами тела.

Они быстро освободились от одежды и слились в единое андрогинное существо, похожее на прекрасную бабочку, живущую лишь какое-то мгновение.

Долго лежали, первое время тяжело дыша и все еще оставаясь в постепенно угасающем общем пространстве с одинаково бьющимися сердцами.

И вдруг ее прорвало: она всхлипнула пару раз, и вдруг начала рыдать, как умеют рыдать бабы – с надрывом, с неясными причитаниями.

– Что с тобой, любимая? – он был спокоен, думал, что это такая разрядка, так вдруг проявился оргазм у его девочки. Но покой неожиданно покинул его, в сердце прокралась тревога. То ли что-то расслышал в причитаниях, то ли интуиция подбросила образ неприятной улыбки. Но он вдруг взял ее за плечи, встряхнул.

– Что, что, что? Что ты хочешь сказать?

– Вадюшечка… миленький… я… один раз. Я думала, мы больше не увидимся, – заголосила она отчаянно, – один раз… мне было очень плохо… а он подошел…

Она как будто боялась остановиться, лепеча всякую чушь: что это был сон, что ей не понравилось, что она любит только его, про затмение души и про только один раз. Как в детстве, как будто один раз не считается.

Это была истерика. Настоящая истерика. Ее тело вибрировало как будто в ознобе. Потом она начала икать. И все твердила одно и то же. Потом вдруг неожиданно замолчала, только икала и всхлипывала. Молчал и Вадим, пораженный до глубины души происходящим. Все это было и с ним, и не с ним одновременно. Вдруг – теперь уже ясно – всплыл в памяти здоровенный физкультурник. Конечно же, это он. Да даже, если и не он, какая разница, он все равно знает.

Вадим вспомнил замешательство парня, когда назвался мужем Карины, и эту насмешливую улыбку, мгновенно став злым и колючим. Он был так зол, что, казалось, мог уничтожить полмира, а, вернее, весь этот лагерь, знавший о его позоре.

Она увидела – нет, почувствовала внутренне эту злость и колючесть, которые заполнили ее запредельным холодом. Инстинктивно потянула лежавшее рядом платье на себя. Как бы защищая свое тело, защищая себя от того, что сейчас может произойти. Она уже не икала и не всхлипывала. Она смотрела на него как ребенок, немного удивленно и как бы ожидая чуда. И это чудо – искупление того, что произошло. Ее худые плечики еще дрожали, и во всем виде сквозила такая покорность, что, если бы он сказал ей сейчас «умри», она, не задумываясь, умерла бы.

И чудо случилось. Ему вдруг снова до боли в сердце стало жаль ее, такую маленькую и беспомощную, такую родную. Он обнял ее и не смог сдержать слез. Она ответила ему объятием, тоже заплакав тихо и шепча ему на ухо успокаивающие слова. И это были другие слезы.

Так они просидели довольно долго, постепенно успокаиваясь. Потом он быстро и решительно встал. Карина поняла: он принял решение.

– Полчаса на сборы. Я буду ждать тебя на выезде из лагеря. До автобуса, – он посмотрел на часы, – сорок минут. Успеешь?

Она молча кивнула и стала быстро выворачивать платьице.

Через сорок минут автобус тронулся, увозя их в новую жизнь. А то, что она будет новой, они уже знали наверняка. И с этим придется жить.