Жора, Иваныч, Саша и Сашенька

Ксюша

Купив все, как и хотел, из белья, я спустился на первый этаж универмага. И уже, направляясь к выходу, вдруг понял, что мимо расположившейся у фонтана с рыбками кафешки я точно не пройду. Захотелось выпить чашечку капучино. Может быть даже с кусочком пахлавы. Тем более что в очереди три человека.

Заполучив вожделенное, я поблагодарил улыбнувшуюся мне девушку, которую я назвал по имени, заглянув в бейдж, и отошел в сторону. Поискал глазами свободное место.

Мне повезло: как раз одно у фонтанчика покинула пара подростков. И там уже хозяйничала матрона в форменной одежде и фартуке – из персонала кафе. Убирала остатки прежнего присутствия.

Я прошел и сел за столик, приставленный к большой квадратной колонне. Положил покупки на соседний стул и засмотрелся на выложенный из грубого камня небольшой бассейн.

Струйка воды стекала из наклоненного кувшина, стоявшего на маленьком островке посреди импровизированного аквариума. Золотые рыбки – достаточно крупных размеров – сновали по кругу взад и вперед, привлекая падкое на динамику зрение.

Сделав глоток, я с наслаждением откинулся на спинку. Снова повернул голову в сторону рыбок. Но в последний момент боковым зрением уловил, что к моему столику кто-то подходит.

Казалось, это было отчужденное от земной жизни существо, одетое как женщины при церкви. По возрасту лет тридцати пяти – не меньше. Черная юбка мелкими продольными складками ниспадала до самых пят. Хусточка повязана с подворотом у висков. Из-под расстегнутой удлиненной куртки – такой, как носят монашки, и серого пуловера выглядывала светлая блузка. Если бы не хот-дог в руке, ее можно было бы принять за персонаж девятнадцатого века из какого-нибудь дешевого телесериала.

– Здравствуйте, – сказало существо, – Можно я около вас сяду?

– Да. Конечно, – согласился я.

– Меня зовут Ксения. А мама зовет меня Ксюша. Вы тоже можете меня так называть.

При ближайшем рассмотрении существо оказалось девушкой неопределенного возраста. Ей с одинаковым успехом можно было дать и восемнадцать и двадцать восемь лет. Без единой морщинки на лице.

«Как я мог так ошибиться, когда это чудо подходило? А-а, – дошло, – Одежда… – я даже расстроился, – Невнимательным стал».

Ксения с аппетитом начала поглощать хот-дог. Было ощущение, что она не ела, по крайней мере, дня два.

– Очень вкусно, – проговорила не то для меня, не то для себя, просто выражая мысли вслух, – Я давно так вкусно не ела.

«Не иначе развод, – вспыхнуло в сознании, – Денег будет просить. Сейчас начнет заговаривать со мной или комментировать происходящее дальше. Типа, я такая голодная…»

Что-то тихо шептала интуиция. Но услышана не была.

Я молча наблюдал, как девушка ест свою вкуснятину. Ждал – когда же начнется концерт. Но Ксения, с неимоверным аппетитом поглощавшая хот-дог, молчала.

Тогда я решил подыграть ей.

– Правда, вкусно? – улыбнулся.

– Сосиска вкусная, а булочка суховатая. И майонез бы – поострее… – она на секунду замолчала, а потом заявила, – А, вообще, я больше кетчуп люблю.

– А что? Кетчупа у них не было? – спросил я с насмешкой.

– Нет, – тяжело вздохнув, ответила Ксения.

И тут до меня стал доходить тихий шепот интуиции. «Да ведь она не играет. Она, и вправду, ребенок!» Стало ужасно стыдно перед самим собой. «Как я мог так бездарно промахнуться? Вот оно! Стоило только увлечься, как сразу же потерял нюх».

– А сколько тебе лет, Ксюша? – поинтересовался я.

– С семьдесят девятого я. Тридцать два. Или – тридцать три. Сколько мне, если я с семьдесят девятого? – безапелляционно спросила она, посмотрев наивно, как маленькая девочка, мне в глаза.

Ошеломленный – я промолчал. Я машинально стал думать – сколько же ей лет. Но мыслей на этот счет не было. А считать и наблюдать за нюансами ее лица одновременно не получалось. Пришлось склониться к наблюдению.

На лице Ксюши – игра мысли: сколько же ей лет? Но совсем ненадолго. Она как раз доедает хот-дог, и это отвлекает ее от собственного возраста. За столом ей больше делать нечего – пора уходить. Она поднимается. Берет салфетку и вытирает рот.

– Спасибо.

Берет со стола бумагу, в которую совсем недавно была завернута ее вкусность, и идет к урне, чтобы выбросить вместе с использованной салфеткой. Возвращаясь – проходя мимо меня, говорит «большое спасибо».

«За что? За участие? За беседу? За человечность, которую она увидела во мне? Да какая разница, – с досадой и стыдом подумал я, – Вот уж поистине – на всякого мудреца достаточно простоты. Каждый раз думаешь о том, что тебя обманут. А если никто не обманывает, обманываешь себя сам».

В душе появилась тревога. Она привела к размышлениям о том, что деградация, которой так боишься в теории, уже в процессе развития.

Мальчик с виноградом

Когда гость ушел, я замкнул за ним дверь, вернулся в комнату и сел на диван.

Спать не хотелось. Сознание выхватывало детали картинок на стенах, фаянсовые фигурки на полках и все то из памяти, что возникало в связи с ними. Я разглядывал детали интерьера, как будто искал в них что-то такое, что обязательно должен был найти. В голове крутилась одна и та же мысль, навеянная экскурсом в прошлое, проделанным с другом детства. Никак не покидало состояние сознания, связанное с периодом, когда жизнь представляла собой игру «вопрос-ответ». И когда все ответы становились великим откровением.

На глаза попалась фигурка черноволосого мальчика в тюбетейке. Мальчик сидел в позе, похожей на позу лотоса, с золотой веткой винограда в руках. «Вот и еще тебе… – подумал, – Ве-ра-ничка!» Мысль взбудоражила железы внутренней секреции, и те, реанимировав чувства, вытащили из бессознательной сути новые воспоминания.

Сосны, отсвечивая своими золотистыми стволами солнце, взметнули ввысь зеленые кроны. Ослепительными бликами заколыхались плавно воды любимого озера, куда хотелось бежать, когда в сложные периоды, казалось, не хватало на все жизненной энергии. И куда хотелось идти, когда было хорошо на душе. Тогда особенно тянуло в это место – получить дополнительный заряд и реализоваться в мыслях в полной мере, на которую ты можешь претендовать относительно того, что заслужил.

Образ Веронички напомнил все это выплывшее из памяти великолепие. Его сменил предвечерний – еще даже не в сумерках – город. Комиссионный магазинчик, куда мы забрели перед самым закрытием. Продавщица, поторапливавшая нас. Фигурка мальчика, выбранная почему-то Вероникой. Она просто сунула ее мне в руку: «Тебе, – сказала, – Чтобы не забывал».

Я даже почувствовал, словно наяву, прикосновение того горячего воздуха, когда мы вышли из прохладного пространства старого, словно с крепостными стенами здания. Ароматы собиравшейся отходить ко сну земли, вперемежку с запахом асфальта и искусственной пищи из Макдональдса, ворвались в ноздри, обволакивая все тело своим, казалось, нелепым после прохлады магазина присутствием.

Потом мы сидели под тентом летнего кафе. Она с мартини. Я с апельсиновым соком. Она курила и улыбалась как-то грустно. Прощалась.

Кафе сменилось сценой в метро, когда возвращались. «Даже удивительно, – подумалось, – И такое было в моей жизни?»

Напротив – сидела девочка. От силы лет шестнадцати. Маленькая такая старушка. С мелкими чертами лица. Узким наморщенным лобиком. Плохонько одетая. Ножки худенькие и бесформенные. Проще сказать – никакая. Она сидела с раскрытой книжечкой. Скорее всего, каким-то учебником, судя по тому, что периодически поднимала глаза к потолку и шевелила губами.

Ее физиогномическая маска почти сразу поразила меня своей скорбью. Как будто этот человечек прожил длинную предлинную жизнь, состоявшую из вереницы страданий. «Господи, – подумал я тогда, – да разве такое может быть? Это же совсем еще ребенок. Девушка? Но назвать ее девушкой – язык не поворачивается». Я даже усмехнулся невесело, так это меня поразило.

Но жизнь убеждала, что такое может быть. И мало того – находилось прямо перед глазами. Даже вообразить, что это неправда – фантазии затуманенного работой над диссертацией и счастьем общения с красивой женщиной мозга – вряд ли бы получилось.

«Почему это неестественно? Жизнь – она проще. В ней не надо ничего придумывать. В ней все есть. Надо только увидеть. Не видеть через призму собственных заморочек. А именно увидеть. Увидеть так, как говорил Христос, отбросив собственные представления, экстраполируемые на всех. Свои субъективные «за» и «против». Красиво – некрасиво. Любит – не любит, плюнет, поцелует…»

В тот раз пофилософствовать мне не удалось: буквально на следующей станции к девочке подсел парень. Лет, пожалуй, восемнадцати. Может, чуть старше. И что-то общее в этих двоих подсознание уловило, хотя внешне они смотрелись полными противоположностями. Парень, с угрюмым лицом, застывшим маской на яйцевидной, бритой голове, казался огромным. Массивный узколобый череп острой вершиной яйца уходил вверх и назад – к темечку. На подбородке, будто выкрашенный хной, краснел рыжий пучок волос – а-ля Мефистофель. Массивные руки в плечах и ноги в верхней своей части – все говорило о природной силе. Кроме одного. Миниатюрных, по сравнению с туловищем, кистей рук и ступней. Массивные ноги, обутые в берцы не более сорок первого размера, когда по всем канонам гармонии просился сорок шестой, выглядели как стилизованные на картинке окорока. «Какое же у него маленькое сердце, – подумал я, – Как же ему трудно приходится обслуживать такую тушу». Я почувствовал неприязнь к этому незнакомому, ничего плохого не сделавшему мне человеку.

Парень снял рюкзак и повесил ремнями на оба колена.

Пару минут он сидел набычившись. Крутил головой на короткой шее, стреляя глазками по сторонам, не меняя выражения лица, пока – вдруг – не заметил соседку. Это «вдруг» было так очевидно, что у меня в голове сразу же возник вопрос: «А когда входил и садился – не видел?»

Лицо парня преобразилось. Именно преобразилось. Это не стало простым изменением физиогномики. Изменением от улыбки, появившейся на лице. Это было настоящим преображением, открывавшим в неприятном до отвращения типе неожиданную харизму. Притягательность, замешанную на чувстве вины за только что возникшее неприятие. Магнетизм, исходивший от внутренне уже прекрасного во всех отношениях человека.

Я легонько толкнул плечом Вероничку. Повернулся к ее уху.

– Обрати внимание на пару – напротив…

– Я, Венечка, как раз за ними и наблюдаю, – шепнула она, потянув меня за шею, чтобы дотянуться до уха.

– Ну и как тебе?

– Потом, – толкнула она меня локтем в бок, – Неудобно.

«Потом, так потом». И я вернулся к действу.

Девочка как раз вытащила один из наушников – почему-то противоположный – и повернулась к парню. Что-то ответила и поместила наушник на прежнее место, отвернувшись от яйцеголового. Вернулась к тексту. Приподняла глаза и что-то, шевеля губами, видимо, повторила.

Момент, когда парень снова обратился к ней, пришелся на остановку.

– К экзаменам готовишься? – спросил он громко, будто поезд все еще летел по тоннелю, умножая непроницаемость ее гарнитуры.

– Что ты сказал? – она опять вытащила противоположный к парню наушник и посмотрела на него нетерпеливо.

– Говорю, к экзаменам готовишься? – его голос совершенно не соответствовал его массе. Голос был достаточно высоким, но в то же время бархатисто мягким.

– К зачету, – почти отмахнулась она.

Яйцеголовый широко улыбнулся ей навстречу, и в ней произошли пока почти незаметные перемены, не ускользнувшие от моего профессионального взгляда.

– А как тебя зовут? А то неудобно обращаться без имени, – спросил парень, и это было так просто, и так логически изящно сказано, что соседка, то ли от неожиданности, то ли от появившейся заинтересованности, совсем освободилась от наушников. Привычным движением. Как будто смахнув с себя.

– Маша… – она сказала это так, будто отдавала ему себя. Я даже ощутил как она потянулась к парню, и как тот уловил и оценил ее порыв.

– Маруся, значит… Красивое русское имя. А меня Кирилл. Будем знакомы, – он протянул ей руку, и она подала свою.

– Это не русское имя, Кирилл, – Маруся улыбнулась его безграмотности, но он ее со смехом перебил.

– Может, Мария и жидовское имя… А вот Маруся – русское. Наше.

Маруся что-то ответила – уже в ухо – Кириллу, но для меня ее слова потонули в нарастающем гуле рванувшей к следующей станции электричке.

На какое-то время Вероничка отвлекла меня от странной пары, полностью завладев моим вниманием. А когда я вернулся к прежней теме, девочка, похожая на старушку, сидела одна, снова с «бананами» в ушах. С книжкой. Со скорбным, но уже не настолько, как показалось, выражением лица. Преображение яйцеголового Кирилла оставило в Марусе легкий его след. Она почти незаметно – как будто одними глазами, но все же улыбалась.

Через полчаса, проехав еще несколько остановок на троллейбусе, мы с Вероничкой оказались дома.

– Вот так и мы с тобой, – сказала она, все еще оставаясь во власти эпизода, – Встретились. Пронеслись по отрезку жизни. И вот-вот разойдемся, как в море корабли. Закончим учебу. Защитимся. И все – я уеду к себе, чтобы никогда уже не вернуться.

В ее голосе я почувствовал такую горечь, что самому стало тошно. Даже мелькнула мысль – а не сделать ли ей предложение. Прямо сейчас. Но инстинкт самосохранения оказался на высоте, и я промолчал, о чем ни разу впоследствии не пожалел. И лишь сейчас ощутил жалость. Но не потому, что не соединил свою жизнь с жизнью Вероники. А просто… «Что значит – просто?» – неожиданно возник немой вопрос. «Да то и значит, что ничего не значит», – откликнулось в сознании беззвучным эхом в ответ. И, как показалось мне – профессиональному обладателю субличностей – все же с ехидцей.

Поставив на место мальчика с виноградом, я решил: «Пора спать».

Моя Ниночка

– Следующая остановка «Улица Советская».

«Еще минут двадцать ехать», – автоматически отметила Нина.

Переполненный автобус благоухал туалетными водами, дезодорантами и потом – иногда вполне благопристойно, иногда не совсем. Какие-то технические запахи периодически вплывали в открытые окна вперемежку со знакомым – раскаленного асфальта.

Нина сидела у самого окна с солнечной стороны, изнемогая от палящих лучей. Но желания встать и влиться во взмокшую массу стоявших пассажиров – она бросила взгляд в проход – тоже не хотелось. Такая перспектива казалась совсем уж неприемлемой. Эти все тетки, наглые и толстые. Все время ворочаются, не замечая того, кто стоит рядом. А она, маленькая и хрупкая, похожая на девочку подростка…

«Ой, прости Господи». Нина все время пугалась, когда приходили мысли, которые она считала недостойными себя, а потому постаралась как-то сгладить их: «Здесь хоть какое-то личное пространство имеется, а там… бр-р…»

Звук двигателя и жара навевали сон. Но сон не мог прийти полностью, а потому Нина как бы впадала в прострацию, в трансовое состояние, где очень четкими образами приходили воспоминания. Скорее всего, это даже не воспоминания, а какие-то творческие акты, где прошлое могло изменяться в зависимости от желания режиссера, которым она в этих видениях была. Случалось иногда такое. Она шутила по этому поводу – говорила, что снит себе сны.

Сейчас «приснила» свадебную ночь.

Чуть больше года прошло с тех пор. Также давила июльская жара. Как раз в это время по ночам в прошлом году зашкаливало за двадцать пять. Комнатушка их – на пятом этаже хрущовки – за день раскалялась так, что ночью – жарче, чем на улице. Не меньше тридцати уж точно. А еще – любовь. Они с Димкой просто плавали в постели. Простынь, которой они поначалу пытались прикрываться, прилипала к телу, неприятно щекоча и отравляя существование, пока не пришла мысль – сбросить ее на пол. Природную стеснительность пришлось забыть. Раза три ходили за ночь в душ – обливались прохладной водой. Под утро заснули, изнеможенные не столько сексом, сколько жарой.

В ту ночь она узнала, какой ее Димочка ласковый и несмышленый: тыкался, как кутенок мордочкой, губами в нее, хотел поцеловать каждый сантиметрик. В душе от этого даже сейчас прокатилась теплая волна нахлынувших чувств…

– Следующая остановка «улица Мельникова».

«Моя». Нина поднялась, обтянув прилипший к спине и ногам льняной сарафан. Почувствовала неприятно отозвавшуюся в затылке неловкость – «как это выглядит сзади». Стала протискиваться между разгоряченными телами к выходу.

Такое облегчение при выходе из автобуса можно сравнить разве что с глотком воды, когда до невозможности хочется пить. Настойчивый ветерок, пусть даже такой теплый, все же приносил несказанное удовольствие. На глазах высушивал влажную сзади ткань сарафана, холодил, пусть и не очень, кожу лица и шеи. Задувал под подол, приятно щекоча ноги.

Нина перебежала улицу и пошла в сторону частного сектора, немного приподняв плечи, чтобы не так жарко было под мышками. Идти далековато – метров пятьсот. Может даже и больше. Но на улицах в большинстве случаев можно спрятаться в тени деревьев, и от этого путь становится чуточку легче.

Ноги привычно повторяли натоптанный маршрут. Ветерок и тень давали страждущему телу хоть и небольшое, но все же отдохновение. Нина расслабилась и снова ушла в раздумья.

«Трое суток не была дома, соскучилась ужасно». Командировка в областной музей на курсы повышения квалификации закончилась. Закончилась утомительная обратная дорога: сначала в «парилке» железнодорожного вагона, затем – с вокзала – в еще худшей атмосфере автобуса. И вот здесь под деревьями – просто рай. «Вот уж поистине: жизнь познается в сравнении». Счастье, наполнившее ее, было безмерным. Она «летела домой на крыльях» этого счастья, ощущая в середине груди радость от скорой встречи с любимым.

Вот, наконец-то, зазеленел впереди их с Димой забор. Нина подошла к калитке, с замиранием сердца вошла в аккуратный дворик, вымощенный кирпичом, открыла дверь веранды.

Дверь в дом полуоткрыта, и оттуда слышится разговор. Один из голосов – мужа, но какой-то вялый и противный. «Вот так встретил». Разговор мужчин – сплошной мат. В груди вспыхнула и стала разрастаться обида. Она так летела домой, так радовалась предстоящей встрече. «И вот на тебе…»

Остановилась перевести дух. В дом входить не хотелось – терпеть не могла такие мероприятия. Дима вообще-то не пил, но иногда такое случалось. И тогда он, маленький и тихий, становился таким противным, что не приведи господь.

«Может уйти? Пойти к Машке в гости сходить, пока все уляжется?» Мысль промелькнула спонтанно, как шанс, который судьба посылает каждый раз, и который редко кто использует. «Нет, еще рановато для гостей».

Нина вошла в дом. В большой комнате за столом сидел муж с незнакомым мужчиной. На мгновение в атмосфере комнаты повисла тишина.

Нина выдавила из себя «здрасьте», и собиралась уже уйти в свою комнату. Но встретила сопротивление мужа.

– Не-ет, ты… подожди, – он казалось, окончательно был пьян, его язык заплетался, и складывалось впечатление, что если ему вздумается подняться, то он грохнется, – Пызнакомься… – чуть выговорил, – мой друг… Ка-лян. Калян, дружище, этта… моя Ниночка, – он сделал жест правой рукой, как будто собирался пойти в пляс, и с расстановкой добавил, – Моя любимая девочка.

Колян что-то хмыкнул, кивнул головой Нине, и, обращаясь уже к Диме, бросил:

– Одобряю, Димон, красивая девочка. Где ты такую себе откопал?

Говорил он так, будто Нины нет рядом, или будто она – вещь какая-то, которую один показал, второй похвалил. Кровь ударила в лицо – настолько этот человек ей стал неприятен. Голос в нос, засаленные, давно не мытые волосы, отвратительные руки, исколотые уголовной символикой с именем «Коля» на пальцах. Он старше и намного крупней Димы, а потому, наверное, и не так пьян. Нина даже внутренне содрогнулась: «Отвратный типчик». Почувствовала, что боится его. «Вот еще, – подумала, – Откуда такое неприятие? Он же мне ничего плохого не делал».

Колян, налил еще по полстакана водки и стал настаивать на том, чтобы Димка выпил, что он не мужик, не может выпить с другом.