Жора, Иваныч, Саша и Сашенька
- -
- 100%
- +
Как-то мгновенно стали появляться вдоль улиц, в скверах и парках отдельные деревья, раньше других почувствовавшие неизбежность завершающегося циклического движения. Они еще не были совсем желтыми или красными, но их зелень начинала блекнуть – то здесь, то там переходя в присущую их природному статусу осеннюю цветовую гамму. Растительность, после подаренной ей в самом начале сентября временной отсрочки, наконец-то начала готовиться к окончанию годового цикла.
Саша шла своей каждодневной дорогой. И – о чудо – ее вдруг осенило: мысли перестали мешать видеть окружающий мир. Мысли как-то, прекрасно сочетаясь между собой, парили в ее существе, словно в танце, кружа друг друга в постоянной смене предписанной им полярности. Они, казалось бы, поправшие все законы вселенной, на самом деле выполняли положенную им функцию, ни в коей мере не нарушая ее законов. Они творили мир во всем его прекраснейшем многообразии.
Саша шла, как случалось с нею и раньше, видя и не видя всего вокруг. С одной стороны, как бы ничего не замечала, с другой – все ею отмечалось и фиксировалось. Заносилось во всевозможные отделы памяти на любом уровне восприятия окружающего мира. Разницу между собой до того, и после она уже начинала ясно видеть, отмечая про себя все преимущества и недостатки. Недостатков, в итоге, получалось уже меньше, чем преимуществ. Хотя недостатков оказывалось так же много.
Завтра она встречается с Александром. Все ее существо наполнено неописуемым словами будущим, которое ждет. Обязательно ждет. По-другому и быть не может. Разве не для счастья природа так долго ее взращивала? «Саша, Сашенька – наивный ты человечек». Она улыбнулась. Но без горечи критики. Просто так. Легко и спокойно. Как будто вспомнила что-то.
Дорога от работы до дома заняла около часа. Получив запас бодрости, пообщавшись с красотами теплой осени, она весь вечер провела в мыслях и подготовке к завтрашнему свиданию. А то, что это должно было быть свиданием, она «нисколечко» не сомневалась.
Она немного опаздывала – подвел транспорт. Минут на десять. «Дождется или нет?» – мысль, пульсируя, заполняла собой сознание. «Не дождется – значит, не судьба».
Идти в туфлях на высоких каблуках быстро крайне неудобно. Шажки маленькие. Ноги еле поспевают за устремляющимся вперед телом. Ощущалось неудобство от ходьбы, неудобство от того, что опаздывала, от волнения по поводу предстоящей встречи. Но все же на сердце от этого не становилось хуже. «Все хорошо, все прекрасно», – твердила она про себя в такт движению, быстро и поверхностно дыша. «Ну вот! – она резко остановилась, – Не хватало мне еще вспотеть!» Она даже испугалась этой мысли. «Уж лучше опоздать окончательно, чем прийти мокрой и пахнущей потом». И она попыталась спокойно продолжить путь.
Он узнал ее издалека. Даже не узнал – понял – это она. «Все же пришла. Моя Сашенька». Он снова разволновался, хотя уже почти успокоился, смирился с тем, что не увидит ее сегодня. О том, чтобы вообще не увидеть, у него даже и в мысли не закрадывалось. Мысль только констатировала «сегодня». По-другому его эго уже даже и представлять отказывалось. Только «сегодня», и то «может быть».
Александр встал. Смотрел, как она приближается, наслаждаясь ее легкими движениями. В районе сердца пробуждалось теплое чувство единства. Чувство разрасталось, разливаясь по всему телу, заполняя каждую клеточку, и волнами уплывало навстречу приближающейся Сашеньке. «Вот уж поистине, – подумал он, – принцессу видно по походке».
– Здравствуйте, Александр, – Сашенька подошла, виновато улыбаясь, разгоряченная быстрой ходьбой, от чего лицо ее разрумянилось и казалось еще более красивым, чем в прошлый раз, – Извините, ради бога, за опоздание.
Он уловил ее благоухающий запах. Без преувеличения, защемило сердце. Оно как будто сделало паузу, после чего заколотилось с новой силой, обрекая на волнение в голосе. На каких-то несколько секунд даже онемел, боясь подвоха. Боялся, что, если вот в это мгновение заговорит, его голос сорвется. Он медленно, почтительно кивнул, отодвинув рядом с ним стоящий стул, жестом приглашая сесть.
Сашенька села, вопросительно взглянув на него, как бы удивляясь, что он сам не садится. Спохватившись, Александр сел, осознавая, что ведет себя неестественно, но ничего не мог поделать с волнением, вводящим в ступор.
– Суббота… – Сашенька решила помочь – поняла что происходит. Стало жаль его: «Уж слишком взволнованный какой-то», – … троллейбусы редко ходят. Не сориентировалась я как-то. По привычке, как в будний день, пошла. А в выходные промежутки между рейсами другие…
– Да-да, – словно обрадовался он, – сегодня суббота. Сегодня транспорт ходит реже… – он спопугайничал, и от этого разволновался еще больше. Самое отвратительное – прекрасно осознавал нелепость своих поступков, но ничего не мог с этим поделать. Тело пошло в оппозицию, оно отказывалось подчиняться хозяину. Надо было что-то делать. Надо сконцентрироваться на чем-то привычном, чтобы машинальность вернула туловищу привычный алгоритм поведения.
Глубоко вздохнул и как-то сразу стал успокаиваться.
– Сашенька, вы, наверно, уже давно завтракали. Давайте что-нибудь закажем. Посмотрите меню.
Она и вправду проголодалась, тем более, что не имела привычки рано есть. Только чашечка кофе и все.
– Давайте, – сказала она просто.
Александр подозвал студента, исподволь за ними наблюдавшего.
Они заказали кофе с круассанами и взбитые сливки с шоколадом. От сливок Сашенька пыталась отказываться. Но Александр настоял ненавязчиво, и она согласилась.
Потом достаточно долго они гуляли по городу. Потом сидели в парке на скамеечке. Александр не обманул: ей было интересно с ним – он так много знал всякой всячины, о чем она даже не имела представления. А самое главное: в нем – ни капли пошлости, которая бывает от недостатка ума, той пошлости, что прячется в людях, не получивших нормального воспитания, но пытающихся показать себя изысканно воспитанными. Александр – совершенно прост в отношениях. И эта простота – не нарочита, она – его суть, его отношение к миру и к самому себе. Такое качество подкупало Сашеньку. Она уже совершенно не вспоминала об отце, слыша голос Александра, не думала о позавчерашних сомнениях. Как-то незаметно для себя стала называть его Сашей, поняв при этом, что все изначальное напряжение испарилось бесследно. Захотелось рассказать о себе, довериться этому приятному и уже близкому человеку, но она помнила, что сегодня только первая встреча и не хотела навязываться – тем более что он почему-то и не спрашивал.
Через неделю они встретились снова. Так случилось, что ни у него, ни у нее не получалось этого сделать посреди недели. Пригласить же Сашу к себе она не решалась – некрасиво еще. Хотя желание такое приходило не единожды. «Нет. Что он обо мне подумает?».
Неделя тянулась долго и для нее, и для него – сказывалось ожидание, желание ощущать друг друга. Они перезванивались, но это полноты чувств не давало, да и в телефонных разговорах от Саши снова исходило напряжение. И хотя в нем не отмечалось той первоначальной остроты, но напряжение сказывалось.
Они все еще не пришли к состоянию, когда можно молчать вдвоем, наслаждаясь иллюзией единства. Еще не сложилась эта иллюзия – только формировалась, приводя их обоих в трепет. Души, соприкасаясь, создавали ощущение физической близости – ощущение соприкосновений тел в порыве объятий. Они слушали голоса друг друга, сливаясь в едином порыве навстречу. И от этого еще чувствовали неловкость, переходившую в легкое напряжение, обрекая на поиски освобождения от него. Приходилось снова тянуться друг к другу.
В этот раз им уже не удалось встретиться на террасе летнего кафе. Накрапывал дождик, и от прежнего тепла остались только воспоминания. Город ощетинился зонтами. В одежде преобладали темные тона.
Лишь одно преимущество сегодняшнего дня радовало – не было ветра. Это обстоятельство создавало ощущение умиротворенности, уюта после вчерашней шквалистой непогоды.
Саша и Сашенька встретились у входа в метро. Пришли почти одновременно, может, он только на пару минут ее опередил. Решили поискать местечко в каком-нибудь ресторанчике или кафе, переполненных в связи с субботой и дождливой погодой. В конце концов, с третьей попытки нашли то, что их устроило.
Саша заказал себе стейк из птицы, а Сашеньке – жульен с грибами. Она отказалась от мяса. Себе – сто грамм коньяку, а ей – бокал мартини. Кофе – себе и ей.
Они выпили каждый свое, пока ждали заказ. Потом говорили ни о чем, механически поглощая принесенную еду. Они как бы существовали в двух ипостасях: тела жили своей жизнью, а они сами – своей. Тела – порознь, души вместе.
И только, когда Саша расплатился с официантом, возникла пауза – не хотелось одеваться и выходить на улицу – они замешкались на минуту.
Сашенька сидела: одна рука локтем на столе, подбородок – на ладони, другая – ладонью вниз на середине небольшой столешницы. Саше вдруг показалось – ее рука протянута к нему. И он, поддавшись порыву, положил сверху свою, испытав неописуемое блаженство – смесь страха быть отвергнутым и радости первого телесного контакта.
Сашенька слегка вздрогнула. Он почувствовал, как мгновенно напряглась ее рука и как мышцы в ней начинают расслабляться, как она становится мягкой и податливой. Он стал поглаживать ее руку. Увидел – глаза Сашеньки затуманились. В них появилась поволока. Неожиданно она сконцентрировалась и в долю мгновения скатилась капельками на нижние ресницы.
Водопад эмоций нахлынул на него. Эти капельки ее чувств, трансформируясь через вселенную, обернулись для него бушующим потоком, готовым смыть разум. «В этом, наверное, и есть суть вечности, – закралась мысль, – в невозможности соизмерить то, что есть во мне, с тем, что есть в ней».
– Поехали ко мне, – заморгав часто, полупроговорила, полупрошептала вдруг Сашенька давно ждущие своего часа слова. Она покрылась румянцем: ее бросило в жар от того, что сделала.
– Сашенька, – тоже прошептал он, – ты, правда, этого хочешь?
– Да, Саша.
Торжественность и простота момента слились воедино, предоставив, наконец, двум людям видимость непричастности к извечному круговороту жизни, к ее цикличности, где всему свое время.
Франкфурт на…
Минск. 1999 год. Декабрь. Три часа ночи. Двадцать восемь градусов – минус – по Цельсию. Не сильный, но пронизывающий и почему-то неимоверно влажный ветер. Такое ощущение, как будто вылез из постели и, не одевшись, выскочил на улицу. Стараюсь отворачиваться от обжигающего потока воздуха. И все же возвращаюсь взглядом к фигурке под навесом, распростершимся над посадочными площадками Центрального автовокзала.
Видно, что это женщина. На ней масса всякой одежды, просроченной временем и неухоженной. Она – на коленях, на заснеженной цементной плитке, а половина туловища и голова, на сложенных одна на другую руках, покоится на огромной с закругленной спинкой скамье. Если бы женщина периодически не шевелилась, можно было бы подумать, что она не жива, учитывая нынешнее состояние погоды.
К ней подошли два молодых парня в милицейской форме – наряд, патрулирующий окрестный район, грубо растолкали, заставили подняться. Она кое-как встала, постояла, пьяно шатаясь, и села на скамью.
Патруль ушел в сторону железнодорожного вокзала.
Женщина посидела еще немного, а потом сползла со скамейки и приняла уже знакомую мне позу. «Замерзнет ведь», – подумал я. Совесть зашевелилась, обличая меня в черствости к вопиющему с человеческой точки зрения событию. Но здравый смысл возобладал, заталкивая ее обратно в дальний уголок души: «Ну что я могу сделать? Чем могу помочь?» Во мне возникли отвратительные чувства. Совесть из своего уголка тихо нашептывала, что это неправильно, что я что-то должен сделать, должен помочь каким-то образом. А здравый смысл орал, что это невозможно, что всем не поможешь, и что она могла бы пойти на железнодорожный вокзал и там погреться. «Ты же знаешь, – шептала упрямая совесть, – что у бомжей своя иерархия, и раз эта женщина здесь, то там ее быть не может. А еще, не забывай, ты живешь не в Западной Европе: наше человеколюбие от их человеколюбия очень отличается – на вокзал ее никто не пустит, не смотря даже на такой мороз».
Я жду автобуса – еду в Германию, и потому одет для такой температуры довольно легко. «Может, поэтому мне и кажется погода совсем уж невероятно холодной, может не так уж и холодно?» – мелькнула мысль. И тут же стало стыдно за предательское молчаливое согласие с несправедливостью урбанизированного социума, который ближе по своим законам к джунглям, чем к человеческому обществу с его понятиями о том, как должно относиться к живым существам. Двойственность чувств и философских категорий, заполонившая все мое сознание, на некоторое время увела от реальности бытия. Время сжалось, и я не заметил последнего получаса, на который опаздывал автобус.
Двухэтажный исполин причалил к посадочной площадке, на которой сгрудилось десятка два пассажиров.
Наконец все расселись. Старший группы попросил «проверить документы и деньги, на всякий случай, чтобы проблем не было потом». Как будто сейчас, если забыты документы, это и не проблема вовсе.
Мне вдруг вспомнился Юнг со своим параллелизмом, и я подумал о том, что все события сегодняшней ночи – это какие-то приметы, смысл которых я пойму лишь потом, когда появятся те самые параллели, которые я обязательно узнаю. Но все это будет потом. «А вот интересно бы узнать сейчас».
Ну вот – порядок. Автобус трогается. Уплывает автовокзал с одинокой замерзающей в согбенной позе бомжихой, укрытой огромным длинным навесом посадочных площадок. Проплывает улица за улицей, то освещая ярким светом весь салон автобуса, то приглушенно заглядывая только в лица сидящих у окон людей. Я начинаю согреваться, и от этого все острые противоречия, все споры во мне отходят на задний план, высвобождая место измененному состоянию сознания, где все интегрируется, все умиротворяется и сглаживается. Я, наконец, уплываю – я засыпаю, примирив совесть и здравый смысл естественной потребностью. Последнее, что приходит в голову, что я еду в Германию. Я еще понимаю, что улыбаюсь – и что-то еще… о мудрости нашего организма… о жене, оставшейся дома… Свет, просачивающийся из-под ресниц, начинает меркнуть и, наконец, все исчезает.
Дорога, длинная и утомительная, с преодолением двух границ, закончилась для нас в Штутгарте, где меня встретили друзья на машине.
Таня познакомила меня с мужем, статным немцем, переводя наши любезности на доступный для каждого язык. Мы улыбались друг другу и расшаркивались дольше, чем следовало, пытаясь что-то говорить друг другу, пока она куда-то отлучалась. Потом Ханс, которому, видимо, надоела наша клоунада, сделал вид, что забыл сделать важное дело, открыл багажник и стал там что-то перекладывать. Я же тупо стоял, переступая с ноги на ногу и разглядывая все, что попадалось на глаза.
Пришла Таня, и мы поехали в Кальв, где они с Хансом жили.
Быстро закончился Штутгарт, и машина выехала на неширокую дорогу, с двумя достаточно узкими полосами движения, где, казалось бы, чуть могут разъехаться два автомобиля. Вокруг – поля. То здесь, то там дома, окруженные большим количеством всевозможных сельскохозяйственных построек. Разная техника во дворах. Все это казалось игрушечным, ненастоящим издалека. Каким-то уж слишком ухоженным, и оттого для меня нереальным.
– Ну как там, дома? – спросила, наконец, Таня, до этого разговаривавшая с мужем. Она повернулась ко мне с переднего сиденья.
– Да все нормально, – я не знал, что говорить.
Мы еще перебросились несколькими фразами. Разговор не клеился. У меня всегда так поначалу.
– Ну ладно, дома поговорим. Нам тут с Хансом нужно кое-что обсудить – срочно: мы квартиру хотим поменять.
Таня повернулась к мужу, и они стали перебрасываться фразами. Мне было интересно наблюдать тончайшую смену их психических состояний, которые я ощущал, не имея возможности понимать сказанное. Странное это было ощущение. Я так хорошо чувствовал их, что даже, казалось, понимал, о чем они говорят. «Вот это да, – я задумался, расфокусировав спонтанно взгляд, – да даже из-за одного такого момента стоило здесь оказаться». Я осознавал, что не понимаю, о чем шел между ними разговор – разве что тематически, но суть-то совершенно в другом. Суть-то в том, что в данный момент для меня исчезла отвлекающая от непосредственного человековидения павловская сигнальная система – вербальная. Она не увлекала мой рациональный ум, и ему не хватало привычной работы, а потому он в меньшей степени мешал подсознанию схватывать картину мира во всей ее общности, во всей окоемности.
Жаль, но состояние это продлилось недолго. В сознании вдруг высветилось табло у автовокзала в Штутгарте, показывающее в промежутке между временем температуру – четырнадцать по Цельсию. И это – плюс. «Вот это декабрь», – подумал тогда я. Вспомнился другой автовокзал, замерзающее человеческое существо. Но все как-то в виде констатации, почти без чувств, как будто не из моей жизни. «Черствый ты, однако», – промелькнуло в голове.
Мой интеллект вновь взялся за свою привычную работу. Он беспорядочно скакал по убранным полям, по непривычной архитектуры строениям, по горизонту, откуда уже был виден Кальв – Таня сообщила. Ее фраза прозвучала как извинение за невнимание ко мне. Но я, наоборот, был очень доволен, что не нужно разговаривать, высасывая из пальца что-то, о чем и думать не хотелось. Не сомневаюсь, что и Тане это тоже не было нужно.
Припарковались с трудом, Хансу даже пришлось ждать, когда освободится место: он присоединился к нам позже почти на полчаса.
Я забрал из багажника, услужливо открытого Хансом, свою огромную сумку, купленную специально по этому случаю, и мы с Татьяной, пройдя метров сто довольно крутого подъема по улочке, свернули к дому.
Двухэтажное строение – образчик старой архитектуры юго-запада Германии. Белые оштукатуренные стены, разрезанные темными деревянными балками по горизонтали и вертикали с диагональными вставками, напомнили виденную когда-то давно картинку. «Вот и посмотрел наяву». В душе что-то шевельнулось: не то удовлетворение от увиденного, не то жалость, что данный факт так долго реализовывался. Но, тем не менее, чувство было светлое, пусть даже и с налетом пришлой из бессознательности печали. Бессознательность моя за последние сутки, выйдя из спячки привычной жизни, беспокоила меня постоянно, вбрасывая восприятию целые букеты эмоционально-чувственных состояний. Иногда они осознавались, ярко выражая отношение к чему либо, а иногда теплились, лишь намекая на что-то – на что-то, чего никак не могло одолеть сознание, полностью выявить из невыразительного волнения.
Поднявшись по деревянной достаточно крутой со скрипом лестнице, мы с Татьяной оказались на втором этаже. От всего, что замечал глаз, веяло старостью. Мы вошли в квартиру. Здесь уже не ощущалось того специфического аромата коридора – все же обжитое пространство, за которым – было видно – следят.
– Так, – скомандовала Таня, – раздевайся, распаковывай свои вещи.
Она сбросила куртку, на мгновение замерла, что-то соображая.
– Сейчас мы быстренько перекусим, и нам с Хансом надо будет часа на два отъехать. А ты пока тут обживайся. Душ примешь с дороги. А вечером посетим гипермаркет – это в соседнем городке, километров десять отсюда. Посмотришь хоть.
Приехали они не через два, а часа через четыре, после чего мы осуществили задуманное.
Гипермаркет – это целый город со своей инфраструктурой, где было, казалось бы, все, кроме, разве что, бани. «Да ведь его за неделю не обойти», – подумалось мне. Но я, оказывается, даже близко не представлял себе масштабов этого состоящего из многочисленных блоков сооружения. Его не то что за неделю, его за месяц невозможно было обойти.
– Вот, я тебе тут газет набрала, будешь читать, – улыбнулась Таня на мой недоуменный вопросительный взгляд.
– Да это просто, – обнадежила она меня, – все объявления похожи друг на друга, я тебе все покажу. И завтра до обеда – будешь начитывать, пока нас не будет. А после обеда, или вечером, обзвоним тех, кого ты выберешь, договоримся о встрече. А послезавтра поедем смотреть.
– Ого, как долго, – спонтанно, не успев подумать, возмутился я. И в голосе моем – я сам почувствовал это – просквозила обида. Вроде бы, все должно было вертеться вокруг меня, вроде, ни у кого не должно было быть своих дел.
– А ты как думал? – возмутилась Татьяна, уловив мое настроение.
– Да не, Тань, ты не поняла меня, просто я не думал… я думал, что за пару дней все успею… да и не хотелось бы напрягать вас так долго.
– Да ладно, – улыбнувшись, съязвила Татьяна, – ты все равно уже нас напряг. Так что не оправдывайся. Да, в конце концов, я же должна отработать джинсы, которые ты мне привез, а Ханс – «Мальборо»… аж два блока…
Она рассмеялась. А я успокоился. А то уже начинал нервничать по поводу того, что сморозил глупость. Вот уж поистине – происхождение не спрячешь.
Назавтра я рылся в кипе газет, выискивая то, что меня устроило бы по деньгами и по вместимости. Но ничего толкового – толкового для меня – не находилось: то слишком дорого, то очень старая, то битая, то с техническими дефектами, при которых не поедешь, тем более на такое расстояние, какое мне придется преодолеть – порядка двух тысяч километров. Я уже начал расстраиваться: надо же было с такими деньгами ехать в Германию. Лучше бы в Польшу поехал на немецкую границу: в Щецин или в Слубице. «Хоть бы деньги сохранил за дорогущий билет, да за визу». Что-то, правда, я нашел, но сердце как-то к найденным вариантам не лежало. «Черт с ним, не ехать же обратно на автобусе, потратившись на дорогу и подарки». Да и в гипермаркете я уже кое-что прикупил: и продуктов всяких и вина на триста марок. Уже без машины никак – не уволоку. «Уволоку, конечно, но возвращаться без машины…».
Вечером Татьяна обзванивала мои варианты. С двумя продавцами договорилась о встрече.
За ужином Ханс неожиданно вспомнил, что, вроде бы, соседка собиралась продавать свой автобусик. В прошлом году техосмотр обошелся ей в полторы тысячи, и она месяц назад говорила ему, что не прочь продать автомобиль, потому что боится, что и в этом году может выложить энную сумму. Он тут же отставил тарелку со спагетти и взял с висевшей рядом полки сотовый телефон.
Татьяна переводила. Конспективно, насколько я сообразил. Короче, к двум завтрашним вариантам прибавился третий. И почему-то я уже возжелал этот автобусик и был уверен, что выберу именно его, хотя представления не имел, «что это за оно».
Проснулся я очень рано. Видно, покупательское вожделение, зудевшее во мне с вечера сильнее обычного – видит око, да зуб неймет – торопилось реализоваться. Но предварительно должно было еще насладиться моими сомнениями, садистски вампиря из меня энергию. За окнами еще темно. Я долго ворочался, осмысливая приходившие сомнения, надуманные «а если», «может быть», «а вдруг», пока до меня не дошло, что все это дутое многообразие – всего лишь мои страхи. И вскорости заснул.
Растолкал меня Ханс, говоря что-то сам себе и посмеиваясь. «Вот чучело». Я улыбнулся. «Что бормочет? Знает же, что я ни хрена не понимаю». Из другой комнаты послышался голос Татьяны, она как будто услышала мои мысли:
– Он говорит, что ты слишком крепко спишь для человека, который собрался покупать машину… ну типа – кота в мешке. Он имеет в виду, что ты должен волноваться.
– А я и волновался… ночью – часа два не спал, думал.
Я засмеялся, встретив любопытно внимательный взгляд Ханса.
Опять заговорила Татьяна, но уже на немецком, после чего засмеялся и Ханс.
Найденный в газете первый вариант, когда мы подъехали, я отмел сразу. Это был красный «Мерс», универсал с достаточно ржавым кузовом. Татьяна позвонила, и мы даже не встречались с хозяином. Вторым на нашем запланированном вчера маршруте стал автобусик, как назвала его Таня.
Мы подъехали к овощной лавочке, около которой стоял этот самый автобусик – Фольксваген-Транспортер. «Это мой», – сразу же подумалось мне. Ханс сходил за хозяйкой, и у нас, а вернее, в большей степени, у Ханса состоялся с ней разговор.
Хозяйка – турчанка, как я до этого слышал, лет пятнадцать уже живущая в Германии. Ханс задавал ей вопросы. Она отвечала. Татьяна, как могла, переводила технические термины. Наконец, разговор закончился. Таня сказала, что машина в хорошем рабочем состоянии. Единственная проблема – торговаться хозяйка наотрез отказалась – цена вчерашняя.
– А что, смотреть мы машину не будем? Завести… ну, проехаться там…
Таня перевела мои опасения. Ханс расхохотался. После чего мы поскалили зубы, прощаясь. Мне очень нравилось это «чу-узз». Какой-то отголосок от нашего отдания чести – «честь имею». Об этом я подумал, вспомнив польское прощание: «чэшьч».
– Я не понял – это что было? Вот так просто посмотрели и все? Ни «да», ни «нет»?