Небо цвета крови. Книга первая

Молчат только мертвецы, у живых на это права нет…

Понедельник, 12 февраля 2014 года

Хиленькая заплатка, все это время надежно прикрывавшая сквозную дыру в стене, со звоном отлетела на пол, откатилась в угол, и в дом мигом ворвался ледяной ветер, скидывая с грубого деревянного стола всю посуду, столовые приборы и потухшую бензиновую лампу. От страшного воя и грохота в детской раздался испуганный крик. Выскочив из холодной кровати, я в одних штанах, босиком выбежал на разгромленную кухню и кинулся к дыре, нащупывая быстро коченеющей рукой хоть что-то, чем можно ее закрыть хотя бы на время. Схватив разделочную доску – наспех заткнул брешь, не пуская смертельную стужу, ошпаривающую голое тело, и громко позвал жену, торопливо надевающую теплый свитер:

– Джин!! Скорее в кладовку!! Возьми там кусок фанеры, гвозди и молоток!.. – и сильнее прижал доску. Ветер снаружи злобно завыл, еще яростнее принялся рваться вовнутрь. – Скорее же, пока нас тут не сдуло!..

До смерти перепугавшись, Джин бросилась в кладовку. Следом из своей комнатки вышла моя десятилетняя дочь Клер. Она вся тряслась, длинные темненькие волосики примялись, немного топорщились, маленькое заспанное круглое личико побледнело, в крохотных светленьких глазках застыл ужас, носик вздрагивал. Одета была в поношенную коричневую кофту, найденную мной в одном из брошенных домов еще прошлым летом, и синие штанишки с заштопанными коленками. На ножках – серые шерстяные носочки, истоптанные тапочки.

– Папочка, почему так холодно?.. – тихим голосочком спросила она, прижавшись к дверному проему. – Я совсем замерзла…

– Ты чего из кроватки-то вылезла, маленькая? – попытался успокоить я дочку. – А ну бегом под одеяло!

– Я не могу! – объяснила она, морщась от царившего на кухне холода.

– Это еще почему? – поинтересовался я, а сам уже из последних сил держал эту клятую доску, норовящую вот-вот вылететь из рук.

– Ветер гудит, страшно… – сетовала Клер. Губки обиженно поджались, сложились трубочкой.

– Сейчас перестанет, доченька, – и окликнул супругу: – Джин, ну где ты?..

В кладовке послышалась возня, потом из нее выбежала Джин.

– Вот, Курт, все, что нашла!.. – запыхавшись, проговорила она, передавая мне лишь фанеру, банку гвоздей да среднего веса гантельный диск. Русые волосы беспорядочно рассыпались по плечам, голубые глаза застыли, словно льдинки, щеки сильно напряглись, кожа на тоненьком лице натянулась. И почему-то сразу взялась оправдываться: – Молоток нигде не увидела – очень темно…

– Это ничего, – улыбнулся я, – мы и железкой забьем… – и попросил: – Придержи-ка доску, а то руки уже болят, не удержу – напором бьет!

Джин уперлась в нее, напряглась.

И, высыпав в ладонь несколько ржавых гвоздей, – закрыл банку и прикрикнул жене:

– Отходи!..

Едва та отскочила в сторону, доска полетела в спальню, точно пушечное ядро, впуская порыв пронизывающего сквозняка, и я разом закрыл дырку фанерой, наспех прибил к стене подручным средством. Недовольный этим, ветер еще секунду-другую побился в нее, надеясь вышибить, как и предыдущую заплатку, но она была прибита надежно, крепко, и ему пришлось все-таки признать свое поражение и, наконец, отступить, переключившись на кровлю. Потом долго теребил мерзлую проржавевшую жесть, не зная, на что выплеснуть гнев, однако вскоре отстал, успокоился.

Вой, вой, вой…

Около минуты просидев в бездействии, уже даже как-то забывая о том, что на мне из одежды лишь одни штаны, – быстро поднялся, положил зацарапанный от множества ударов диск на опустошенный стол и присел на табуретку, пока ничего не говоря.

– Ура!.. – обрадовалась Клер, когда ветер совсем стих. – Папа победил ветер! Ура!

«Ага, победил… – усмехнулся в себе, – чуть не замерз только…»

– Да, наш папа настоящий герой! – подыграла Джин и, улыбнувшись, тихо спросила меня: – Сильно замерз?

– Терпимо.

– Подожди, я принесу твой свитер.

Жена удалилась в спальню, а я позвал дочку:

– Клер, я так понимаю, спать ты уже не хочешь?

Та помотала головой.

– Нет! – и насупилась, демонстративно сложила ручки. – Не хочу!

Я вздохнул, заулыбался.

– Не поможешь тогда папе прибраться на кухне? – предложил я и стал потихоньку собирать с пола разбросанные металлические тарелки. – А то он сам не справится!

– Конечно! – весело отозвалась Клер и, подбежав ко мне, тоже стала помогать. И вдруг спросила: – А ветер точно не вернется?

– Точно-точно, доченька, – утвердительно кивнул я, – не впустим мы его больше домой. А завтра стену заделаю – и вообще скулить перестанет!

Из спальни вернулась Джин.

– Надевай быстрее, а то совсем продрогнешь, – спокойно, без волнения в голосе поторопила она, вручила свитер. И по-хозяйски приступила расставлять на столе посуду. Далее спросила: – Думаешь, фанера выдержит? Может, ее чем-нибудь укрепить?

– Да выдержит, – ответил я, одеваясь, – да и чем ее укрепишь-то? Там по-хорошему надо новую железную заплатку ставить – ее обычно надолго хватает. Завтра и поищу.

Жена смолчала, в глазах укрылась тревога, зябкость.

Приведя в порядок стол, я проверил бензин в лампе, зажег. Внутри, за промасленным почерневшим стеклом, заплясал, затрепыхался бедный огонек, по столу побежали кривые вытянутые тени. На кухне запахло паленым, стало теплее, уютнее.

– Спать идем, Курт? – осведомилась Джин, приобняла Клер. – Поздно ведь уже.

– Идите, а я попозже подтянусь – еще посидеть хочу.

– Хорошо, только не засиживайся, – и, вытащив у кривляющейся дочери изо рта ложку, – добавила с незлым укором: – Клер тогда сама спать уложу, а то с тобой она до утра не заснет – балуешь ты ее своими рассказами.

– Я не виноват, что она не засыпает! – засмеялся я, погладил шершавым пальцем щечку Клер. – Она ведь ребенок, все интересно.

– Я большая! – возмутилась дочка, насупилась.

– Большая! – подтвердил я. – Конечно, большая!

Джин примирительно выдохнула, широко улыбнулась.

– Ладно, – произнесла она, взяла Клер за ручку и попрощалась: – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, мои любимые! – нежно поцеловал жену и дочку. – Отдыхайте!

Подождав, когда Джин уложит в кроватку Клер, – напоследок кивнул, достал с полки над столом пачку с тремя оставшимися на черный день сигаретами, закурил и глянул в окно, обтянутое прозрачным полиэтиленом. Там, в кромешной темноте, бесилась сильная метель, скользя по обледеневшим низким угольным сугробам, виднелись уродливые очертания полумертвых деревьев и кустов, обернутых, словно в фольгу, тяжелой ледовой глазурью. Ветер же подвывал едва слышно, как-то стеснительно, будто вконец обессилел и более не хотел привлекать к себе никакого внимания.

«Эх, зима-зима… – с грустью подумал я, – уходила бы ты быстрее – одни беды из-за тебя…» – и прибавил вслух:

– Одни несчастья…

И, докурив ровно полсигареты, – убрал окурок в пачку, потушил лампу и, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не будить дочь, отправился в спальню.

Лежа в кровати под одеялом, Джин никак не удавалось заснуть – сильно тревожило минувшее происшествие. Не помогали ни удобная почти новая подушка – подарок Курта на прошлый день рождения, ни возобновившееся спокойствие в доме – все это лишь сильнее заставляло нервничать, лишний раз задумываться о ежедневных проблемах, трудностях, будущем своей маленькой дочери. И за нее она боялась больше всего. Как бы Джин и Курт ни заботились о ней, ни оберегали и ни защищали от жестокого мира, их век недолог и рано или поздно Клер самой предстоит научиться самостоятельности, охоте и собирательству, дабы помогать своим уже немолодым родителям, неспособным позаботиться о себе. Страшно волновалась Джин и за своего мужа. Каждый его поход в Истлевшие Земли на промысел и поиски необходимых припасов, где и днем и ночью бродит бесчисленное количество кровожадных хищников, мог стать для него просто-напросто последним, и тогда всю семью будет непременно ждать голодная смерть. Но худшее было, наверно, даже не это, а другое – ожидание. Всегда, когда Курта не оказывалось рядом, Джин со страхом смотрела на входную дверь и старалась лишний раз не выглядывать в окно, чтобы не дай бог не увидеть того раненым или покалеченным. А потом еще долго молилась про себя, надеясь отвести от него любую беду, грозящую там, где-то вдали от домашнего очага. И порой так сильно забывалась в своих истовых молитвах, что нередко откладывала все свои дела и начинала проговаривать их вслух, пугая этим маленькую дочурку, так же, как и мама, с нетерпением ждущую папу домой…

За всеми этими мыслями Джин не заметила вернувшегося в спальню мужа. Но тот почему-то не стал ложиться в кровать, а с каким-то угрюмым видом прошел к маленькому окошку и, ничего не говоря, встал возле него, обеспокоенно вздыхая.

– Любимый, тебя что-то беспокоит?.. – присев на кровать, осторожно поинтересовалась Джин. – Может, расскажешь?

Курт долго молчал, продолжал вздыхать.

– Курт?.. – не унималась она. – Что-то не так?.. Ты сам не свой…

Еще немного постояв в полнейшем безмолвии, супруг, наконец, ответил:

– Да… так… – отмахнулся, повернулся, – не обращай внимания…

– А если честно? Я же не отстану… – наседала Джин, – …что стряслось?

Тот одарил ее каким-то хмурым взволнованным взглядом, потом опустил глаза.

– Да планирую завтра на охоту выбраться, а заодно – и по домам походить… – сознался Курт, – хочу нам мясца добыть, сигарет уже почти не осталось, да и так… по хозяйству кое-чего, – чуть помолчал, потом вспомнил: – Заплатку опять же.

– Да есть у нас мясо-то, – не поняла та, – в погребе лежит, еще на несколько дней хватит. И потом… куда ты пойдешь? Посмотри, какая метель!

Курт с потрясенным видом поглядел на окно, словно только что узнал об этом известии, усмехнулся:

– Ну, не вечная же она, в самом деле. К утру закончится. Зато после нее хорошо так, тишина и крупных стай хищников нет – еще сутки пережидают непогоду.

Джин прилегла, кровать тихонько скрипнула.

– И ты бы дома оставался… – потом прибавила: – Опять тебя к вечеру ждать?.. Изводиться?..

– Не знаю… – мотнул головой муж. В глазах виднелась неуверенность, голос похолодел. – Как получится, Джин. Это ведь все-таки не прогулка – загадывать нельзя…

– Все! – не выдержала Джин. – Ни слова не говори! Прошу тебя! Мне и так страшно за тебя!

Курта это откровение тронуло, он расцвел в улыбке, ответил утешительно:

– Ну-у-у, дорогая, ты чего?.. – и присел рядом на краешек кровати, положил мозолистую ладонь на ее руку, несколько секунд посмотрел на обручальное кольцо на безымянном пальце, потом теплым голосом продолжил: – Не надо за меня так волноваться! Так никакого здоровья не хватит!

Джин вместо ответа крепко взяла его руку, поцеловала, прижала к щеке. Ее тепло ошпарило Курта, одурманило, по телу мигом промчалась приятная дрожь, сердце взбудоражилось.

– Ради бога, только будь осторожен! – просила она. – Не рискуй, ладно?..

– Не буду, – пообещал Курт, – мне это ни к чему. Да и в места я не столь глухие пойду, а тут, можно сказать, неподалеку. – И, ласково взглянув на жену, – неожиданно сменил тему: – Помнишь день нашей свадьбы?

Джин тихонько засмеялась.

– Чего ты смеешься? – удивился тот, улыбаясь.

– Помню, конечно! – наконец, ответила она, перестав смеяться. – Какой же все-таки у тебя был идиотский свадебный костюм! Боже, как мне хотелось снять с тебя этот глупый пиджак!

– Эй!.. – в шутку обиделся супруг. – Мне его друзья помогали выбирать, между прочим!.. Тебе же нравился!

– Ну и вкус у них! – с усмешкой подметила Джин, смотря на него любя, беззлобно. – А про пиджак пришлось тебе чуточку приврать – а то обидишься.

Курт промолчал, удрученно выдохнул. Поняв настроение мужа, та добавила:

– Ну, согласись, не очень он смотрелся…

– Ну, в общем, да… – смирился муж, пожал плечами. – Мне просто нравиться тебе хотелось.

Джин посмотрела на него как на мальчишку, тихо проворковала:

– Ты и так мне нравишься, глупый! – и обняла, положила по-матерински голову себе на плечо, погладила волосы, будто утешая. – Как же ты не поймешь…

– Правда?

– Ну, конечно, правда! – Джин поцеловала Курта, крепче прижала к себе. – А теперь ложись уже в кровать – времени много.

Муж молча снял с себя свитер, обошел кровать, лег под одеяло, нежно поцеловал супругу в губы.

– Я обязательно что-нибудь интересное для тебя достану! – заверил Курт, накрывая и себя, и жену нагретым ее телом одеялом. Говорил это пылко, с энтузиазмом. – Непременно достану!

– Давай-ка для начала ты выспишься, добытчик, – посоветовала Джин и, положив ладонь на горячую грудь мужа, тихо пожелала: – Спокойной ночи, Курт.

– Спокойной ночи, Джин…

Вторник, 13 февраля 2014 года

Метель, беснующаяся всю ночь, успокоилась только ближе к полудню. Кипящая серая мгла, еще какое-то время висевшая в воздухе после нее, вскоре окончательно рассеялась, рассосалась, словно водяной пар, обнажила черно-зеленые сугробы и угольные стволы деревьев. Легкий пеплопад, подгоняемый совсем обессиленным ветерком, стал почти незаметным, неторопливо сыпался на затерянные в грязных снегах машины, заборы, руины давно брошенных жилищ, прятал старые звериные тропы. От крепкого мороза то тут то там скрипели обледенелые оборванные провода на столбах, с треском ломались потяжелевшие от наледи ветви, крошились зеленоватые корки льда. Небо же, что за двенадцать лет ни разу не изменило цвет, было по-прежнему кровавым, страшным, будто бы вовсе не земным, а каким-то чужим, незнакомым, инопланетным. Да и облака отличались от него несильно – такие же багровые, как засохшая корка на ране, разве только чуточку светлее. И лишь солнце, ставшее навеки оранжевым, вновь и вновь выглядывало из-под них с каким-то особенным озорством и весельем, чтобы пролить на грешную землю свой негреющий рыжий свет, от чьего возникновения, казалось бы, должно быть теплее, но на деле еще сильнее пробирало холодом до самых костей. А дополняла этот скудный пейзаж поистине пугающая глухая тишина, не нарушающаяся ни противным гоготом птиц, ни рыком бродячих хищников.

Тишь, тишь, тишь…

– Хорошо, когда так тихо, – проговаривал сам себе, ступая по хрустящему снегу, – все кругом слышно, ни одна зараза даже при желании со спины не подкрадется – одним словом, замечательно!

Идти приходилось крайне осторожно и внимательно, осматривая едва ли не каждый пенек или полуразвалившийся автомобиль, дабы случайно не нарваться на какую-нибудь зверюгу, любящую притаиться возле таких вот неприметных мест и поджидать добычу. Но мои опасения оказались ложными, и, кроме примятого снега и присыпанных пеплом давно заледенелых следов, никого так и не обнаружил. Однако в опустошенном багажнике одного из фургонов мне таки удалось найти несколько клоков чьей-то облезлой замерзшей шерсти и россыпь мелких почерневших от времени птичьих костей – по-видимому, старая берлога, чей хозяин уже позабыл сюда дорогу или нашел новую, более надежную. В остальном все виделось спокойным, правда временами от ветра поскрипывали доски на окнах запустелых домов и шумели поземки.

Обойдя фургон с правой стороны, я скинул с плеча старенькую поцарапанную полуавтоматическую снайперскую винтовку, поправил защитные очки – единственное спасение от пепла, способного за секунду растворить глаза, – и внимательно осмотрелся. Вдали виднелись одинокие бесхозные двух- и трехэтажные здания, огороженные коваными заборами, немного левее – детская спортивная площадка, где теперь разлилось непроходимое болото, за ней – детский садик, куда уже доводилось наведываться, а справа, если пройти наискосок и пролезть мимо старых гаражей и почты, – крупный супермаркет – эльдорадо любого собирателя вроде меня. Но, как и любое место, богатое на полезные вещи и всякого рода припасы, его непременно стережет целая свора свирепых хищников, даже близко не подпускающих на свою территорию ни людей, ни сородичей-конкурентов. Впрочем, несмотря на всю опасность, очутиться там и набить рюкзак непортящимся продовольствием, не став при этом чьей-нибудь закуской, означает не просто накормить семью минимум на неделю, но и ненадолго забыть, что такое охота. Надо сказать, везет так единицам, а если уж быть точнее – то никому, вот и приходится шнырять по всяким шатким зданиям, довольствуясь найденным хламом, и отстреливать – если, конечно, есть патроны – всякую мелочь вроде ворон или полудохлых собак.

«Может, все же рискнуть и как-нибудь сходить туда? – с какой-то тревогой помыслил я. – Или не стоит?.. Как думаешь, Курт?»

И засомневался, призадумался.

Потоптавшись на месте, терпя незаметно одолевающий мороз, я все-таки решил пока повременить с таким решением и, потуже затянув рваный черный шарф на лице, свернул направо – к брошенному дому без дверей.

Дойдя до входа – секунду постоял в нерешительности, словно ожидая, когда вежливые хозяева разрешат войти, зачем-то провел рукой по холодному, местами треснувшему бетону, на всякий случай обернулся, не замечая никого поблизости, и переступил порог. Внутри царил жуткий бардак, разруха. В пролете между вторым и первым этажом гудели сквозняки, из огромных щелей в обшарпанных стенах с изодранными обоями сильно дуло. Сделав шаг-другой по коридору, засыпанному раскрошенным кирпичом, льдом и пеплом, я перешагнул через лежащую на боку детскую коляску, бросил беглый взгляд на донельзя запыленные картины и свернул на лестницу.

– Найти тут, конечно, ничего не ожидаю… – высказался вслух, поднимаясь по промерзшим ступенькам, осыпающимся прямо под ногами, – …но зайти все равно стоит – глядишь, что интересное попадется.

На втором этаже – точно такой же разгром, если и того не хуже. На стенах толстыми шершавыми темно-зелеными полосами намерз иней, всюду – осколки, обломки мебели, прожженные насквозь доски, стулья, мусор. С дырявого потолка падал скопившийся на крыше пепел. Пахло стынью, застарелостью.

– Ну-с, посмотрим… – с какой-то неуверенностью проговорил я и, растолкав теплыми ботинками груду хлама, прошел дальше.

Заглянул в небольшую комнатку с дверью, висящей на одной ржавой петле, где кроме разбитого шкафа да серванта больше ничего не разыскалось, прошел в ванную. Пол засыпан кафельной плиткой, потолок облупился, заплесневел, раковина разбита вдребезги, как и унитаз, большое зеркало – частично осыпалось, точно мозаика.

– Кто ж тебя так, а?.. – сочувственно протянул я, поднял на лоб защитные очки, взглянул в свое перекошенное потресканное отражение – лицо с мороза красное, глаза волчьи, сероватые, прищуренные, на бровях застыли льдинки, нос чуть подрагивал. Потом встал ближе и продолжил: – Дурное это дело – зеркала колотить. Вот чем оно помешало? Висело себе и висело…

И, хмыкнув, опустил голову. Сразу под раковиной обнаружил настоящее сокровище – затвердевший кусок мыла, а рядом – три пустые бутылки: две из-под шампуня, одна – от бальзама для волос.

– Жаль, конечно, что не полные, – Джин и Клер бы притащил… – разочарованно вздохнул я и, схватив мыло, сунул в карман куртки, – но и мыло ничуть не хуже. Все-таки зашел не зря – уже есть первая удачная находка. Если, дай бог, и дальше так пойдет, может, даже кое-что и в Грим на продажу отнесу. Главное – не сглазить, как это часто бывает…

Еще раз пробежался глазами по ванной и, не найдя ничего стоящего, – покинул ее.

Пусто оказалось и на запорошенной снегом раскуроченной кухне – там уже успели побывать до меня, вынеся все самое ценное и нужное. Одни только поломанные жалюзи шумно колыхались от едва уловимого ветра, словно прогоняя отсюда случайно забредшего человека, еще надеющегося что-то разыскать среди обледеневших стен.

– Ну и бог с этой кухней… – ничуть не расстроившись, высказался я, – сам, в конце концов, виноват – надо было раньше сюда заглянуть, пока это место не приглядел себе кто-нибудь другой.

И вздохнул, направился к последней комнате.

Поставив винтовку возле старого гардероба, я отряхнул от пепла капюшон с мехом, скинул, стянул с лица шарф, снял городской бежево-бирюзовый рюкзак, положил на запыленный угловой диван и прошел вглубь помещения. На полу, прикрытом курчавым ковром, валялась порванная, истрепанная одежда, что годилась лишь на тряпки, раздавленные диски, отражающие медно-алые лучи, какие-то коробки, всевозможный хлам. Справа висела просторная книжная полка с расставленными забавными статуэтками, рамками с обезличенными фотографиями и невзрачными мягкими игрушками, а сразу перед ней – просторный, подвешенный за пару крючков, потускневший флаг с единственной кричащей надписью-лозунгом, написанной крупными черными буквами, над какими время осталось не властно:

«НЕ ГУБИТЕ ПРИРОДУ!»

Я подошел, задержал печальный взгляд, несколько раз перечитал про себя этот призыв.

– Слова-то громкие, страстные, но бесполезные… – признал, наконец, я и прибавил холодно, осуждающе: – Они, увы, только воздух сотрясать умеют, а сердца вовсе не трогают. Во всяком случае, их так и не услышали.

Потом достал недокуренную с ночи сигаретку, подул, словно та валялась в грязи, сунул в рот, неторопливо закурил и приблизился к полке с книгами, пробегаясь пальцами по шершавым застарелым корешкам. Почти все – уже нечитабельные, порченые, превратившиеся в требуху, а те, что еще сохранили хоть какие-то названия, – либо технического уклона, либо научного, либо религиозного и годились исключительно на розжиг костра для ночлега. И только одна, может быть две стоили того, чтобы их взяли и раскрыли.

– Будет что почитать Клер перед сном, – с улыбкой отметил я, носом выдохнул горький дым и сложил примеченную литературу в ровную стопку возле рюкзака. Остальные брать не стал, руководствуясь золотым правилом «бери только то, что действительно нужно». – А другие не возьму: продать все равно не продашь – они никому не нужны, а носить с собой лишний груз – подвергать себя дополнительному риску.

Подвинув замаранное бурыми пятнами офисное кресло – присел, проскакал по заснеженному компьютерному столу задумчивым взглядом, выдвинул клавиатуру, понажимал по клавишам, посмотрел в разбитый монитор, перебрал ворох исписанных листов, точно ожидая найти среди них какое-то давнее послание, откинулся на спинку.

«А ведь чей-то дом был когда-то… – с грустью подумал я, – м-да уж, как все меняет время, как мастерски ломает судьбы…»

Поднял глаза – прямо над монитором, на небольшой полочке, томилась фигурка футболиста с нескончаемо дергающейся головой.

– Чего дрожишь-то? – спросил у нее. – Замерз, что ль?

Фигурка не ответила, продолжала трястись, будто в страхе.

Усмехнулся, затушил бычок об стол.

– Чудной ты, – бросил я.

А-у-у-у!.. Р-р-р-р…

Вскочив – метнулся к разбитому окну. Но только выглянул, как всем телом ощутил липкий холодок при виде воющей и рычащей группы из пяти осунувшихся до костей здоровых черных волков со страшными ожогами на шерсти и ярко-красными пылающими глазищами, нагоняющих по кровавому следу абсолютно безоружного человека в растрепанной зимней куртке. Его левая рука висела плетью, рукав вместе с белым пухом быстро багровел, шапка сползла на затылок, обнажив плешь, ноги заплетались – бежал из последних сил.

– Потрошители… – с холодом проговорил я, провожая волков серьезным взглядом, – …не оторвется от них – надо выручать… – вздохнув, прибавил: – Черт, как не вовремя-то, а…

В три прыжка забрал свою винтовку, снял с предохранителя, переводя в боевой режим, покидал книги в рюкзак и, забросив за спину, – опять к окну, громко окликая незнакомца:

– Эй, ты!.. Ни в коем случае не сбавляй ход!!. Слышишь!.. Не сбавляй ход – догонят же!..

Не знаю, расслышал меня или нет, но бег он тем не менее не замедлил – выходит, кричал не зря. Зато на мой голос живо среагировали три потрошителя и, почти одновременно отколовшись от общей группы, понеслись в сторону дома, прекращая преследование человека. А вот остальные два волка как мчались за ним, так и продолжали мчаться, даже не подумав замедлиться, чтобы узнать, кто это и откуда кричал, – слишком силен голод, охотничий инстинкт, неумолимо толкающий в погоню за жертвой.

«Влип ты, Курт, как же ты вли-и-и-ип… – мысленно отругал себя, – нашел приключений на жопу…»

И, натянув очки, – подрегулировал кратность, взял на прицел самого быстрого потрошителя, почти уже настигшего убегающего, задержал дыхание и плавно нажал на спуск. Хлесткий хлопок резко дал по ушам, на подоконник упала гильза, звякнула об пол, в воздухе запахло порохом. Сбитый с лап волк кувыркнулся на бок, завыл так, что у меня кровь застыла в жилах, и мешком повалился на зеленоватый снег, загребая когтями и обрывком хвоста, напоминающим скорее расползшуюся веревку. Второго пуля смертельно ударила в морду, потрошитель подкосился, влетел на скорости в сугроб, пропахал клыками лед и затих, навсегда отпуская свой двуногий обед. Однако такой стрельбе, какой без лести могли позавидовать даже бывалые охотники, мне порадоваться не удалось – оставшиеся три потрошителя вплотную подошли к дому и стали для меня недосягаемыми. И только одно успокаивало – тот, ради кого я, по сути, пожертвовал собой, остался в живых.