Нехристь

Мальчик, которого родители зачем-то обозвали Кристофером, а одноклассники зачем-то обзывали Крысом, открыл глаза и понял, что снова телепортировался. Вроде бы только что он, как обычно бывало по пятницам, смотрел с мамой и папой фильм про полицейских, и вот – лежит «зубами к стенке» в…

Бедолага узнал место по запаху ещё до того, как проморгался. Кисло сморщившись, он отвернулся от красного настенного ковра и с тем же выражением уставился на сервант, стоявший напротив дивана. Сквозь немытые стекла виднелись сушёные травы, сушёные книги и выцветшие иконы. Комнату занавешивал тяжёлый сумрак. Из-за плотных коричневых штор тянуло морозом (наверное, от открытой форточки), но сквозняк не перебивал душный аромат лекарств и пыли. Крис застонал, удостоверившись, что проснулся в аду – так он про себя называл квартиру, в которой обитала бабушка Ада – самая нелюбимая его бабушка.

Чудесные новогодние праздники, которые он целиком провёл дома, закончились, и после первой же настоящей рабочей недели родители снова «сплавили» ребёнка на выходные: вероломно, без предупреждения, перевезя спящим – да ещё и к наиболее злобной родственнице из имевшихся.

В очередной раз заключив, что жизнь несправедлива, Крис слез с дивана. Жизнь сразу же стала ещё несправедливей: мальчик заскрипел молочными зубами, обнаружив, что до подмышек вдет в старые, скорее всего ещё мамины красные колготки, поверх которых до колен свисала красная растянутая футболка. Нормальной домашней одежды рядом не оказалось, поэтому именно в таком виде пришлось отправиться на кухню попить. Со стороны это выглядело, как будто короткостриженая светловолосая морковка спустилась с высокой грядки и пошагала по своим утренним морковным делам.

На кухне Криса ждало нечто удивительное, потрясающее, прекрасное и чудесное – то, чего просто не могло там быть: бутерброд с розовой колбасой. Увидев запретный плод на блюдечке с голубой каёмочкой, мальчик прослезился от радости. Но, вспомнив о коварстве бытия, насторожился: с чего вдруг бабушка, которая всегда запрещала бутерброды на завтрак под странным предлогом будто это «кусочничанье», приготовила ему (и ему ли?) такой подарок?

В любом другом месте ребёнок сразу бы схватил лакомство, но тут ему чудилась какая-то ловушка: может, колбаса ядовитая, и бабушка так травит тараканов? Или крыс? Или его? Потому что «сил больше нет с таким нехристем возиться, помилуй, господи, душу грешную, когда уж отмучаюсь?» Тем более что внука она, не переносившая его «басурманское» имя, тоже иначе как Крысом не называла.

На всякий случай мальчик решил провести расследование – как во вчерашнем фильме – и для начала опросить подозреваемую. Но, подкравшись к её комнате, услышал храп. Это озадачивало сильнее нежданного бутерброда – бабушка всегда просыпалась гораздо раньше Криса. Он никогда не понимал зачем, но судя по невразумительным объяснениям, такие идеи ей подавал бог. И вот, храпит. В голове мальчика промелькнуло ещё одно кинослово: «алиби». Мол, спокойно себе спала, он сам съел, да и умер – а я ни при чем.

Крис вернулся на кухню и уставился на беззащитный бутерброд. «И ладно бы умру, – подумал голодный ребёнок, – хоть отмучаюсь, а если это она себе нарезала, а я съем, что она со мной сделает?» Однажды в деревне бабушка отстегала его крапивой только за то, что он кинул кусочек халвы в свою утреннюю манку, тщетно попытавшись сделать кашу хоть чуть-чуть повкуснее. А после того, как внук отревелся, мучительница показала ему толстенный кожаный ремень с выпуклой звездой на внушительной железной бляхе и принялась грозно поучать: «Весь хлеб насущный – от господа нашего, так что ещё раз с пищей чудить вздумаешь, у тебя не задница, а твердь небесная станет! И не зыркай волком, я добра желаю – наказание от беды бережёт. Маракуешь?»

Мальчик не столько «мараковал», сколько чувствовал, что примерно имеется в виду. Благо тренировать эту суперспособность к улавливанию смысла не по словам, а по настроению ему приходилось чуть ли не при каждой беседе с бабушкой, особенно в деревне, где она начинала говорить гораздо непонятнее – иногда как будто и вовсе на другом языке. Правда, он так и не разобрался, чего конкретно ему нельзя делать с пищей, зато кара за следующие «чудеса» с ней считалась на удивление ясно – на его самом мягком месте, словно на ночном небе, загорится целая россыпь звёзд, которые отпечатаются с железной бляхи ремня. Поэтому еду он с тех пор побаивался – точнее, «нормальную» еду: мало ли, как с ней можно начудить.

Хотя бутерброды, судя по пренебрежительному к ним отношению бабушки, «хлебом насущным» могли и не являться, так что Крис ещё некоторое время подумывал рискнуть. Но всё же поостёргся: если ему так досталось за недозволенное обращение с обычной кашей, что же его может ожидать за посягательство аж на булку с колбасой? Тем более, злодейский ремень был где-то рядом: в поездках в деревню и обратно, бабушка первым укладывала его в сумку-тележку.

Чтобы как-то отвлечься от деликатеса и мрачных мыслей, мальчик распахнул шторы… и замер от восторга. Сегодня утром он как будто оказался не только в другом доме, но и в другом мире: всё, что он видел из окна девятого этажа, укрывал блестящий на солнце снег! Машины, припаркованные перед домом, превратились в сугробы, невысокие деревца походили на клубки сахарной ваты, а хоккейная коробка наполнилась белой пудрой ровно по край – и всё это великолепие выпало за одну ночь, впервые в году! Рядом с детской площадкой копошились ребятишки, точно так же, как и Крис, заждавшиеся настоящей зимы. Они старательно лепили гигантский снежный замок, который мог стать даже больше, чем возвышавшаяся неподалёку ржавая паутинка.

Мальчик тут же забыл про еду, про страхи и побежал будить бабушку, чтобы немедленно вытащить её на прогулку. Правда, с какими трудностями столкнётся в этом безнадёжном деле, он не представлял, поскольку раньше не имел удовольствия наблюдать её спящей. А удовольствие и правда было. Нет, выглядела вредная старуха по-прежнему неприглядно: сальное морщинистое лицо, без очков словно похудевшее килограмма на два, маленький заострённый, будто обгрызенный нос, серые мышиные волосы. Зато поведение… Бабушка часто говорила про него, что он хороший, только когда спит зубами к стенке. Оказалось, то же самое относилось и к ней самой. Ведь сейчас, вопреки обыкновению, она совсем не злилась на просьбы, нытьё и даже ненавязчивое тормошение. Впрочем, добиться от неё своего, как обычно, не получилось. Спустя десять минут, напомнившие Крису книжные «из болота тащил бегемота», бабушка прохрапела странное слово «изыди», после чего забаррикадировалась тяжеленной подушкой, из-под которой начали доноситься звуки, как будто там громыхал вагон метро.

Мальчик вновь вернулся на кухню. Из окна своей тюрьмы он рассмотрел, что напротив первого замка уже рос второй. Скоро, несомненно, между крепостями разразится снежная война, а ему останется только наблюдать за ходом битвы.

Это было невыносимо. И всё потому, что именно сегодня бабушка собралась «дрыхнуть до второго пришествия» – с такими словами она обычно будила внука, спавшего, по её мнению, чересчур долго. Когда-то Крис считал, что «второе пришествие» – это примерно десять утра, но потом в ответ на вопросы «а кто вообще должен прийти в выходной в такую рань, и почему этот гад никак не приходит?» бабушка дала подзатыльник и рассказала, что прийти должен Иисус, но не в десять, а гораздо позже – неизвестно когда, но скоро. И уж тогда бабушка точно отмучается.

Про Иисуса Крис слышал много раз, но мало что понял – да не очень-то и хотелось. Бабушке удалось вбить в голову внука лишь главное: «Это сын божий. И он тебя в ад запихнёт, если будешь столько грешить». Услышав это, мальчик восхитился тому, насколько сын божий похож на своего отца: тот тоже, судя по регулярно поступавшим сведениям, давно планировал засунуть Криса в ад. Что такое ад, кстати, тоже было не совсем ясно – вроде бы какое-то очень плохое место где-то глубоко. Но бабушка рассказывала про него такие страсти, которые просто не могли существовать; такие, что если бы они действительно происходили, никто в мире не мог бы спокойно жить, играть и сооружать снежные крепости, пока такое творится у них под ногами.

…Возведение замков замедлилось, потому что мирные до этого строители, не особенно таясь друг друга, принялись лепить боеприпасы. Тем временем Крис размышлял о значении слова «изыди». Он чувствовал, что в данном случае оно означает просто «отстань», но вообще-то звучит очень похоже на «из-иди». А ведь, если «не расслышать» начало этого необычного слова, его и вовсе можно принять за простое «иди». В тюремном полу будто бы внезапно отворился люк подземного хода на волю! Мальчик рванул в сотрясаемую храпом спальню и начал всё противнее и противнее канючить у вылезшей из-под подушки бабули:

– Можно я уйду погулять один? Ну можно я уйду погулять один?

В конце концов, она вновь сонно промычала «изыди» (вернее, «иди»), и довольный мальчик выскочил из комнаты.

Родители много раз говорили сыну не уходить на улицу одному, но вот от бабушки он таких предостережений не слышал – главным образом оттого, что никуда и не просился, ведь её ответ был очевиден. А теперь получалась, что она не только не запрещала ему самостоятельные прогулки, но и совершенно добровольно разрешила. По крайней мере, так Крис собирался оправдываться в том случае, если вернётся домой и обнаружит бабушку проснувшейся. Но если она действительно проспит до второго пришествия, то не заметит отсутствия внука, и тогда даже выкручиваться не придётся!

Мальчик быстро надел любимый цветной комбинезон, «забыв» про ненавистный колючий свитер, посмотрел в зеркало и остался доволен собой. Там отражался ну просто неотразимый молодой человек – очень красивый и сообразительный. Правда, бравый вид немного портила худоба, которая оставалась заметной даже несмотря на пухлый комбинезон.

Вспомнив о своём единственном недостатке, Крис вернулся на кухню в поисках конфет. Обычно бабушка держала в верхнем ящике пакетик барбарисок, из которого можно незаметно стащить одну-две штучки, но сегодня там нашлось только три конфеты. Покуситься на троицу нехристь не решился – уж слишком явной окажется недостача.

Ребёнок вновь оценивающе оглядел бутерброд, по-прежнему ютившийся внутри каёмочки блюдца. Но всё ещё чувствовал исходящую от него угрозу, будто это демон из любимой фэнтезийной книжки, которого поймали в магическую ловушку, и его ни в коем случае нельзя выпускать из голубого круга, как бы этот гад ни просился.

Мальчик горестно вздохнул и, утешаясь, вслух похвалил себя за осторожность и осмотрительность. Хвалить себя оказалось занятием чрезвычайно приятным, и чтобы получить ещё один повод, он придумал сочинить записку. Ведь если бабушка проснётся и обнаружит, что внук пропал бесследно, это уж точно не пройдёт бесследно для его попы, зато если оставить бумажку с объяснениями, всё может обойтись менее болезненно.

Найдя карандаш и листок бумаги, первоклассник вывел большими печатными буквами: «УШОЛ В ДВОР ТЫ РАЗРЕИШИЛА».

Оповестив бабушку о её же самоличном решении, которое она столь обдуманно приняла, хитрец поскакал обуваться.

Тесную прихожую по обыкновению загромождала бабушкина тележка. Крис кое-как надел сапоги и попытался сдвинуть этот горб на колёсиках, чтобы пробраться к двери, но сумка неожиданно оказалась не пустой и довольно тяжёлой. Мальчику стало любопытно: он расстегнул молнию и увидел внутри большую прозрачно-зеленоватую бутылку с водой – папа называл такие баклажками. На крышке было написано странное слово, звучавшее как заклятье: «Архыз». Под тележкой подсыхала грязная лужица.

«Теперь понятно, почему бабушка спит», – расшифровал найденные улики детектив. Видно, с утра она ходила в магазин за минералкой, но очень устала везти сумку по снегу и легла отдохнуть. Правда, Крис не помнил, чтобы бабушка когда-нибудь покупала воду – на кухне у неё стоял фильтр-кувшин. Вот только круглый белый картридж в нём давно не менялся и уже местами позеленел. Может, родители, увидев это, настояли, чтобы сына поили магазинной водой?

Крис пожал плечами и под осуждающий взгляд деда с настенного календаря достал ключи из ящика тумбочки. Потом вспомнил, что дед этот не обычный, а святой. На это указывало золотое блюдце вокруг его седой головы. Бабушка объясняла, что «святой» – означает «божий», то есть обладающий особой силой. Но какой именно, мальчик не понял.

– Мне разрешили, – на всякий случай объяснил он старцу, и в качестве неопровержимого доказательства показал язык. Осталось вышмыгнуть из квартиры и… сердце Криса тоже чуть не вышмыгнуло, ударившись сильнее обычного, когда он посмотрел на дверь. Ребёнок только сейчас осознал, что собирается сделать – не просто ненадолго сбежать от бабушки (жуткое дело само по себе), – но впервые выйти одному во вселенную. В горле мгновенно пересохло, а колени сделались ватными – такими же, как и покрывавший их комбинезон. Крис много раз ходил по коридору девятого этажа – он помнил стук каждой плитки на пути до лифта, но сейчас ему показалось, что, ступив за порог, он попадёт в какой-то другой коридор: враждебный, опасный, словно из страшной сказки.

Гулять тут же расхотелось. Мальчик застыл, захваченный двумя внутренними силами: первая молила снять сапоги, вернуться в комнату и просто сделать вид, что ничего не произошло, что он не струсил, а вторая клокотала от ненависти к первой, обещая Крису вечное презрение, если он вдруг поддастся этой паникёрше.

Может, мальчик и вернулся бы, обойдись дело без свидетелей. Но отступить на глазах у святого деда было уж совсем позорно. Крис сердито фыркнул, осторожно вставил ключ в замочную скважину, распахнул тяжёлую железную дверь так, чтобы она меньше скрипела, и осмотрелся.

Коридор по-прежнему состоял из коричневого плиточного пола и зелёных стен, местами изрисованных красными и бурыми черточками. Слева от бабушкиной находились три квартиры, справа – ещё три. Ничего страшного не наблюдалось. Если не считать крысопровода, расположенного прямо напротив, но его крышка, к счастью, оказалась захлопнутой. Бабушка давно воевала с какой-то управой, чтобы его заварили во всём доме. Мальчик, хоть и опасался крыс, всё же не хотел этого: через их трубу довольно удобно было выкидывать мусор – лучше, чем ездить с вонючим пакетом на лифте. Правда, кто-то часто не закрывал крышку. Вероятнее всего, сами крысы – чтобы пахло на весь этаж. Так хвостатые могли мстить бабушке за яд, который она регулярно сыпала вниз.

Крис немного успокоился, приглядываясь и прислушиваясь к пустынному коридору. Всё выглядело совершенно обычно. Он аккуратно переступил порог, резко закрыл дверь с поблёскивающей над глазком цифрой «50», избегнув одновременно и скрипа, и хлопка, тихонько запер замок, спрятал ключи в карман и отправился вызывать лифт. Хотя пользоваться им, как ни странно, родители тоже запрещали: мол, всё равно никуда ты не уедешь, потому что слишком лёгкий. Мальчик удивлялся: зачем тогда об этом говорить? И уж тем более, как он сможет воспользоваться лифтом, если ему нельзя гулять одному? В ответ на эти вопросы мама тяжело вздыхала и строго повторяла: «В лифт без нас ни ногой. Там бывают плохие люди». А Крис недоумевал: «Неужели лестница безопаснее?» Но молчал – чтоб ему ещё и ступеньки не запретили.

Нет, он верил, что плохие люди действительно попадаются в лифте – но только дома, а бабушка жила на самом верху, и к ней кабина всегда поднималась пустой. Правда, злодеи могли зайти по пути вниз, и чтобы не допустить этого, Крис придумал зажать кнопку первого этажа – тогда лифт уж точно не остановится где не надо.

Двери маленького лифта открылись. Конечно, внутри никого не было. Крис вошёл в новенькую кабину, сверкающую полированным железом, снова полюбовался собой в зеркале, висевшем напротив, стёр чей-то отпечаток пальца, оставленный на хромированных поручнях, и, ужасно волнуясь, нажал блестящую кнопку с единицей. Она на мгновение загорелась алым и тут же потухла. Двери не шелохнулись. Пассажир попробовал снова, на этот раз зажав кнопку. Красный кружок принялся быстро мигать, будто светофор. Мальчик тяжело вздохнул и понуро вышел из кабины – похоже, мама говорила правду, и он действительно слишком лёгкий.

«Ну ничего, – подбодрил себя Крис, – спущусь по лестнице». Путь туда лежал через общий балкон. Мальчик легко открыл первую дверь и вошел в промежуточное помещение, но вот вторая, за стеклом которой уже виднелось голубое небо, не поддавалась. «Примёрзла, что ли?» – подумал ребёнок, изо всех сил дёргая железную ручку. Он даже повис на ней, уперевшись ногой в стену, но дверь отказывалась его выпускать. «Сердца у тебя нету!» – повторил Крис один из бабушкиных упрёков и, чуть не плача, вернулся в квартиру.

В прихожей по-прежнему хозяйничала дурацкая тележка, и её клетчатый узор напомнил Крису тюремную решётку. Но вдруг за этими прутьями лучом надежды блеснула пластиковая бутылка! Мальчика озарило: а что если взять баклажку в лифт? Может, тогда ему хватит веса, чтобы уехать?

Крис вытащил минералку за зелёную ручку, приделанную у горлышка. В деревне бабушка часто заставляла его ходить за водой с большими железными вёдрами, так что бутылка не показалось уж слишком тяжёлой. Мальчик сделал шаг к двери, но задумался, насколько сильно ему влетит за пропажу «Архыза»?

«Наверное, если принесу обратно, то обойдётся без ремня», – понадеялся Крис, но понял, что надолго уходить не стоит – так, швырнуть пару снежков и сразу домой. Прогулку, которую она даже как бы сама разрешила, бабушка ещё могла простить (то есть ограничиться несколькими затрещинами), но вот за баловство с «продухтом» ждала более суровая кара.

Мальчик застегнул и расправил сумку, возвратив ей первоначальную форму, а затем тихонько выскользнул из квартиры, бережно придерживая «Архыз» за донышко, чтобы пластиковая ручка ненароком не оторвалась. Крис бесшумно запер дверь и направился к лифту. Маленькая кабина ещё не успела уехать, и её створки открылись сразу после касания кнопки вызова, на мгновение загоревшейся красной стрелочкой вниз. Мальчик вошёл внутрь, поставил бутылку на пол и с замиранием сердца зажал кружок, помеченный цифрой «1». Единица запылала алым, двери дёрнулись и стали закрываться.

Получилось! Путеводный артефакт «Архыз» сработал – лифт начал спускаться. Мальчик во все глаза смотрел на красные циферки, которые мелькали за тёмным стёклышком, расположенным над кнопками: «8», «7», «6»… «Наверное, бутылку можно оставить у консьержки, – прикидывал Крис, – а на обратном пути забрать». «5» «4», «3»… «Нет, она точно поймёт, что я убежал без разрешения – лучше прокрасться незаметно». «2», «1», «1», «1»…

Мальчик смотрел, на мигающую единицу, не понимая, что происходит. Лифт же продолжал спускаться, увлекая пассажира всё глубже и глубже. Крис отпустил кнопку и отступил к зеркалу.

«1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1» – тараторил дисплей… Лифт ехал и ехал, и чем глубже он погружался, тем слабее светила потолочная лампочка, тем тусклее становилось в кабине и тем яростнее билась кроваво-красная единица за чёрным стеклом, будто алый огонь, который питал её, разгорался всё злее и кровожаднее, и всё отчаяннее царапался внутрь, стремясь добраться до беззащитного ребёнка.

«1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1»… Крис уже не стоял – он забился в противоположный от зловещей цифры угол, а все его мысли вытеснил ужас: перед лифтом, который явно сбежал из дома, похитив своего пассажира; перед глубиной, в которую он погружался; перед тем, что покажется, когда двери откроются.

«1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1», «1»… Ногами мальчик отпихнул бутылку к створкам, чтобы, когда те разойдутся, между ним и бездной была хоть какая-то преграда.

Единица мигнула в последний раз и погасла. Кабина остановилась с хлюпающим звуком, будто нога, увязшая в трясине. Дверцы лязгнули, раздвинулись на миллиметр и застыли. Из микроскопической щёлочки на мальчика поползли холод, тьма и тишина. Он лежал, не шелохнувшись, не дыша, боясь, что малейшее движение пробудит механизм, и створки разойдутся.

Двери лифта, которые так пугали ещё несколько секунд назад, теперь стали единственной защитой от преисподней; и в то же время их металлическая обшивка внезапно показалась Крису настолько тонкой и проницаемой, будто второй слой его собственной кожи. Вдруг он почувствовал, как до этой железной кожи дотронулись чьи-то пальцы! Они попытались протиснуться в кабину сквозь щель, но та оказалась слишком узкой. Тогда они постучались: звук был столь звонким, что сразу становилось понятно – на этих костяшках нет плоти!

Стук вывел мальчика из оцепенения: он вскочил, уже не думая, что резкие движения выдадут его, или заставят двери открыться; он уже не мог выносить кошмар, в котором оказался и просто хотел, чтобы всё немедленно закончилось. Крис ударил по той кнопке, до которой смог дотянуться – до восьмёрки.

Лифт качнуло, створки захрустели словно зубы, перекусившие кость, красный вертикальный зрачок в виде цифры «1» опять забагровел и сфокусировался на пассажире; кабина, хлюпнув, потянулась вверх. Единица мигнула, потом ещё раз, и ещё: «1», «1», «1», «1». Лифт поднимался. Дрожа, мальчик подобрал бутылку и обнял её как любимого плюшевого Винни-Пуха. «Спаси, «Архыз», спаси, пожалуйста, спаси, спаси, спаси», – шептал Крис в зелёную крышку, будто в микрофон. Замолчал он только когда, наконец, увидел на дисплее двойку, а освещение полностью восстановилось. «2», «3», «4», «5», «6», «7»: ещё чуть-чуть, и можно будет перевести дух.

«8». Кабина встала. За закрытыми дверями послышались голоса: три или четыре человека еле слышно переговаривались. Голоса напугали мальчика немногим меньше безмолвного гостя, который постучался к нему на глубине. Крис просто хотел оказаться в одиночестве, в безопасности и спокойно обдумать, что делать дальше, но теперь ему грозила встреча с людьми – возможно, теми самыми «плохими», о которых предупреждала мама. Ребёнок потянулся к кнопке седьмого этажа, но после недолгого колебания всё-таки встал на цыпочки и нажал на девятку. Цифра загорелась в ту же секунду, в которую потухла восьмёрка – одновременно с раздавшимся скрежетом открывающихся дверей.

Чтобы не привлекать внимания, мальчик резко опустил бутылку, а потом и вовсе спрятал за спиной. Створки разъехались. Кабина заполнилась злобным взглядом. Прямо напротив лифта у стены сидел здоровенный чёрно-серый доберман. В прошлом году похожая собака ни с того ни с сего бросилась на Криса у детского сада. Хозяин успел дёрнуть за поводок, лишь когда пёс уже летел к шее ребёнка. В тот день мальчик и запомнил название породы.

Зверюга, которую он видел сейчас, была в точности как та: такие же острые уши-рога, такие же свирепые глаза, такие же пятна на груди, напоминавшие шрамы… И тоже без намордника – в отличие от человека, который стоял рядом – половину его лица закрывала чёрная медицинская маска. Выше блестели большие тёмные очки, на которых лежал короткий козырёк чёрной шерстяной кепки. Из-под головного убора, застилая уши, торчали коричневые ломкие волосы, похожие на насекомьи лапки. Его правый рукав висел пустым от плеча, левый как бы подсоединялся к бугристому позвоночнику собаки, словно пришитый – ладони Крис не видел. Этот тряпичный тоннель мелко подёргивался, будто через него туда-сюда сновало нечто очень быстрое – будто в этой жиле между человеком и животным часто пульсировал кровообмен. Невысокий мужчина сильно сутулился, чуть ли не кренясь под тяжестью рукава. И в то же время казалось, что человек постоянно кланяется своему четвероногому спутнику, что он боится его и пытается спрятаться сам в себе, стараясь не существовать насколько это вообще возможно.

Доберман оскалился; по медицинской маске пробежала рябь, которая могла означать, что мужчина тоже улыбнулся. Они одновременно шагнули к лифту. Крис ударил по кнопке закрытия дверей и попятился к стене. Створки кабины начали съезжаться, но восьмиэтажники подошли ближе, и человек нажал кнопку вызова. Двери поползли обратно.

– Не бойся, – проговорил однорукий загробным голосом, втискиваясь с собакой в проем, – он маленьких детишек не ест.

Крис вжался в зеркало, бутылка издала гулкий звук. Доберман зарычал и подался назад, натягивая рукав.

– Что это там у тебя? – обеспокоенно спросил незнакомец, припав к ожесточённо принюхивающемуся животному – делая так, чтобы тоннель между ними стал насколько можно короче.

Мальчик поднял баклажку из-за спины, защищая горло. Пёс и человек отпрянули, один заскулил, а второй пискляво залепетал:

– Ой, так ты, наверное, этажом ошибся? – он кивнул на стену за спиной, и Крис увидел, что вместо восьмёрки там нарисована какая-то незнакомая закорючка: переплетённая и искорёженная, будто на цифру напала ядовитая медуза. – А я-то просто вниз хотел с тобой уехать. Но раз так, подожду следующего. Езжай-езжай, малыш.