Пасечник. Ответы на вопросы, которые ты задаёшь себе по ночам
- -
- 100%
- +
ВВЕДЕНИЕ
Эта книга родилась из вопросов, которые не дают спать. Тех самых, что приходят в три часа ночи, когда дом затих, телефон наконец замолчал, а ты лежишь и смотришь в потолок. Днём их можно заглушить работой, разговорами, делами, новостями, бесконечной лентой в телефоне. Но ночью они возвращаются и садятся рядом, как старые знакомые, которым ты задолжал слишком давно.
Зачем я живу? Почему всё сложилось именно так? За что мне это? Почему у одних всё, а у других ничего? Есть ли Бог? Есть ли смысл? Что будет, когда меня не станет? Любил ли меня отец? Прощу ли я мать? Где я свернул не туда? И самое страшное — а можно ли ещё что-то изменить, или поезд ушёл?
Эти вопросы не новы. Их задавали люди две тысячи лет назад, задают сегодня и будут задавать всегда, пока человек остаётся человеком. Меняются только декорации: вместо глиняных кувшинов — пластиковые бутылки, вместо костра — экран ноутбука, вместо лошадиной упряжки — пробка на МКАД. Но суть та же. Душа человека болит об одном и том же из века в век.
В современном мире принято думать, что ответы на такие вопросы можно найти быстро. Купить курс. Скачать книгу. Подписаться на блогера. Сходить к психологу за десять сеансов. Заплатить — получить результат. Мы привыкли к скорости и ждём, что просветление тоже придёт по подписке. Но настоящие ответы так не приходят. Они вызревают долго, как мёд в улье, как огород после посадки, как доверие между двумя людьми. Их нельзя ускорить, как нельзя ускорить весну.
Эта история — не учебник и не свод правил. В ней нет схем, тестов и пошаговых инструкций. Это просто рассказ о двух мужчинах, которые встретились в маленьком посёлке на берегу реки. Один — городской, сломленный, потерявший всё, что считал собой. Второй — старик с пасекой, который давно уже разобрался в главном и живёт тихо, по своему закону. Один пришёл с пустыми руками и полным сердцем боли. Другой просто был там, где был, и занимался своим делом — пчёлами, плотницкой работой, чаем по вечерам.
Между ними не случилось ничего внешне громкого. Они не ездили в горы Тибета, не сидели в позе лотоса, не читали мантр. Они чинили крыльцо. Расчищали тропу к реке. Качали мёд. Ловили рыбу. Хоронили соседа. Спасали лодку в грозу. Сидели у костра под звёздами. Молчали, когда нечего было сказать. Говорили, когда приходили правильные слова.
И через это простое, бытовое, земное в Андрее начало происходить то, что не происходило за долгие годы суеты и денег. Он начал слышать себя. Начал видеть других. Начал понимать, что многое из того, чем он жил, было не его, а чужое — навязанное, унаследованное, скопированное. И что под этими наслоениями есть он сам, настоящий, не сломленный, просто заваленный обломками чужих ожиданий, как родник заваливают сухими листьями.
Игнат Петрович, старый пчеловод, не был святым. Он был обычным человеком, прожившим долгую жизнь и потерявшим достаточно, чтобы понять цену тому, что осталось. Он не учил Андрея словами в прямом смысле — он жил рядом, и через эту совместную жизнь, через работу, через простые разговоры за чаем, его ученик постепенно менялся. Так дерево не учит другое дерево расти — оно просто растёт само, и тот, кто рядом, тянется за ним к свету.
Книга построена так, как разворачивалась сама их встреча. Каждая часть начинается с действия, с обычной жизненной сцены — рыбалка, ремонт, поездка на рынок, гроза, болезнь, чужой приезд. Эти сцены не выдуманы, они узнаваемы, они могли случиться с каждым. А следом идёт разговор — тот самый, ночной, тихий, когда один задаёт вопрос, который давно жжёт изнутри, а другой отвечает не учебником, а живым словом, выстраданным собственной жизнью.
Вопросы, которые поднимаются здесь, — те самые, ночные. Почему все ищут предназначение и так редко находят. Почему деньги стали мерой всего и оставляют после себя пустоту. Почему мы носим в себе обиды на родителей всю жизнь и передаём их детям. Что такое прощение и можно ли простить непростительное. Есть ли справедливость в мире, где хорошие умирают рано, а подлецы строят коттеджи. Зачем нужны испытания, болезни, потери. Что такое вера и чем она отличается от религии. Можно ли вернуть любимого человека или это иллюзия. Почему рядом с нами оказываются люди, которые ранят. Что делать, когда страх съедает изнутри. Как благодарить за то, что трудно. Как находить дело по душе. Как зарабатывать честно и не терять себя. Что такое смерть и что после неё. И, может быть, главный вопрос — как прожить эту жизнь так, чтобы в последний день не было стыдно.
Никаких готовых ответов в этой книге нет. Их вообще не бывает — готовых, для всех, на все случаи. Каждый сам проходит свою тропу, и тропа эта у каждого своя. Но есть направление. Есть способ идти. Есть простые опоры, проверенные не одним поколением и не одной разбитой жизнью. О них и пойдёт речь.
Жанр этой книги можно назвать прозой-притчей. Это художественный рассказ, но за каждой сценой стоит мысль, за каждым разговором — урок, который можно унести с собой. Здесь нет мистики ради мистики, нет таинственных откровений и потусторонних голосов. Всё объясняется по-человечески, простыми словами, через узнаваемые ситуации. Старик-пчеловод не колдун и не гуру. Он просто человек, который дольше жил и больше думал. А герой не избранный и не особенный. Он такой же, как мы все, — заблудившийся в своей собственной жизни и ищущий дорогу домой.
Если ты держишь эту книгу в руках, значит, какой-то из ночных вопросов уже постучался и к тебе. Может быть, ты потерял работу или близкого человека. Может быть, наоборот, у тебя всё есть, но внутри пусто и непонятно, ради чего вставать утром. Может быть, ты устал от шума и хочешь услышать тишину. Может быть, ты просто чувствуешь, что живёшь не свою жизнь, а кто-то взял её взаймы и забыл вернуть.
Тогда тебе сюда. Садись поудобнее, налей чаю. Дальше будет осенний дождь, разбитая трасса, холодный дом без печи и человек, который не понимает, зачем он ещё живёт. С этого начинается дорога. С этого начинается всё.
Тропа уже расчищена. Осталось сделать первый шаг.
ЧАСТЬ I. ПРИЕЗД
Глава 1. Дорога в никуда
Дождь начался под Тверью и с тех пор не переставал. Сначала это была лёгкая морось, какую обычно не замечаешь, потом — ровный нудный гул по крыше, а к восьми вечера небо разверзлось всерьёз, и вода полилась так, будто кто-то наверху опрокинул огромное ведро и забыл поднять.
Андрей вёл свою старую «Тойоту» по разбитой федералке, сжимая руль так, что белели костяшки. Дворники не успевали сгребать воду с лобового стекла, фары встречных машин расплывались мутными жёлтыми пятнами и тут же исчезали. Асфальт давно кончился. Под колёсами хрустела щебёнка, ямы шли одна за другой, и каждый раз, когда машина проваливалась в очередную лужу, по днищу глухо били брызги, и сердце на секунду останавливалось.
Сколько он уже едет, Андрей точно не помнил. Десять часов? Двенадцать? Из Москвы он выехал в полдень, заправился под Клином, потом ещё раз — где-то за Тверью, потом сворачивал куда-то на восток, потом ещё севернее, потом просто ехал по навигатору, который последние два часа показывал бессмысленную серую полосу без названий и подписей.
На пассажирском сиденье валялась пустая бутылка из-под минералки и пачка сигарет. Андрей не курил уже двенадцать лет, но три дня назад зашёл в магазин и купил эту пачку, сам не зная зачем. Так и лежала. Открыл, понюхал, снова закрыл. Может, потом.
В Москве он оставил всё. Точнее, всё оставило его. Бизнес, который он строил пятнадцать лет, схлопнулся за пять месяцев. Партнёр, с которым они вместе начинали, тихо вывел деньги и уехал в Дубай. Банк забрал офис, потом квартиру в Митино, потом машину. Эту «Тойоту» Андрей чудом сохранил — она была оформлена на мать, и до неё кредиторы не дотянулись.
Жена ушла ещё раньше, когда только запахло жареным. Ушла к какому-то юристу, у которого, по её словам, «всё стабильно». Детей у них не было — слава богу, как теперь думал Андрей. Хотя ещё год назад он считал это главной болью.
Друзья отвалились сами, как сухая краска со стен. Те, кто был рядом, пока он мог снять им кабинет в ресторане, перестали брать трубку. Те, кто звонил, звонили требовательно: «Андрюш, ты помнишь, ты обещал...» Он помнил. Он не мог отдать.
Мать звонила каждый день. «Ты ешь, сынок? Ты как спишь?» Он отвечал, что ест и спит, а сам не делал ни того, ни другого толком. Просто лежал на диване в съёмной однушке на окраине и смотрел в потолок, где была трещина в форме реки с притоками.
И вот сегодня, утром, он встал, собрал в багажник сумку с вещами, бросил туда зимнюю куртку, ноутбук, две книги, которые никогда не читал, банку растворимого кофе и фотографию матери в рамке. Закрыл квартиру, спустил ключи в почтовый ящик хозяйке. Сел в машину и поехал.
Куда — он сам толком не знал. Знакомый риелтор пару недель назад сбросил объявление: посёлок на берегу реки, четыре часа от Москвы, дом за восемь тысяч в месяц, можно с задатком, хозяин в Германии. Андрей посмотрел фотографии: серый бревенчатый дом, покосившийся забор, печь, вид на воду. Списался. Перевёл деньги за два месяца вперёд. И забыл. А сегодня вспомнил.
«Четыре часа» давно превратились в десять. Дороги, которые на карте выглядели сплошными линиями, в реальности были разбиты лесовозами в кашу. Один раз он проехал какой-то райцентр с двумя светофорами и закрытой бензоколонкой. Потом был лес. Потом снова лес. Потом поле, на котором стоял брошенный комбайн без колёс. Потом опять лес.
Машина шла тяжело, левое переднее колесо что-то постукивало, а печка дула еле тёплым воздухом. Андрей включал её на полную, но в салоне всё равно было сыро и зябко. Куртка пахла мокрой тряпкой. Очки запотели.
На сорок седьмом километре после поворота на Заречье он въехал в лужу.
Лужа была не лужа — настоящее озеро поперёк дороги, метров пятнадцать в длину. В темноте и под дождём он её просто не разглядел: показалось, обычный разлив, дно близко. Дал газу, чтобы проскочить с разгона, и в середине почувствовал, как машина оседает. Колёса проваливались. Двигатель закашлялся, чихнул раз, другой — и заглох.
Тишина накатила сразу. Только дождь по крыше — ровный, безразличный.
Андрей повернул ключ. Стартер крутил вхолостую. Ещё раз. Ещё. Лампочка на панели мигнула и погасла. Аккумулятор подсел.
— Да вы издеваетесь, — сказал он вслух, в пустой салон.
Голос прозвучал хрипло, чуждо. Он не разговаривал ни с кем со вчерашнего вечера, когда позвонила мать.
Он попробовал ещё раз. Стартер крякнул и замолчал.
Андрей откинулся на сиденье. За окном чернота. Ни одного огонька. Ни встречной машины за последние сорок минут. Дождь, лужа, лес.
Он достал телефон. Сеть пропала ещё под Заречьем — он знал, что её здесь почти нет, но всё равно поднял аппарат повыше, к лобовому стеклу, поводил из стороны в сторону. «Нет сети» — мигало на экране. Десять процентов зарядки. Двадцать одна минута двенадцатого ночи.
Он положил телефон на торпеду. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали — не от холода, от чего-то другого. Сжал кулаки.
И ударил по рулю.
— Ну сука же ты! Сука!
Удар, ещё удар. Ладонь заныла. Андрей бил и матерился — не на машину, не на дождь, не на лужу. На всё разом. На партнёра, который сбежал. На жену, которая ушла. На банк, который забрал офис. На отца, который умер шесть лет назад и так ни разу его не похвалил. На мать, которая жалела его так, что от этой жалости становилось хуже. На себя.
— Ну зачем, — сказал он уже тихо, прислонившись лбом к рулю. — Ну зачем я вообще ещё живу.
Слова вышли сами. Он не думал их, не выбирал. Они просто всплыли изнутри, как пузыри из ила.
Зачем.
Он сидел в темноте и слушал, как дождь барабанит по крыше. Внутри было пусто — не больно, не страшно, а именно пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Эхо собственных мыслей раздавалось в этой пустоте слишком громко.
Он представил, что просидит здесь до утра. Что вода в луже поднимется и зальёт салон. Что его найдут через неделю, через две. Мать будет плакать. Бывшая жена напишет в инстаграме что-нибудь трогательное и наберёт лайков. Партнёр в Дубае даже не узнает.
Эта мысль была не страшной. Она была усталой. Как будто он давно её знал и только сейчас впустил.
Сколько он так просидел, Андрей не понял. Может, час. Может, меньше. Дождь начал стихать. Где-то далеко — он не сразу поверил ушам — мигнул свет. Фара, что ли. Или электричка. Нет, откуда здесь электричка.
Он встрепенулся. Потёр глаза.
— Ну давай, — сказал он машине. — Ну попробуй ещё раз. Один раз.
Повернул ключ.
Стартер кашлянул, потом ещё, потом — будто нехотя — двигатель схватился. Зачихал, задрожал, выровнялся. Лампочки на панели зажглись разом, нагло, словно ничего не было.
Андрей выдохнул так, как не выдыхал давно. Аккуратно, очень аккуратно, на самой малой передаче, он выехал из лужи. Машина шла тяжело, что-то хлюпало под капотом, но шла.
До посёлка оставалось, по навигатору, двадцать два километра. Он проехал их за час с лишним. На повороте у разбитого указателя «Кривцово, 3» он чуть не пропустил съезд — табличку почти сорвало ветром, болталась на одном гвозде.
Посёлок встретил его темнотой. Два десятка домов вдоль одной улицы, и только в одном окне горел жёлтый свет. Где-то лаяла собака — лениво, без злобы, для порядка. Пахло мокрой землёй, дымом печи, прелым листом.
Дом он нашёл по описанию: третий от края, с синими наличниками, рядом старая берёза. Ключ лежал под камнем у крыльца — риелтор предупредил.
Андрей открыл дверь.
В лицо ударило холодом и затхлостью. Так пахнет нежилое — пылью, мышами, сырыми обоями. Он нащупал выключатель. Тусклая лампочка под потолком зажглась, помигала и осталась гореть.
Комната была небольшая. Стол у окна, продавленный диван, печь в углу — холодная, остывшая давно. На печи стоял медный чайник без крышки. В углах висела паутина — настоящая, толстая, в несколько слоёв, как занавески.
Андрей бросил сумку на пол. Сил на то, чтобы топить печь, разбираться с дровами, искать постельное бельё, не было. Совсем не было.
Он стянул куртку, мокрую насквозь, повесил на спинку стула. Подумал, что надо бы переодеться, но не стал. Лёг на диван прямо в одежде, в джинсах и свитере, накрылся курткой сверху.
Лампочку выключать не стал. Свет от неё был жёлтый и слабый, как от лампадки.
Где-то с крыши капало. Не лилось, а именно капало — медленно, размеренно, в подставленную где-то банку или ведро. Кап. Кап. Кап. Андрей прислушался. Промежутки между каплями были почти одинаковые. Как метроном.
Он лежал, смотрел в потолок — побелённый, в трещинах, с тёмным пятном от старого протёка — и слушал, как капает.
Зачем я живу.
Вопрос снова всплыл, тихий и упрямый. В Москве он умел его заглушать. Включал ноутбук, открывал почту, шёл курить на балкон, звонил кому-нибудь. Теперь заглушать было нечем. Тишина в этом доме была такая густая, что её можно было резать ножом.
Он попытался думать о практическом. Завтра нужно растопить печь. Найти воду. Купить продуктов — где-то здесь должен быть магазин. Посмотреть, что с машиной, может, само просохнет, может, надо вытаскивать.
Но мысли не держались. Соскальзывали с этих дел, как пальцы с мокрого стекла, и возвращались туда же, на дно.
Зачем.
Тридцать восемь лет. Половина жизни, если повезёт. Может, больше. Он вспомнил, как ему было двадцать, как он ехал ночью с друзьями в Питер на машине друга, и они орали песни в открытое окно, и он был уверен, что впереди — всё. Что жизнь — это длинная светлая дорога, по которой надо просто идти, и она сама приведёт.
Куда она его привела. В мокрый дом без печи, в посёлок без сети, с пустыми руками, без жены, без денег, без планов.
Кап. Кап. Кап.
Он закрыл глаза. Под веками плыли цветные пятна — усталость. Он подумал, что вот сейчас, наверное, заснёт. Не заснул. Открыл глаза, опять посмотрел в потолок.
И тут пришла странная мысль. Не утешающая, не светлая — просто мысль, как бывает мысль о дожде, когда смотришь в окно.
«Если бы я хотел не жить, я бы здесь не оказался. Я бы остался в Москве на двадцатом этаже. Я приехал куда-то. Значит, что-то во мне ещё хочет».
Мысль была неудобная. Она не вписывалась в ту чёрную яму, в которой он лежал. Андрей попробовал её отогнать. Не отгонялась.
Хорошо, сказал он себе. Допустим. Допустим, что-то ещё хочет. Что тогда.
Ответа не было.
Он повернулся на бок, лицом к стене. Стена была холодная. Обои отклеились в углу, видна дранка, серая, с давними потёками.
«Завтра, — подумал он. — Завтра разберусь. Сейчас просто закрыть глаза».
Дождь почти кончился. Где-то за стеной, за лесом, очень далеко, гудел не то поезд, не то ветер в проводах — низкий, ровный звук, который, если вслушаться, оказывался не звуком, а самой тишиной этого места.
Андрей долго лежал с открытыми глазами. Капля. Ещё капля. Потом, кажется, всё-таки уснул — на минуту, на пять. Снилось что-то путаное: дорога, лужа, лицо отца — почему-то молодое, каким он его не помнил.
Он проснулся под утро, ещё в темноте, с пересохшим горлом. Сел на диване. В доме было так же холодно, так же сыро. За окном начинало сереть.
Андрей провёл ладонью по лицу. Щека была мокрая. Он не понял — от пота, от слёз во сне или просто крыша где-то наверху всё-таки протекала.
Встал. Подошёл к окну. Посмотрел.
За мокрым стеклом был чужой двор, чужой забор, чужая берёза. И где-то там, дальше, за деревьями, угадывалась река — широкая, серая, медленная.
Он не знал ещё, что эту реку ему предстоит увидеть много раз. Что у этой берёзы он будет колоть дрова. Что в этом доме он встретит зиму, потом весну, потом лето. Что в трёх дворах отсюда живёт человек, ради которого, может быть, и стоило проехать вчера тысячу километров под дождём и заглохнуть в той самой луже.
Он просто стоял у окна и смотрел, как сереет рассвет.
Кап. Кап. Кап — с крыши.
Андрей подумал не «зачем я живу», а другое.
«Ладно. Посмотрим».
Он не сказал это вслух. Подумал. И пошёл искать чайник.
Глава 2. Старик с пасеки
Проснулся Андрей от того, что в окно било солнце. После вчерашнего дождя небо вымылось до прозрачной голубизны, и свет падал в комнату полосами, в которых медленно плавала пыль. Он сел на диване, разлепил глаза, не сразу сообразив, где находится. Чужой потолок, чужие обои, холодный воздух, пахнущий мышами и старым деревом. Потом вспомнил: посёлок, дом, дорога, лужа. Всё вчерашнее.
Голова была тяжёлая, во рту сухо. Он спал часа три, не больше, и эти три часа провалились куда-то, как в яму, без снов. Тело ныло от того, что лежал в одежде, на продавленном диване, в неудобной позе. Андрей размял шею, встал, подошёл к окну.
Двор при свете дня выглядел не так уныло, как ночью. Покосившийся забор, заросший крапивой угол, поленница под навесом — почти пустая, дров на поискать колонку. Не может быть, чтобы в посёлке не было воды.
Накинул куртку, ещё влажную со вчерашнего, и вышел.
Утро было свежее, даже холодное. Изо рта шёл пар. Андрей поёжился, огляделся. Улица была пуста, только где-то кудахтали куры да на другом конце посёлка тарахтел трактор. Дома стояли вразнобой: одни ухоженные, с крашеными наличниками и спутниковыми тарелками, другие — заброшенные, с заколоченными окнами и провалившимися крышами. Жизнь здесь явно держалась на честном слове.
Колонку он нашёл метрах в ста, на перекрёстке двух улочек, — чугунная, крашенная синим, с гнутым рычагом. Андрей подошёл, поставил ведро, надавил на рычаг. Рычаг ходил легко, слишком легко — впустую. Ни капли. Он надавил ещё, ещё, качал минуту — труба внутри сипела сухим воздухом, и всё. Колонка не работала.
— Да что ж такое, — пробормотал Андрей.
Он постоял, держась за холодный мокрый рычаг, и почувствовал, как поднимается знакомое глухое раздражение. Опять. Всё опять не так, всё против него, даже вода. Простейшая вещь — набрать воды — и та не даётся.
— Сломанная она. Третий месяц как.
Андрей обернулся. Через дорогу, у соседнего двора, стоял старик. Невысокий, кряжистый, в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах. На голове — старая кепка, из-под которой выбивались седые волосы. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, борода с проседью, коротко стриженная. Но глаза — Андрей это сразу отметил — были ясные, спокойные, светло-серые, и смотрели прямо, без любопытства и без подвоха.
— А где тогда воду берут? — спросил Андрей, не здороваясь.
Старик не обиделся на резкость. Кивнул куда-то в сторону, за дома, к лесу.
— К роднику ходим. Тут недалече, минут пять. Тропка есть, за огородами. Вода добрая, чистая, не то, что эта ржавая. — Он помолчал, оглядел Андрея. — Ты, стало быть, в Лизкин дом заехал? Который Генка-немец сдаёт?
— Снял, да. Вчера приехал.
— Поздно приехал. Я слышал, машина ночью шла. — Старик не спросил откуда, не полез с расспросами. Просто отметил. — Ну пойдём, покажу родник. Один не сыщешь, тропа заросла.
Андрею не хотелось идти ни с кем. Хотелось набрать воды и вернуться, закрыть дверь, побыть одному. Но старик уже шагал к огородам, не оглядываясь, уверенный, что за ним пойдут. И Андрей пошёл — а что было делать.
Тропа петляла за огородами, мимо покосившихся сараев, мимо зарослей малины и старой яблони, вся усыпанной палыми листьями. После дождя земля раскисла, под ногами хлюпало, глина налипала на ботинки. Старик шёл впереди легко, привычно, ступая там, где потвёрже, а Андрей в своих городских ботинках скользил и оступался.
— Игнат Петрович я, — сказал старик, не оборачиваясь. — Пчёл держу. Вон, пасека моя, за тем забором. Летом гудит — за версту слыхать.
— Андрей.
— Из Москвы?
— Из Москвы.
— Оно и видно. — Старик усмехнулся, но беззлобно. — Ботинки у тебя московские. Тут в таких неделю не проходишь.
Андрей промолчал. Разговаривать не хотелось. Он смотрел под ноги, на скользкую тропу, и думал только о том, как бы дойти, набрать воды и вернуться.
Тропа пошла под уклон, к овражку, где между корней деревьев виднелся сруб родника — маленький, в три венца, с деревянной крышкой. И вот тут, на спуске, Андрей и оступился.
Нога в гладком ботинке поехала по мокрой глине, он взмахнул рукой с ведром, попытался удержаться — и подвернул лодыжку, неудачно, всем весом. Острая боль прострелила от щиколотки вверх. Андрей охнул, выронил ведро и сел прямо в грязь, схватившись за ногу.
— А, чёрт!
Боль была сильная, дёргающая. Он попробовал пошевелить ступнёй — отозвалось так, что потемнело в глазах.
Игнат обернулся, вернулся, присел рядом на корточки. Не суетясь, без лишних слов взял ногу Андрея, ощупал лодыжку сухими сильными пальцами. Андрей зашипел.
— Не сломал, — спокойно сказал старик. — Связку потянул. Бывает. По такой тропе в твоих копытах только и падать. — Он поднял ведро, отставил в сторону. — Встать сможешь?
Андрей попробовал встать, наступил на ногу — и чуть снова не сел. Боль отдала такая, что он выругался сквозь зубы.
— Не давай вес, — велел Игнат. — Обопрись на меня.
Он подставил плечо. Андрей помедлил — не любил он опираться на кого-то, не привык, — но выбора не было. Перекинул руку через крепкое стариковское плечо, и они медленно пошли обратно, в гору. Игнат шёл ровно, держал крепко, будто ему было не семьдесят, а сорок. От телогрейки пахло дымом, сеном и ещё чем-то сладковатым — Андрей потом узнает, что это запах воска.