Пасечник. Ответы на вопросы, которые ты задаёшь себе по ночам

Глава 5. Расчистка тропы

Игнат пришёл за ним в седьмом часу, ещё в сумерках. Постучал в окно — не в дверь, а именно в окно, костяшкой пальца, негромко, два раза. Андрей вскинулся на диване, не сразу поняв, где он и что за стук. За стеклом темнела стариковская фигура в телогрейке. Игнат увидел, что он проснулся, кивнул и пошёл к крыльцу.

Андрей сел, провёл ладонью по лицу. Опухоль и правда спала за ночь — мазь, которую старик дал на дорогу, сделала своё. Губа была ещё толстоватой, и под левым глазом отливало синим, но мир в обоих глазах стоял уже ровно, без щёлки. Он натянул свитер, сунул ноги в ботинки и вышел.

— На голодный желудок не пойдёшь, — сказал Игнат с порога. Протянул узелок: краюха чёрного хлеба, кусок сала в бумаге, луковица. — Завтракай. Я у себя инструмент собрал, через четверть часа двинемся. Оденься потеплее. И обуйся во что не жалко.

— У меня других-то и нет.

— Тогда вот, — Игнат поставил у крыльца резиновые сапоги, явно свои запасные, — примерь. Великоваты будут, портянок намотаешь. Я тебе ветошки принёс.

Андрей примерил. Сапоги были тяжёлые, неудобные, пахли резиной и старой кожей. Но в них ноги хотя бы не промокнут с первого шага.

Завтракал он стоя, у печки, торопясь. Хлеб с салом и луковицей — еда, которую он не ел, наверное, лет двадцать. Раньше показалось бы крестьянской грубостью, сейчас оказалось вкусным до удивления. Сало солёное, с прожилками, хлеб плотный, лук жгучий и сладкий разом. Андрей съел всё и удивился, что хочется ещё.

Вышли они, когда над посёлком уже начало светлеть. Небо было серое, ровное, без вчерашней голубизны, но и без дождя — то самое осеннее «никакое» небо, при котором лучше всего работается. Воздух стоял неподвижный, холодный, пахло прелым листом и дымом — где-то уже топили печи.

Игнат нёс на плече двуручную пилу, аккуратно завёрнутую в мешковину по зубьям. На поясе у него висел топор в чехле, в руке — большой секатор и сложенная мотыга. Андрею он дал свой лёгкий топор, моток верёвки и брезентовые рукавицы.

— Рукавицы не снимай, — сказал старик. — Хоть и не привык. Через час сними — будут ладони как у мясника. С рукавицами хоть мозолей наживёшь поменьше. Хотя пара-другая всё равно вылезет, не миновать.

Тропа, которую им предстояло расчищать, начиналась за огородами с другой стороны посёлка, не той, где родник. Шла она через старый запущенный сад, потом через ольховник, потом ныряла в ельник и выходила к реке, к небольшому затону, где у Игната когда-то стоял мосточек и где он по летам ставил с лодки сети.

— Лет десять не ходил, — рассказывал Игнат, шагая впереди. — Сначала ноги шли реже, потом и вовсе перестал. А тропа за это время и заплыла. Сначала малиной, потом ольхой, потом и берёзка повылазила. Берёзка эта, ласковая на вид, на тропе хуже бурьяна. Год — прутик. Два — палка. Пять — деревце с тебя ростом. Думаешь, никого нет, само рассосётся? Нет, не само. Само только зарастает. Расчищается — руками.

Они подошли к началу тропы. Андрей огляделся — и ничего похожего на тропу не увидел. Сплошные заросли, по пояс и по грудь: пожухлая крапива, малиновые плети с колючками, какие-то жёлтые сухие зонтики, и из этого всего поднимались молодые ольхи и берёзы — тонкие, гибкие, в палец и в два толщиной.

— А где тропа-то? — спросил он растерянно.

— Под ногами, Андрюш. — Игнат усмехнулся. — Где ж ей быть. Просто её сверху накрыло. Расчистим — увидишь.

Старик скинул телогрейку, повесил на сук, остался в простой рубахе и жилетке. Растёр ладони, поплевал на них по старой привычке, взял секатор.

— Зачин такой. Я секатором сначала иду, кусты режу — малину, шиповник, что помельче. Ты за мной с топориком — пеньки подрубаешь, ровняешь под землю, чтоб не торчало, не цеплялось. Берёзки и ольху, что потолще, — пилой возьмём, в две руки. Корчевать не будем, до весны постоит, корни перепреют. Понял?

— Понял.

— Не торопись. Главное — не торопись. Усердно — да, торопко — нет. Тропа за день не вернётся, и за два не вернётся. Сколько успеем, столько и нашей. Завтра ещё придём.

Игнат пошёл первым. Секатор у него работал размеренно: чик-чик, чик-чик, ровно, как метроном. Кусты ложились по обе стороны. Андрей смотрел минуту, как тот движется, и взялся за топор.

Первый пенёк, оставшийся после старика, оказался коварным. Андрей замахнулся, ударил — и топор глухо отскочил, едва оставив зарубку. Снова. Снова. На пятом ударе пенёк наконец перерубило, но плечо уже заныло, а в ладонь, несмотря на рукавицу, что-то впилось.

— Не плечом бей, — сказал Игнат, не оглядываясь. — Бей кистью. Топор сам падает, ты только направление дай и в самом конце дёрни. Не дрова колешь — поросль рубишь. Силы беречь надо, день длинный.

Андрей попробовал так. Получилось не сразу. Кисть отвыкла, не понимала, как это — направить и не давить. Но к десятому пеньку он что-то нащупал, какой-то ритм, и руке стало легче. Топор пошёл точнее, удары — короче.

Они продвигались медленно. За первый час прошли метров пятнадцать. Тропа за их спинами открывалась — узкая, прибитая, со следами старого хождения. Андрею стало видно, что под бурьяном земля и правда уплотнена, что когда-то здесь ходили часто, и эта земля помнит шаги.

К восьми часам солнце пробилось сквозь серую муть. Стало теплее. Андрей снял свитер, остался в одной рубашке. По лбу уже катился пот, спина была мокрая. Не от мороза — от работы. Он давно забыл этот пот: не спортзальный, выцеженный за деньги под музыку, а простой, рабочий, без понтов.

Первая мозоль вылезла у основания большого пальца — там, где рукоять топора давила сильнее. Он почувствовал, что натёр, ещё минут пятнадцать поработал, потом снял рукавицу, посмотрел. Белый пузырь, налитый, противный. Он показал Игнату.

— Это нормально, — спокойно сказал старик. — Не вскрывай, кожа сама подсохнет. Сменяй руки. То правой ведущей бей, то левой. Распределяй.

— Я левой не умею.

— Так научишься. Не велика наука.

К десяти часам им встретилась поваленная берёза. Лежала она поперёк тропы, толстая, в обхват, с уже подгнившей корой, но сердцевина была ещё крепкая. Игнат осмотрел её, обошёл, постучал обухом по стволу.

— Пилить будем. Разделим на три части, в сторону скатим. Бери пилу.

Двуручная пила была старая, с длинными зубьями, разведёнными ровно, заточенными недавно. Они встали по обе стороны ствола, на колени. Игнат показал, как поставить полотно, как начать пропил — чтоб не зажимало, чтоб сам ход.

— Не дави. Тяни на себя — я отпускаю. Я тяну — ты отпускаешь. Не помогай, когда я тяну, а то ход потеряем. Просто отдавай. Дыши ровно.

Они начали. Первые движения шли несогласно: Андрей то поддавал, то задерживал, пила скрипела и заедала. Игнат не ругался, только молча выравнивал ход. И постепенно у них пошло. Раз-два, раз-два. Опилки белой шапкой росли под бревном. Сначала медленно, потом — Андрей и сам не заметил, как — быстрее. Они дышали в такт, тянули в такт, и пила пошла легко, с тем своим особенным поющим звуком, который выдают только хорошо разведённые, согласные с обоими работниками пилы.

— Вот, — сказал Игнат, когда первый пропил был сделан до конца и кусок ствола глухо упал в траву. — Слышишь? Когда вдвоём в такт идёт — работа сама делается. А порознь — оба устанете и ничего не напилите.

Андрей кивнул. Кивнул не из вежливости — он и правда это понял только что, всем телом. Что значит «в такт». Он много лет «работал в команде», у него были менеджеры, отделы, тимбилдинги, и он мог бы прочитать на эту тему лекцию. А вот что такое настоящее «в такт» — он узнал на этом бревне, через ручку пилы, в десять часов осеннего утра, с мозолью на ладони.

Они перепилили ствол ещё в двух местах, скатили куски на обочину. Берёзу можно будет потом распилить на дрова — Игнат сказал, что заберёт после, когда подсохнет.

К полудню солнце поднялось высоко, и неожиданно стало почти жарко — то самое октябрьское «бабье», что иногда обманывает в эти дни. Они сели передохнуть на сваленный ствол. Игнат развернул узелок: тот же хлеб, то же сало, два варёных яйца, луковица, флягу с холодным травяным чаем.

Андрей ел молча. Руки тряслись от усталости, ладони горели, спина гудела. Но это была другая усталость — не та московская, разъедающая, после которой хочется забыть, что был день. Эта усталость стояла в теле ровно, как наполненная чашка, и не расплёскивалась.

— Сколько ещё? — спросил он, оглядываясь.

— Метров сто пятьдесят, наверно, — прикинул Игнат. — Где густо, где пореже. До реки сегодня дойдём, если не сядем на чай каждые десять шагов. — Он подмигнул. — Как ты вообще?

— Жив.

— И слава богу. Ладони покажи.

Андрей показал. На правой уже две мозоли, на левой одна. Игнат покивал, достал из кармана маленькую жестяную баночку, открыл, поддел пальцем зеленовато-жёлтую мазь.

— Прополис с воском. Намажь, на ночь не сходит. Завтра пойдёшь дальше, как ни в чём.

Андрей мазал ладони и думал, что у этого старика на любой случай есть мазь. На ногу, на лицо, на руки. Будто у него на всё придумано — и придумано не им, а кем-то задолго до него, и он только хранит и пользуется.

После обеда работа пошла труднее. Кусты были толще, корни цеплялись. Они вышли к месту, где тропу перерезала старая лесная дорога — широкая, в две колеи, давно заросшая, с бурьяном по пояс и молодыми соснами посередине. Дорога эта уходила в одну сторону к посёлку, в другую — куда-то вглубь леса, и Андрей даже не сразу понял, что это дорога, а не просто прогалина.

— Что это? — спросил он, опершись на топор.

Игнат разогнулся, тоже посмотрел.

— Это, Андрюш, лесовозная. Лет тридцать тому здесь лес вывозили. По ней «уралы» ходили, гружёные, ревели на всю округу. Сейчас, видишь, заросла. Никто ею больше не ездит. Заброшена.

Андрей постоял, глядя на эту мёртвую колею. Странное было ощущение. Видно, что здесь когда-то шла настоящая жизнь — широкая, проезжая, с гулом моторов, с людьми, с делом. И вот — пусто. Лес вернул себе своё. Через сосенки уже не пройдёшь машиной, никогда.

А рядом — их тропа. Узкая, кривая, прорубленная их с Игнатом руками за полдня, ещё пахнущая свежими срезами и потом. Маленькая, скромная — но живая, идущая к воде. К делу.

— Странно, — сказал Андрей. — Большая дорога — заросла. А маленькая тропа — вот, открывается.

Игнат посмотрел на него внимательно, своими светлыми глазами. Помолчал. Потом сказал не сразу:

— Это, Андрюш, ты сам себе такую штуку заметил, что я-то её каждый день вижу и привык. А ты с первого раза увидел. Это ты молодец. — Он улыбнулся. — Об этом мы с тобой ещё поговорим. Не сегодня, сегодня сил не хватит. Завтра, может. А пока — пили дальше. Тропа сама себя не доделает.

Они работали до пятого часа. Солнце уже клонилось, тени удлинились, повеяло сыростью от реки. И вот, на очередном повороте, ольха перед ними расступилась, открылась пойма с пожелтевшим тростником, и за тростником блеснула вода — серая, спокойная, широкая. Затон. Тот самый, к которому шла тропа.

Андрей опустил топор. Стоял и смотрел.

Игнат подошёл, встал рядом. Долго ничего не говорил. Просто смотрел на свою реку, к которой не приходил десять лет.

— Здравствуй, — тихо сказал он наконец. Не Андрею. Реке.

Они дошли до самой воды. Берег был топкий, заросший, но место, где когда-то стояли мостки, угадывалось по двум полусгнившим сваям, торчащим из воды. Игнат потрогал одну сваю, покачал — держалась.

— Весной починим, — сказал он, и в этом «починим» уже было — «мы», вместе, — и Андрей это услышал.

Назад шли по своей тропе, своей же расчищенной. Шли быстро, налегке: пилу и топоры свернули, инструмент бренчал в мешке за спиной у Игната. Тропа лежала под ногами ровная, прибитая их собственными подошвами, ещё пахнущая срезом и землёй. Андрей шёл и думал, что это — первая в его жизни дорога, которую он сделал руками. Не купил. Не нанял. Не организовал. Сам, в две руки со стариком, пропилил, прорубил, прошёл.

Когда вышли к посёлку, было почти темно. В окнах кое-где уже горел жёлтый свет.

— Иди спать, — сказал Игнат на развилке. — Ладони мазь не забудь. Завтра — болеть будет, не пугайся. Это правильная боль, она быстро проходит.

Андрей кивнул. Хотел сказать спасибо — и не сказал. Что-то ему показалось, что сегодня слово это будет лишним, как лишнее перо. Они и так оба знали.

Дома он, как был, в грязной рубахе, сел на лавку у нетопленной печи. На колени положил гудящие ладони. В теле стояла та самая усталость, о которой говорил Игнат: ровная, тяжёлая, но не пустая. Спина болела, плечо тянуло, ладони саднили — а внутри было тихо.

Так тихо, как давно не было.

Он посидел немного, прислушиваясь к этой тишине. Не было привычного шума в голове — той мутной свары мыслей, что преследовала его все последние месяцы. Кто кому должен, кто что сказал, что подумают, что будет завтра. Ничего этого не было. Только усталость, и память о пиле, идущей в такт, и о берёзе, осевшей в траву, и о серой воде, которую они открыли заново.

Андрей встал, разжёг печь. Поставил воду. Намазал ладони стариковой мазью. Постелил себе нормально — нашёл в шкафу простынь, наволочку, лёг как человек.

Лежал и думал про лесовозную дорогу, на которой растут сосны. И про их с Игнатом узкую тропу к воде.

«Я тоже ехал по такой дороге, — подумал он перед сном. — Большой. Широкой. Все по ней ехали. А она, оказывается, заросла. Вернее, я по ней ехал, ехал — и приехал в тупик. А свою тропу никогда не прорубал».

Мысль эта не испугала его. Не разозлила. Не вызвала привычной чёрной волны. Она просто стояла рядом, как факт, как осенний лист на подоконнике.

«Ничего, — подумал он. — Старик завтра обещал об этом поговорить. Завтра».

И уснул — тяжело, глубоко, без снов. С запахом смолы и пота на коже. С первой настоящей усталостью. И — с ожиданием утра.

Глава 6. Чужая колея

Ночью Андрей спал крепко, второй раз подряд. Проснулся от того, что в теле всё ныло — спина, плечи, руки. Каждое движение отзывалось тупой, но не злой болью. Он полежал, прислушиваясь к себе, и вспомнил вчерашнее: пилу, берёзу, серую воду затона. И ту старую лесовозную дорогу, заросшую соснами.

Игнат пришёл к полудню — сам, без зова. Постучал в окно, заглянул.

— Живой? Ладони как?

— Болят, — честно сказал Андрей. — Всё болит.

— Это хорошо. Значит, по-настоящему работал. — Старик прошёл, сел на лавку. — Пойдём прогуляемся. Тихо, без топора. Покажу тебе кое-что заодно.

Они вышли. День был серый, мягкий, без ветра. Игнат повёл его не к реке, а в другую сторону — за околицу, мимо последних домов, к опушке, где начинался лес. И там, на краю, они снова вышли к той самой лесовозной дороге. К чужой колее.

Старик остановился, оперся на палку, которую взял с собой больше для привычки, чем по нужде. Долго смотрел на заросшую колею, на молодые сосны, проросшие прямо в колеях, по которым тридцать лет назад ревели «уралы».

— Вот, — сказал он. — Ты вчера верно подметил. Я и привести тебя сюда хотел, чтоб ты ещё раз глянул. На трезвую голову, без усталости.

Андрей посмотрел. Дорога и правда была мёртвая. Широкая, основательная — видно, что строили её всерьёз, под тяжёлый транспорт, гать клали, песком сыпали. И вся она теперь заросла: посередине молодняк по пояс, по обочинам бурьян, в одном месте лежала упавшая ель, и никто её не убрал, потому что незачем — никто здесь не ездит.

— Хорошая ведь была дорога, — сказал Игнат. — Крепкая. По ней лес тащили, деньги шли, люди при деле были. Целый леспромхоз кормился. А пришло время — лес кончился, контору прикрыли, и дорога эта стала никому не нужна. Большая, а никуда не ведёт. Заросла.

Он повернулся к Андрею.

— А ты вчера сказал — большая дорога заросла, а тропка наша открылась. Я ночь думал, что тебе на это сказать. Ты ведь не про дорогу спросил. Ты про себя спросил, только сам не понял.

Андрей промолчал. Он и правда не понял — но что-то внутри откликнулось, дёрнулось, как на знакомое.

— Садись, — Игнат кивнул на ту самую упавшую ель. Они сели на ствол, бок о бок. — Я тебе так скажу. Большинство людей всю жизнь едут по чужой колее. По вот такой вот лесовозной. Кто-то её до них проложил — отец, мать, время, мода, соседи, начальники. Проложил под свои нужды, под свой лес. А человек рождается — и колея уже есть. Готовая. Накатанная. И он по ней катит, не задумываясь, своя она ему или чужая. Потому что по накатанному легче. Колёса сами идут.

— Это про меня, — глухо сказал Андрей.

— Это про всех, Андрюш. Ты не один такой. — Игнат подобрал с земли сосновую шишку, повертел в пальцах. — Вот смотри. Тебя в детстве как учили? Учись хорошо, чтоб поступить. Поступай, чтоб диплом. Диплом, чтоб работа. Работа, чтоб деньги. Деньги, чтоб квартира, машина, чтоб не хуже людей. Так?

— Так.

— И ни на одном повороте никто тебя не спросил — а ты-то сам куда хочешь? А тебе это надо? А по тебе ли эта дорога? Нет. Колея уже была. Все по ней катили — и ты покатил. Пятнадцать лет катил. Хорошо катил, быстро, всех обгонял. А приехал — куда?

Андрей усмехнулся горько.

— В тупик. В лужу под Тверью.

— В лужу, — кивнул Игнат. — Потому что дорога-то была не твоя. Чужая. Лесовозная. По ней до тебя возили чужой лес. А когда твой лес кончился — а он кончается у всех, рано или поздно, — дорога-то осталась, а везти по ней нечего. И стоишь ты посреди этой широкой дороги, и не понимаешь, куда теперь. Назад — пусто. Вперёд — заросло.

Они помолчали. Где-то в лесу стучал дятел — размеренно, упрямо.

— А как понять, — спросил Андрей, — что колея чужая? Я ведь думал, что моя. Я ведь хотел — денег, машину, статус. Искренне хотел. Это же я хотел, не отец.

— А вот это, Андрюш, самый хитрый вопрос. — Игнат отбросил шишку. — Чужое хотение прирастает к человеку так крепко, что он его за своё держит. Думает — я хочу. А копни глубже — не ты хочешь. В тебя это вложили. Сосед хочет, чтоб у него было не хуже, чем у людей. А кто эти «люди»? Да такие же, как он, которые тоже хотят, чтоб не хуже. И все по кругу друг на друга смотрят и гонятся непонятно за чем. Вроде каждый сам хочет, а если разобраться — никто не хочет, все просто боятся отстать.

— Боятся отстать, — повторил Андрей. — Да. Это точно. Я всю жизнь боялся отстать.

— И как отличить своё от чужого — есть один способ. Простой. — Игнат поднял палец. — Своё хотение тихое. Оно не от страха, а от тепла. Когда ты делаешь своё — тебе не надо, чтоб все видели и завидовали. Тебе и без зрителей хорошо. А чужое хотение — оно всегда на публику. Всегда «чтоб увидели», «чтоб оценили», «чтоб не хуже». Вот и проверь себя: твоя машина, твоя квартира — ты их для себя хотел или чтоб показать? Своё дело ты делал — или чтоб доказать кому-то?

Андрей долго молчал. Потом сказал тихо:

— Чтоб доказать. Отцу, наверное. Он меня всю жизнь ни во что не ставил. И я думал — заработаю, добьюсь, и он наконец… — Голос сорвался. — А он умер. И ничего я не доказал. Ни ему, ни себе.

Игнат положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую.

— Вот, — сказал он мягко. — Теперь видишь, чья это была колея. Не твоя. Отцова. Точнее — твоей боли по отцу. Ты пятнадцать лет ехал, чтоб ему доказать. А он и не смотрел на эту дорогу. Его на ней давно не было.

Андрей опустил голову. В груди что-то сжалось, тяжело и горячо.

— И что теперь? — спросил он. — Колея чужая. А своей нет. Я её никогда не прокладывал. Не умею даже.

— А вот тут хорошая новость, — Игнат улыбнулся. — Свою дорогу не прокладывают сразу, широкую да накатанную. Своя — она начинается с тропки. С узкой. Кривой. Которую ты сам, руками, через бурьян. Помнишь вчерашнее? Мы ж не магистраль строили. Мы тропку расчищали. Метр за метром. Вот так и своя жизнь начинается — не с великого, а с одной тропки к реке.

Он встал, разминая поясницу.

— Я тебе ещё что скажу. Не бойся, что чужую колею бросил. Бойся другого — что вернёшься на неё. Знаешь, как оно бывает? Помучается человек, поймёт, что не туда ехал, выйдет из машины, постоит, подумает… а потом страшно ему станет одному в лесу без дороги. И он назад, в колею, в привычное. Хоть и чужое, да накатанное. Хоть и в тупик, да не одному.

— А как не вернуться?

— А ты тропку свою не бросай. Хоть маленькую, хоть кривую — каждый день по метру. Пока она у тебя есть, пока ты по ней ходишь — на чужую колею не потянет. Человека на старое тянет, когда у него своего нет. А когда есть своё, пусть малое, — оно держит.

Они пошли обратно. Андрей оглянулся на лесовозную дорогу — широкую, мёртвую, заросшую соснами. И посмотрел на неё без тоски. Просто — чужая дорога. Кто-то по ней возил свой лес. Отъездил своё. А он, Андрей, на ней оказался случайно, по чужой указке, и хорошо, что съехал. Лучше поздно, чем никогда.

— Игнат Петрович, — сказал он по пути. — А вы свою колею когда нашли? Ну, когда поняли, что инженерство — не совсем ваше, а ваше — вот это всё, пчёлы, плотницкое?