Свет в алтаре

***

Летним утром 1811-го года пролётка везла меня за двадцать вёрст от Петербурга в имение тайного советника. Не знаю, почему Богу было угодно, чтобы начальница пансиона, где я служила, выбрала меня. От других классных наставниц я отличалась разве что остротой зрения. Батюшка, шутя, называл меня «имеющая глаза».

Я подъехала к кирпичному дому о двух крылах. С округлённым балюстрадой балконом. И с колоннами – натянутыми, как гитарные струны, перед раскрытыми дверями. На клумбах под окнами цвели лилии, мои любимые белые лилии.

Пролётка остановилась напротив парадного крыльца – и моя нога ступила на мягкую лужайку. Подбежал длинноухий пёс в чёрных пятнах. Как он напоминал моих щенков, с которыми я носилась в детстве наперегонки по родным Валдайским холмам! Пёс обнюхал мои синие туфли, посмотрел разноцветными глазами. И подал лапу. Я наклонилась:

– Здравствуй! Как тебя зовут?

– Сапфир, – ответил мне спрыгнувший со ступеней темноволосый юноша с узким орлиным носом.

А ведь и правда: один глаз – будто сапфировый!

– Вы новая гувернантка наших барышень? Я им старший брат. Вернее, не самый старший – у нас есть ещё брат, двумя годами старше меня.

Так я познакомилась с шестнадцатилетним Константином.

Я поднялась по ступеням и вошла в полукруглую стеклянно-решетчатую дверь. Из розовой прихожей-галереи – в гостиную, ища, по детской привычке, икону. Нашла. Маленькую Богородицу – в углу над круглым столиком с золотыми часами. Стены, диван, даже розы с маргаритками на ковре – всё здесь дышало воздушно-небесным цветом.

– С добрым утром! – тюлевая штора отодвинулась, и я заметила у окна даму в кружевном чепце с большими ласковыми глазами.

– Простите. Простите, я вас не увидела.

– Я ждала вас, – хозяйка имения выпустила из рук чёрного котёнка. – Моя дорогая сестра писала, что вы служили в её пансионе.

– Да, мадам.

– Признаюсь вам: мне по душе, что воспитанием дочерей наших будет заниматься русская гувернантка. Нынче такие времена настали – наймёшь француженку, а она шпионкой окажется. Сколько вам лет?

– Двадцать восемь.

– А кажетесь моложе. Ваше лицо серьёзно – но вы будто улыбаетесь. Подобная радость, по обыкновению, отличает девиц с глубоким духовным воспитанием.

– Я дочь священника.

– Тогда я спокойна за детей! Ваше присутствие в доме не испортит характеры девочек и не смутит сердца моих старших сыновей. Смотрите, как бы мои попрыгуньи не стали злоупотреблять вашей лаской!

– Я умею быть строгой.

Стену над клавикордом облепляли детские рисунки, вышивки, поделки из ткани, цветов и блестящей конфетной бумаги. Хозяйка заметила, что я улыбаюсь на живую розу цвета топлёного молока, приклеенную смолой к дощечке. К застывшей кривой капле в углу были пририсованы восковым карандашом лучики – «вовсе не оплошность, а солнышко».

– Это старший сын смастерил мне на именины десять лет назад, – хозяйка улыбнулась вместе со мной. – Ему тогда восемь лет было. Что ж, идёмте, я представлю вас.

В детской две кудрявые девочки в белых платьицах, четырёх и десяти лет, с любопытством посмотрели на меня и сделали книксен.

– Что мы будем делать? – спросила младшая.

– Сейчас мы пойдём на прогулку, – ответила я. – А потом вы мне расскажете, чтó изучаете на уроках.

Надев кружевные капоры, старшая Наденька взяла детский зонтик и куклу, а Верочка – мою руку.

«Туру-туру, пастушок, осиновый листышок!» – напевала я, шагая с девочками по парковой дорожке под щебетание иволги. Берёзки – хороводом вокруг пруда с водомерками. Под елью – маленький дубок. Константин догнал нас:

– Хотите, я дам вам прочесть мои поэмы?

– Вот как! – я улыбнулась. – Вы пишете поэмы!

– Да! И стихи. Серьёзно! Мне правда интересно, что вы скажете… Сапфир, ко мне! Оставь голубей! Я поэмы брату старшему показывал, но у него всегда одни восторги и похвалы.

– А о чём вы пишете?

– О чём мечтается. О путешествиях, о любви… Почему вы озадачились?

Верочка подёргала зелёные кисти моего пояска: «Покружите меня на ручках!» Она спасла меня от ответа: единственные книги о любви, которые я прочла, – это были Евангелие и «Добротолюбие». Ну, и повесть о житии Петра и Февронии Муромских. Что я могла сказать поэту о его стихах?

Я подхватила Верочку – и обернулась на детские крики: лопоухий мальчишка драл Наденьку за локон.

– А у нас есть орешки! Возьмите, угоститесь! – я вытащила горсть из мешочка на поясе.

Не задобрила. Наденькина кукла полетела белыми кудрями в песок.

Константин отволок проказника за кружевной воротник:

– Это наш брат Серёжа, тот ещё сорванец.

Гувернёр-англичанин бежал с веткой крапивы. Серёжа с ехидными глазами наступил присевшей Наденьке на платье – и шмыгнул в смородину. «В хлебе не без ухвостья», подумалось мне, прости Господи.

Однако, будучи в настроении, двенадцатилетний Серёжа любил рисовать. В тот благословенный день я первый раз увидела его рисунок. Это был портрет.

Мы вернулись с девочками с прогулки. Моё веснушчатое лицо так обгорело на солнце, что стыдно было в люди показываться. В классной комнате Серёжа за столом штриховал тени.

– Можно ли посмотреть?

Он подвинул мне бумажный лист.

– О, да вы чудесно рисуете! А чей это портрет?

– Брата – Николая.

Серёжины запачканные пальцы крутили итальянский карандаш. Этот проказник ещё и рисовал с даром иконописца?

Я думала, по портрету, что у старшего брата тёмные кудри. А они оказались русыми. Но карандаш Серёжи не обманул: большие глаза Николая под надломленными дугами ореховых бровей смотрели, как с иконы.

За обедом он сидел по правую руку от отца и говорил с ним по-французски. Мой взгляд крался по льняной скатерти к матово-синему рукаву, к белому уголку шейного платка, выпущенному из-под булавки листком сливы. Ямочка на выдающемся подбородке, верхняя губка – пухлее нижней. Его черты я назвала бы нежными по-девичьи, если бы не большой нос – прямовыточенный, с чуть заметным, благородным намёком на горбинку…

– Вера ловит в щах фрикадельки! Руками! – шепнула мне Наденька. – Если маменька увидит, будет ругаться!

***

Летние солнечные вечера на лугу перед домом. В воздухе вертелись кольца. Подпрыгивали мячи. Ломающийся голос Серёжи спорил с восторженно-детским голоском Наденьки. Хвойный ветер от елового леса на холмах, рыбный запах близкого пруда. И комары, комары! Это стало моей жизнью.

Сам тайный советник, позванивая орденами на мундире, отбивал взлетающие воланы.

В игры звали и меня – и, если бы не Вера, я показала бы, как умею бегать. Но Верочка ещё не могла играть в лапту и в барры. И что мне оставалось? Сидеть с ней в беседке и отбивать кленовой веткой комаров.

Николай со смехом уворачивался от мячей. Серёжа в сердцах кричал ему:

– Тебе на войну надо! В тебя ни один француз не попадёт!

В дождливую погоду по гостиной носились белые платья: девочки резвились наперегонки. Старшие играли в шарады. Глаза Николая на нежно-бледном лице притягивали, как приютный свет в окне тёплого дома. Необыкновенные глаза… Какого цвета они были? Тёмно-серого? Или синего? Я никогда не видела близко его глаз и не могла угадать. А рука Николая то и дело ныряла в конфетницу на чайном столике.

Константин обошёл гостиную и предложил каждому вытянуть из шляпы бумажку. Мне досталось слово «победа». Я должна была загадывать Николаю. Он смотрел на меня, с конфетой за щекой. А за его спиной от канделябра рассеивался свет вокруг его головы – и рассеивался мой рассудок.

– Первая часть слова – река в Италии. Вторая часть… случится, если Наполеон нападёт на Россию.

Николай задумался:

– Река в Италии – По. Если Наполеон нападёт… Повойник?

Смеялась даже Верочка, ткнувшись матери в колени:

– Какое смешное слово! Мама, что такое повойник?

– Ты проиграл! – заливался смехом Константин. – Теперь ты должен надеть повойник и изобразить танец с шалью!

Я ахнула:

– Прости-и-те-е!

– Дайте ваш платок! – попросил Николай.

Я стянула с плеча серую косынку.

Моей косынкой с каплей лилейных духов Николай обернул голову. Подколол концы бриллиантовой булавкой со своего галстука. Его глаза, только что удивлявшие меня нежностью тёмной глубины, теперь смеялись с озорством мальчишки.

Матушка бросила ему в руки малиновую шаль, вышитую розанами, и села за клавикорд. А ведь это я была виновата – не так, не так надо было загадывать!

Нога Николая в кожаной туфле сделала балетно-кошачий шажок на небесный ковёр. Шёлковая кисть попала мне по носу – и рассмешила меня.

***

В августе в дом привезли выписанный из-за границы телескоп, чтобы дети могли посмотреть комету. Описание телескопа было на французском языке, и собирать его доверили Николаю. Он понимал французские книги по механике и оптике и умел читать схемы.

Телескоп установили на балконе. Братья и сёстры окружили Николая, а я стояла позади и смотрела, как он настраивал зрительную трубу. Первой заглянула в телескоп Верочка:

– Почему не видны звёзды? Потому что они слишком маленькие?

– Звёзды – это тоже солнца, но они далеко, – отвечала я. – Мы их не увидим, пока ночи не станут тёмными.

– А зачем Луна на небе? Луна – это тоже солнце?

– Луна – это маленькая планета, – возразила я. – Бог её создал – светить нам ночью, когда на земле темно.

– Как же она светит, если она не солнце?

– Солнечным светом! Как души добрых людей – светом Божьим.

Когда мне было шесть лет, в нашем храме отпевали младенца в день Крещения Господня. В окно празднично врывались солнечные лучи, и искрилась святая вода в хрустальном графине. Я слушала ангельское пение клироса и думала: этот младенец больше не прижмётся к груди матери, не будет спать в тёплой колыбели, играть в игрушки. Он никогда не научится читать интересные книги, как я научилась. И я расплакалась.

Что было!.. Матушка увела меня из храма. А батюшка дома сказал: «Не всякий покойный так легко отпевается. Ныне было как светло!» Я не понимала тогда, о каком свете он говорил.

В одиннадцатом часу вечера, когда мои воспитанницы заснули, я вышла на балкон и заглянула в телескоп. Я не увидела ни кометы, ни Луны. За день дети успели поменять резкость, и небо расплывалось в расстроенной линзе.

Я прошла в соседнюю комнату. Остановилась в дверях. Николай сидел у окна и читал «Вестник Европы», подпирая кулаком высокий лоб. Тикал маятник настенных часов – тише моего сердца. Подойти – не подойти. Обратиться – не обратиться.

– А что вы читаете?

– Русский перевод Кострова Гомеровой «Илиады».

– Могу ли я просить вас о помощи?

Николай отложил журнал:

– Да.

В воздухе качался кисло-медовый запах отцветающих лилий. На угасающем небе чернели силуэты дубов – словно театр теней. Двигая окуляр, Николай весело говорил со мной:

– Сестрицы послушны. А мы с братом моим резвились до полуночи. Как папенька уезжал – так ни маменька, ни гувернёры не могли нас уложить спать.

Я смотрела ему в спину. Сборки рукавов рубашки, лелеющий крепкое плечо шёлк… Нити поблёскивали в рубчиках на белом жилете. Он был невысокого роста, как и я. Не худой, но стройный и как будто лёгкий.

Моя ладонь коснулась тёплого воздуха за его спиной… Николай повернулся – поймал мою руку. И положил на холодную бронзовую шестерёнку под трубой.

– Так вы можете поворачивать телескоп. Сейчас он направлен на комету.

Мои глаза не хотели видеть комету – они провожали уходящего Николая. И я молилась, чтобы он этого не заметил.

***

Осенью семья переехала в  Петербург – в родовой особняк. Оба старших брата поступили на службу в гвардейский пехотный полк.

В начале Рождественского поста Николай получил чин прапорщика – и офицерские эполеты зазолотились на его плечах.

Мы прогуливались с ним по коридорам и залам в час обеденного сна девочек. Николай смотрел картины голландских пейзажистов – я слушала его голос, содрогающий колонны и моё дыхание:

– Помните, как вы говорили, что мечтали выучить древнегреческий язык? А я так до сих пор и не успел понять, о чём мне мечтать. За меня с рождения наперёд всё решили родители: какие науки изучать, в каком полку служить. Я ни в чём не нуждался. Правду сказать, лет пять тому назад мне хотелось отправиться с удочкой на дикое озеро и поймать большую-большую озёрную форель.

– Ого куда занесли вас мечты! – улыбнулась я.

– Но это я совсем немного мечтал. И перестал. Думать надо было о служении отечеству и учиться… Французский, древнегреческий, латынь… А, если вы хотите, так у папеньки в библиотеке есть книги об истории и грамматике древнегреческого языка. Пойдёмте!

Он торопился, перебивал самого себя – я не успевала отвечать ему.

Я вошла за ним в библиотеку и остановилась в дверях: увидела его матушку с иглой и пяльцами на диване у мраморного камина. Ласковые глаза: вот-вот улыбнётся…

– Николай, поди сюда! – послышался голос тайного советника из-за стопки книг на письменном столе.

Николай подошёл.

– Вот, возьми собственные деньги тебе и брату, под твою ответственность. Знаю, что вы не расточительны, но всё же напомню. Если случится война, нам придётся терпеть нужду. А потому прошу вас быть бережливыми. В другой раз я не смогу дать вам денег раньше января.

Придётся терпеть нужду… А я ещё утром собиралась просить хозяйку выдать мне жалованье на месяц вперёд.

Не дождавшись Николая, я вышла из библиотеки в соседнюю маленькую гостиную. Николай выбежал за мной.

– Возьмите книгу.

– Спаси Господи, – ответила я его губам. Выше смотреть я боялась: вдруг он заметил бы в моих глазах…

– Я не решилась просить у вашей матушки двойное жалованье. Хотела послать домой подарки братьям и сёстрам к Рождеству.

Кому же пожаловаться, если не ему?

– Сколько детей у батюшки вашего?

– Семнадцать. Пятнадцать родных и две сиротки приёмные.

– Возьмите, – Николай протянул мне сто рублей ассигнациями. – Мне хватит и пяти червонцев.

– Да не надо…

– Вы боитесь, не побранит ли меня папенька? – Николай вложил деньги под переплёт. – Папенька похвалил бы.

Это было накануне Введения во храм Пресвятой Богородицы. На Праздничной Литургии читали Евангелие от Луки. А у меня в голове вертелось другое: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе…» Как будто о нём....

Николая не было с нами. Он отмечал этот праздник за одним столом с Царём. Первый раз. Но мне он виделся рядом. В правой мужской половине домовой церкви. И свет в алтаре… Как в тот день Крещения Господня, когда мне было шесть лет…

…ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.1

О деньгах Николай забыл. А я не осмелилась напомнить. Не узнал он, что батюшка с матушкой купили моим братьям духовные книги, а сёстрам – ткани. В приданое, и так. А малой я сшила платьице сама: чёрное в белую клетку. Длинное, в складочку. Она сохранила его на память – своё первое в жизни платье.

***      

В марте 1812-го года гвардия получила приказ отправиться к западной границе.

В день накануне выступления в поход я долго не могла уложить волосы. Руки не слушались меня. Я торопилась. Я должна была вовремя привести девочек к завтраку.

Закрепив узел, я пошла будить моих воспитанниц. Шпильки впивались в затылок. Я остановилась в зале у окна. В стекло косило лучами утреннее солнце. Глядя на своё отражение, я вытащила шпильки и принялась заново закручивать узел.

За открытой дверью загремели шпоры. Это был он – Николай! Он любил модничать в шпорах. Руки мои дрогнули – и длинные волосы распались. Шпильки посыпались, задождили по паркету.

Николай кинулся собирать их. Я хваталась то за виски, то за горячие щёки, стыдясь то тускло-соломенного цвета моих волос, то пульсирующего жара в лице, то лихорадочного испуга в глазах. Я шептала:

– Простите… Простите…

Николай подал мне шпильки:

– Сегодня мы последний раз завтракаем с вами!

– Последний раз… Вы радуетесь! А если будет война? – вырвалось у меня. – Если Вас убьют, я…

– Разве не всё равно, когда мы встретим смерть?

– Мне – не всё равно! Я поэму не успел дописать! – ответил вошедший Константин и оперся на плечо брата.

За ним дверях показалась голова Серёжи:

– Бе-бе-бе!

Его рука махала исписанным листом. Константин кинулся за ним:

– Моя поэма! Злодей! Отдай! Я писал её две ночи! Если она пропадёт – пусть меня разорвёт ядром в первом бою!

Дверь хлопнула. Возня, истошный крик Серёжи, смех – всё растворилось в соседней комнате.

Николай стоял передо мной. Я не могла поднять глаз и смотрела ему в грудь – туда, где бьётся сердце.

– Николай!.. Возвращайтесь к нам! Все любят вас…

«И я люблю вас!» – хотелось мне сказать. Но я не решилась.

Если бы знала я тогда, что война неизбежна, что пушечное ядро уже отлито, я сказала бы эти слова: «И я люблю вас!» Неразумная девица – как я желала тогда, как мечтала взаперти от Бога, чтобы он кинулся к моим ногам и рука моя коснулась его русых кудрей! Что бы было?.. Он умолял бы родителей согласиться на брак – с «неблагодарной интриганкой, испортившей будущее молодому офицеру». Командир полка не одобрил бы брак с гувернанткой. Николай не служил бы в гвардии – и не стоял бы на Бородинском поле рядом с братом. Но нужен ли был ему путь в Царствие Небесное через земную любовь, через искупление вины перед обманутыми родителями?

Последний вечер с семьёй… Он подал отцу гитару – и тайный советник заиграл Камаринскую.

Николай вскинул голову. Подбоченясь, выступил вперёд. Развёл руки – распахнув сердце… Задробил ногами в чёрных сапогах.

Эти ноги ждал переход по мартовским ручьям, по месиву из рыхлого снега, ледяной воды и грязи.

Я улыбалась и хлопала для него в ладоши – пусть будет праздник. А если война? Я даже узнавать не хотела, что такое война.

Константин пошёл с ним в перепляс, ударив по голенищу сапога.

– Смотрите, господа офицеры! – погрозил им пальцем отец. – Вам завтра двадцать вёрст пешком идти!

Братья уходили на рассвете. Я проснулась проводить их. Проплясав весь вечер накануне, Николай бодро носился по дому в шинели, с кивером под мышкой.

– Прощайте! – шепнул он мне, чтобы не разбудить сестёр. – Мы полетели!

Родители расцеловали сыновей и благословили в дорогу.

– Вот вам моё напутствие, – отец подал Николаю, как старшему, маленькую книжку в малахитовом переплёте. – Это Евангелие давал мне и мой отец, когда отправлял учиться за границу.

Я смотрела из окна столовой, как братья выходили с крыльца. Стая голубей вспорхнула перед ними. Они поспешили к воротам, где ждали денщики с вьючными лошадьми. Константин оглянулся на дом и, увидев меня в окне, помахал рукой. Николай не оглянулся. Пелерина его шинели трепетала на ветру, словно крылья. Он забыл дома подаренный отцом кисет с табаком. Зато фарфоровая конфетница осталась опустошённой.

***

– Дочка! – услышала я голос тайного советника за спиной. – Окажите любезность старику. Ночью бумага важная пришла. Надобно копию написать да срочно отправить…

Какому-то графу… В какой-то департамент…

– Глаза стали плохо видеть, когда свету мало. А без Николая и попросить-то теперь некого.

Что ответил бы на моём месте Николай?

– Да. Я перепишу.

Летом началась война. Вести от сыновей родители читали вслух. Последнее короткое письмо от Николая пришло в августе:

«Мои милые папенька и маменька! Мы здоровы. Полк наш остаётся в резерве, в сражениях не участвуем. Из денег, что вы нам отправили, я долю свою отдал взаймы. У ребят денег совсем не было. Костя вам кланяется. Обещаю беречь его, всех вас люблю».

***

Осенью после Бородинского сражения раненый Константин вернулся домой. Лечиться. С ним вернулись денщики: его и Николая. И две вьючные лошади.

Он ни с кем не разговаривал, только пусто смотрел на нас глазами состарившегося человека; рифмовал строки, сидя на паркете, подложив под бумажные листы отцовское Евангелие. И забывал эти листы в комнатах, освещённых душой Николая.

Константин на Бородинском поле стоял под знаменем – картечь его первого и задела. Николай стоял позади, его батальон считался запасным. Запасным – в резервном гвардейском полку.

Я не могла пройти мимо: Евангелие лежало на полу. Малахитовый переплёт – последнее, чего касались руки Николая. Я подняла. Порохом не пахло. Пахло старой библиотекой. Мне открылась страница, заложенная конфетной бумажкой. Медовый запах постных конфет – сладкий запах последнего для Николая Великого поста. Евангелие от Матфея, притча о десяти девах.

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий2.

***

– Не хочу надевать чёрное платье! – капризничала Верочка. – Не буду чёрной! Не люблю чёрный цвет!

Я тоже любила зелёный, цвет вечной жизни.

Верочка заснула в белой рубашке. Я гладила Наденькины кудри – темнее, чем у Николая… были. Она ворочалась, стонала и всхлипывала:

– Почему дядюшка давеча сказал, что Николенька погиб со слезами и с улыбкой? Я не поняла.

– Он радовался, что Костя жив. А прежде думал, что он погиб.

Дядюшкой Наденька называла денщика Николая, ходившего за ним с пелёнок.

– У него слёзы высохнуть не успели, а он уж радовался, что братец жить будет, по-е-мы писать… Тут ядро ему в самое сердце и ударило, – плакал дядюшка.

Как случайно прилетевшее ядро нашло сердце Николая – офицера запасного батальона – когда полк стоял в резерве? Тайна Божия. Таинство…

– Значит, Николенька стал улыбающимся ангелом? – прошептала Наденька.

Да, дитя моё…

Я задула свечу.

***

Я прослужила в доме тайного советника тринадцать лет. Когда Вера выросла и я расставалась с семьёй, Наденька уже была Надеждой – женой и матерью, Константин в чине подполковника издавал поэмы, а Серёжа оказался замешанным в деле декабристов и готовил план убийства царя.

Единственный портрет Николая – карандашный рисунок брата хранился у родителей как утешение. Потерялась даже его рапира. Он не оставил о себе земной памяти, кроме посаженного в имении деревца. Да и то с его гибелью засохло.

Но чтó память на земле, когда душа – Божий свет? Разрушатся памятники, сердца остановятся…

А вечность, как Любовь, «никогда не перестаёт».

Живых не оплакивают. Николай ушёл в вечность с радостью – и мне светло. Я улыбаюсь. Вместе с ним. Он в огоньке моей лампады. Он в солнечных лучах, врывающихся с востока в окна алтаря и падающих на лица прихожан через Царские Врата храма. Он – с нами. И мне есть кого любить.

1

Мф. 6:21

2

Мф. 25:13