- -
- 100%
- +
Но только потеряв всех, ты найдёшь себя…
Старик подошел к ребятам, раскрыв перед ними свои объятия, и только тогда они разревелись. Я оставалась сидеть с незнакомкой из злосчастного поезда, с дочерней заботой положив её голову к себе на колени. В кармане куртки нашёлся забытый щелоковый белый платок, с первых же прикосновений к лицу несчастной окрасившийся в тёмно багровый под цвет выбитых гладью слов «Марине от мамы». Мама, мамочка, где же ты… почему я не послушала тебя, не приняла твои слова на веру, взрослея, с каждым годом отдалялась всё дальше от тебя, пока пропасть между нами не стала непреодолимой. Ведомая собственной глупостью не видя ничего кругом кроме себя, я пыталась слушать лишь сердце, которое сейчас замолкло под натиском неутолимой боли. Оно больше не ведёт меня, не указывает мне путь, в нём лишь необъятная пустота, космический вакуум в котором летают крупицы от угасшей звезды, разлетевшейся в необъятном пространстве на сотни километров друг от друга. Мамочка, как же глупа я была. А сейчас всё осознав, мне стыдно признаться в этом не только тебе, но и себе сомой. Одна, во всём свете, как и эти мальчики, чьё солнце увядает у меня на коленях.
Нет, я не должна сдаваться, не сейчас, не в этот момент, не этому с детства учил меня отец. Я не вправе дать ей умереть, своим бездействием я и так принесла слишком много боли, я должна сделать всё, что в моих силах, ради них. Глаза залили слёзы, но не от безвыходности, впервые в жизни я с нежностью смогла посмотреть на этих малышей, таких маленьких и беззащитных. Признаюсь честно, я никогда не любила детей, считая что от них слишком много шума и хлопот, но тут, в этом тёмном проулке что-то перевернулось внутри меня. Та любовь, что таилась в сердце, рвалась наружу, рвалась к ним, двум силуэтом словно кистью художника вытесненными из под сумрака фонаря, всхлипывания, которых то и дело улавливал слух, словно фильтр, отделяя их от звуков ночного бушующего города. Важное от былого, прошлое от настоящего.
Маленькие мужественные человечки дали волю своим истинным чувствам диктуемым возрастом. Они действительно заслуживали уважения больше чем я, в их глазах не было страха он не поражал их бездействием, они сражались до последнего, из последних сил, не имея не единого шанса на победу, их дух не пал, и судьба ещё не сломила их. Если бы я была такая же как они, то не оказалась сейчас здесь. А может быть я должна была здесь оказаться? А всё что с нами происходит, предначертано вопреки нашей воли.
Мучительно простонав женщина раскрыла огромные глаза, бледно голубые, как ясное небо в солнечную погоду. Наши глаза встретились, быть может она даже узнала меня. Её окровавленная рука мучительно потянулась к моему лицу, казалось каждое движение приносит ей нестерпимую боль.
– Спасибо – чуть слышно шепнула она. Высохшие губы застыли, впуская в лёгкие едва уловимые глотки воздуха.
– Что с вами случилось, за что они вас так, вас ограбили? – У меня было столько вопросов к ней.
– Да, – шепнула она еле слышно мне в ответ, – у меня украли надежду… – Она умолка, небесные глаза заполнили слёзы.
– Я видела, как они отобрали вашу сумку.
– Не в сумке дело, – она едва улыбнулась, то что я сказала, рассмешило её. – это не люди, а звери. Где мои дети. – Она силилась подняться, но я не позволила ей этого сделать, слишком уж она была слаба.
– Они там, с мужчиной, он тоже хочет помочь. – Я указала в сторону разбитого фонаря, смахнув едва заметные слёзы, она устремила глаза в ту сторону.
– Спасибо вам, я должна встать. – Опираясь руками о ледяной ноябрьский асфальт, собрав последние силы в кулак женщина попыталась встать, но не смогла.
– Я позову их, – я уже собиралась крикнуть как на мои губы нежно легла её рука. Я поняла всё без слов, но она всё же сказала.
– Я не хочу, что бы они видели меня такой, это может их напугать, я должна встать и стереть кровь.
Бедное материнское сердце, если бы оно только знало что пришлось увидеть её детям. Оно разорвалось бы от горя. Как мучительно быть связанной такой любовью, заботится вопреки всему и не смотря ни на что, быть ответственной за тех кого выносила под сердцем, кому подарила жизнь вопреки нестерпимым мукам, которые исчезают словно сон с первыми криками того, кого не смотря ни на что будешь любить вечно.
Взглянув еще раз в мои глаза, она всё поняла, слова были уже не нужны. Они всё видели, и она это осознавала. Лицо женщины исказилось в гримасе глубокой душевной боли, из глаз градом хлынули слёзы, эта боль превозмогая физическую подняла её, предала сил. Отмахнувшись от предательских слёз, она твёрдой походкой пошла к ним, к своим мальчикам которые тут же кинулись в её объятья.
Я не могла сдержать слёз в эту минуту. На моих глазах материнская любовь совершила настоящее чудо.
Глава 6
Когда предаёт один человек,
Ты перестаёшь верить всему миру…
Последние дни ноября и его холодные ночи, напоминающие о неизбежной близости зимы, не позволяли долго рассиживаться на промёрзшем асфальте, опираясь на холодные камни торца чужого дома. Я оказалась словно между двух огней. С одной стороны – безумный шабаш топы, с другой – счастье воссоединившейся семьи, но ни в одной из них для меня не было места. Я робела, не зная куда мне податься и к кому примкнуть. Беснующаяся толпа уходила вниз по улице всё дальше и дальше, её голоса глушили дома.
В эту ночь с 22 на 23 ноября ещё никто не знал, во что выльется это праздничное патриотическое шествие. Заворожённая толпа воспевала самет «Восточного партнёрства» в Вильнюсе, возлагая огромные надежды на договор об ассоциации с Евросоюзом, которому так и не суждено было стать подписанным. Никто тогда и не мог подумать, что своими руками под чужую диктовку ввергает собственную стану в пучину бездонной экономической и политической бездны. Что именно они, здесь и сейчас вершат Оранжевую революцию, названную потом с легкой руки западных дирижеров политического оркестра «Революцией достоинства». Не осознавали они и того, что сценарий их, так называемой «Доброй воли» написан давно, без их участия и учёта интересов, а судьбу страны давно вершат очередные западные кукловоды. Но этого тогда не понимал никто, всё казалось немного иначе.
Я наконец поднялась с промёрзшего асфальта, было жутко холодно. Не зная куда идти и что делать дальше. Моя миссия была исполнена, она жива и она с ними, а что же делать мне… Выбор был не велик. Выбираться из этой чужой страны или плыть по течению её безумного потока, каплей вливаясь в эту толпу потерять себя, растворившись или бороться с ней, барахтаясь против её течения, уносясь в подземелье её хаос, но не сдаваясь или сдаться пропустив через себя эту грязь и ждать, но как жить дальше с этим.
Знакомый до боли голос окликнул меня, вырвав из пучины собственных мыслей, вернул в жестокую реальность. Ещё мгновение и я бы узнала в нём окрик матери, но её голос был знаком мне с колыбели, ни за что в жизни не перепутаю его с другим, уловлю его из тысячного потока других голосов, один, любимый, родной… Я бы никогда не посмела спутать его с другим, но они были так похожи. Я обернулась на зов, незнакомка жестом поманила меня к себе. У меня не было сил сопротивляться, ноги сами понесли меня в глубь темноты. Подсознательно я уже давно сделала этот выбор.
– Вам легче? – Произвольно вырвалось у меня как только я подошла ближе.
– Да. Я тебя вспомнила. Ты ехала с нами в одно купе, с парнем, где же он?
Руки затряслись. Слезы предательским потокам нахлынули на глаза, но я не могла позволить им вырваться наружу. Во мне заговорили боль и обида, спавшие где-то в глубине души, к своему стыду я не смогла их скрыть.
– Он дома, со своей семьёй. – Выдавив эти слова из себя я попыталась натянуть на лицо непринуждённую улыбку безразличия, но слёзы скрыть было уже невозможно. Еще минута этого гробового молчания и казалось, успокаивать придётся уже меня.
– Бедная моя девочка. – Руки пожилого мужчины укрыли меня в отцовских объятиях, словно пытаясь защитить от удушающей удавкой обиды.
– Я ушла сама, не хочу быть яблоком раздора в его семье. – Не послушные слёзы ливнем катились по щекам.
– Я живу тут недалеко, – неожиданно заговорил старик, – у меня редко бывают гости, но я был бы счастлив, если бы вы все вместе заглянули ко мне на огонёк.
И мы, словно большая и дружная семья, которую связали не кровные узы, а череда непредвиденных событий побрели по опустевшей улице, осквернённой потоком людского селя, оставившего после себя обрывки плакатов, бумажек и листовок, с которыми теперь весело играл холодный ноябрьский ветерок.
Глава 7
Кто не жалеет о распаде Советского Союза, у того нет сердца; кто хочет воссоздать его в прежнем виде, у того нет головы.
Владимир Владимирович ПутинУвлечённая речами старика мне вдруг стало казаться, что я знаю его всю свою жизнь. Он оказался таким же одиноким как и я. Нас отличало лишь то, что меня одиночество терзало несколько часов, а его мучительно испытывало на прочность долгие годы.
– Жена моя умерла пять лет назад, – продолжал свой рассказ старик, – дети ездить перестали, внуков я так и не видел. Лишь на фото они каждый день улыбаются мне, а я с любовью гляжу на них каждый раз представляя какие они сейчас. Живу не богато, но места всем хватит. – Он добродушно улыбнулся, подмигнув мальчуганам, открывая входную дверь небольшой квартиры.
Идеально вымытый пол, пустынные стены маленького коридора которые украшали огромное зеркало в резной деревянной оправе и обои, времён союза, выцветшими от времени алыми цветами радушно встречали долгожданных но редких гостей. О, сколько лиц должно быть видело это чешское зеркало пятидесятых годов, сколько всего могло бы оно рассказать, если бы только умело говорить, но оно было безмолвно чистое, словно открытая душа и лишь манило заглянуть в прошлое её глазами, гордо украшая собой стену. Три двери разрывали цветочную панораму пожелтевших от времени стен. Кухня, зал и спальня. Всё уютное убранство так и пылало ностальгией по счастливым ушедшим дням. Казалось, будто вокруг остановилось время, пространство исказившись забросило нас в другую эпоху. Все предметы в квартире переговариваясь под скрипы половиц шептали счастливые истории уходящего в бездну времени былого прошлого, и каждый рассказывал свою. Когда-то этот дом был полной чашей, любимая жена, нестираемый детский смех, эти безмолвные стены ещё помнят его. Кое-где на обоях красуются поблекшие от времени чернильные рисунки неопытных юных рук, как последнее напоминание о тех счастливых временах. Их создатели уже намного старше меня, может даже ровесники моих родителей, но память, оставленная когда-то ими на этих стенах не тленна, она не подвластна ни морщинам, ни времени.
В этом году Павлу Петровичу исполнилось семьдесят три. Дети разъехались по разным городам. Сын жил в Одессе с пунктуальной точностью строго один раз в месяц первого числа звонил отцу справиться о здоровье и делах. Дочь после замужества уехала в Луганск. В последний раз своих детей он видел на похоронах жены, ровно пять лет назад двадцать первого ноября, но ему казалось, будто это было вчера. Слишком медленно текла теперь его жизнь. Один день был похож на другой, всячески теряя для памяти свою ценность. Но пожилой мужчина не унывал, он искренне любил детей своим большим и добрым сердцем. Изредка получая тёплые письма от дочери с вложенными фотографиями внуков и правнуков. Которые отвечали ему взаимной улыбкой из-под стекла деревянной шведской стенки величаво украшавшей зал, уже добрых пятьдесят лет с самой свадьбы. Она была больше похожа на музей его жизни, в котором по крупицам собраны судьбы нескольких поколений от рождения до глубокой зрелости. В лучшие годы она вызывала белую зависть всего двора, но и сейчас увенчанная памятью разных лет не потеряла своего величия, став качественным антиквариатом, а ведь когда-то было несбыточной мечтой каждой советской семьи. В этой квартире всё напоминало о былом благополучии, ни шедшем, ни в какое сравнение с беспроглядной бедностью, в которой вместе с хозяином они пребывали сейчас.
– У меня есть пустая комната, диван и две кровати. Постельное бельё свежее, я меняю его каждую неделю, не смотря на то, что на ней никто не спит. Но вдруг… – на морщинистом лице засияла лучезарная улыбка, глаза блеснули слезами радости, которые он так тщетно пытался скрыть от меня, но они сияли словно алмазы, переливаясь радугой под светом советского абажура. – Вот и дождались гостей, на моё счастье. Разделите досуг старика, живите, сколько понадобится! Вы пока располагайтесь, а я пойду чайку поставлю, он у меня вкусный, на травках, сам собирал.
– Спасибо вам! – Прошептала я ему в след, от бессилия присев на кровать. Признаться мне было неловко. Чужой город, чужие люди. И словно ангел на пути к отчаянию из когтей ада нас вырвал седовласый старичок, приютивший и обогревший душевной теплотой, совершенно чужих и не знакомых, как долгожданную родню.
– Это вам спасибо! – Раздалось в ответ. – Порадовали старика на старости лет.
Но не было сил ни на чай, ни на разговоры. Лишь почуяв под головой мягкую подушку, мной овладел сон. Унося далеко за пределы Украины на границу Ростовской области где переживали и не находили себе места родные. Мне хотелось закричать «Мама я жива…» но что-то внутри удерживало меня от этого крика, будто она и так всё знала.
* * *Тьма всегда развлекается чем угодно, кроме того, что действительно важно! Ей подвластно скрыть истинные лица, а значит и нет ответа за поступки… Скольких увлекает она расточать свои силы на подмостках жизни… Их гонят стадами сбивая в чёрные тучи, обманывая всех скопом…
Вокруг меня под дуновение ветра колыхалось озимое поле, но это было уже не тем местом, что соединяло нас воедино. Оно стало тёмное и таинственно печальное, обреченно взывая к небу, больше не пело, не переговаривалась тысячами голосов в безмолвной тишине. Я не смогла бы узнать его если бы не серая извилистая дорога, каждый изгиб которой могла наизусть воспроизвести в памяти. Тут же мерцающими огоньками всплыли счастливые мгновенья, навсегда связавшие мою душу с этим местом. Но что-то было не так. Тревога. Страх. Отчаяние.
Небо разверзлось, разделив небосвод на свет и непроглядную тьму, а центр этого безумия природы пришёлся как раз на несчастное озимое поле, уходя в обе стороны вместе с ним вдаль горизонта. Гром гремел, от его гула закладывало уши, молнии били по запорошенной, охладевшей земле оставляя зияющие пламенем раны. Снег засыпал зелень поля, укрывая пуховым одеялом то, что ещё осталось от былого счастья. Солнце играло в салки с луной стремившись осалить – но тщетно, времена года окрашивали пейзаж в своими красками. За жарким сухим летним ветрам подул осенний листоворот, одинокие снежинки сменили снегопады, дул ледяной ветер, креп и слаб мороз, под ногами появились проталины. Казалось время бежит сквозь меня, обходя стороной, а борьба света и тьмы не прекращалась.
Наше поле стало кипельно белым но чёрная сторона не желая сдаваться натиском захватило его погрузив во тьму – и даже чистейший снег не смог отразить её. Он почернел, вместе с небом. И это пугало. Ведь даже если густые тучи заволокли лунный свет, тёмную зимнюю ночь белоснежный снег освещает своей чистотой, отражая всё прекрасное, излучая свой свет – освещая дорогу запоздалому путнику. Но сейчас и он померк.
Небесный свет не смотря ни на что, не сдавался, он упорно налегал, растворяя собой тьму, отстаивая своё пространство и право на жизнь. И непроглядная ночь отступила, оставив после себя багрово-красное поле, лишь окрасив его в кровавые тона, она смогла убить его последний свет. Но снег падал вновь и вновь – закрывая багровые сугробы. Свет одержал победу, заливая всё вокруг, отогревая сердца от зимнего холода и тревог затяжной ночи. Но тьма не сдалась, она лишь отступила, что бы передохнуть, набраться сил и вновь окрасив поле в багрово-красный цвет продолжить свою войну против света.
Я проснулась в холодном поту. Открыв глаза не увидев ничего кроме тьмы, которую разрезал пробивающийся через окно свет фонаря. Ломило каждую косточку. Боль заставила меня свернуться в калачик забиться под одеяло, но и оно не спасало от холода овладевшего телом. Озноб бил так – что звуки доносившиеся с улицы заглушал стук зубов. Жар костра пылал в глазах, заставляя веки сомкнуться. Мурашки покрыли всё тело и казалось чья-то незримая рука иглами выворачивает мышцы под кожей. Мысли путались, рассудок мутнел, болезненный сон наступал. «Влияние холода» и нервное напряжение сделали своё дело.
Глава 8
Истинное души родство, родство, а не крови…
Наблюдая за тем как пальцы парня неистова бегали по клавиатуре Коля уселся в старенькое, но очень удобное кресло с деревянными подлокотниками и промятыми изгибами, идеально подходящими под любую фигуру. Его глаза закрылись, сон овладевал сознанием, унося далеко в прошлое. Перед глазами мелькали картинки былого счастья, Марина, редкие увольнительные, но были ли бы они такими полными и необыкновенными без неё. Если бы она, словно сияющий алмаз не украшала бы это обыденные армейские будни, были ли бы они полной чашей. Ночь вступила в свои владения, унеся с собой все невзгоды, рассыпала над Киевом дождь беззаботных сновидений.
Открыв глаза Коля не увидел своего нового приятеля. Обойдя квартиру, к своему изумлению он понял, что остался совсем один. Входная дверь была закрыта, но вариант выбраться всё же был. Старенькую дверь с облупившейся краской венчало единственное препятствие к свободе – проржавевший кое-где замок с цепочкой. При желании его можно было бы открыть и вырваться на свободу, но как запереть её с обратной стороны. Коля внимательно осмотрел стены у двери, прощупал пустующие полки но заветного ключа не было. Да кто бы и оставил его внезапно свалившемуся на голову незнакомцу. Обречённо вернувшись в комнату, она показалась уже не такой радушной, сумрак в которой она прибывала в довесок к обречённому одиночеству, в котором оставили парня на весьма неопределённое время, наводил таску. Старые засаленные портьеры не давали лучикам света пробиться в убежище угрюмого маленького студента. Коля распахнул шторы. Комната тут же наполнилась ярким, жизнерадостным светом, которое от части наполнило и его душу частичкой надежды.
Недавно угрюмая, комната оказалась светлой и на удивление чистой, будто тут редко кто находился, и лишь толстый слой пыли свидетельствовал о том, что её не часто посещают. Компьютерный стол, кровать, старенький шкаф и кресло – все атрибуты убранство можно пересчитать по пальцам, а что еще нужно для студента. Где писать, где поспать и что поесть. Да! Есть хотелось. Его армейские друзья уже наверняка утолили голод ячкой на воде и хлебом с маслом, он ненавидел эти каши, больше похожие на кусок безвкусного пластика, который залили в тарелку и оставили застывать. Если перевернуть этот невыносимый завтрак, то он не потянется – словно желе, он не тянулся и даже не вывалится на стол, он будет упрямо висеть на тарелке, уцепившись застывшей слизью за её дно.
Голод взял верх над воспитанием и принципами. Коля устремился на кухню. Стара засаленная плита, табурет, раковина с единственной но грязной тарелкой, одинокий стакан, когда-то наверное даже белый внутри, но сейчас неописуемо жёлтый, если его перевернуть и постучать по дну – то наверное накипь со стенок осыплется. Пить из него Коля не рискнул. На глаза попался пластиковый стаканчик, забытый на окне, от которого отвратительно пахло горилкой, ополоснув его, парень жадно пил студёную сырую воду из старенького крана, видимо ровесника входной двери и мебели. Но эта вода казалась ему такой вкусной и хоть как-то глушила неумолимый голод. Навесной шкаф манил своей загадочностью. Коля боязливо открыл его, и вдруг понял что сорвал Джек пот – небольшой шкафчик был до верху набит бич пакетами, разных вкусов. Тут была лапшичка и с курочкой и со свининкой и говядинкой, и казалась такой соблазнительной. Жёлтые упаковки манили к себе словно маленькие лучики солнца. Голод не тётка, он не спрашивает что полезно или вредно, он ведёт, ведь из всех человеческих инстинктов этот – самый неприхотливый. Жёлтая пачка лопнула. Кухню наполнил хруст сухой лапши посыпанной специей из пакетика внутри. Обильно запив своё убойное яство холодной водой, окончательно победив голод, Коля вернулся в комнату.
На столе лежала тетрадь, студента КиМУ[2] факультета информационных технологий. Но она была одна. Толстая и гордая, исписанная мелким корявым почерком, больше похожим на врачебный, если бы только не его размер. Она начиналась с гордого названия «Основы программирования», которые переходили в «Мех. Тех», а она в свою очередь в «Высшую Математику». Содержимое удивляло. Если её перевернуть и пролистать с другой стороны, то открывались целые просторы «Экономики» и «Современной истории» сопровождаемые различными иллюстрациями на полях и даже по центру, обходя которые, по её клеткам скакали всё те же маленькие корявые буквы. Плавно перетекающие в старое – доброе письмо под расчёску. Вот он бич современного образования.
Внимание не могла не привлечь одна единственная книга в квартире. Под оглушительным лозунгом «От диктатуры к демократии» красовалась горько известная фамилия: Джин Шарп. Прославившийся как отец всех известных переворотов, автор 198 методов ненасильственных действий, вогнавших не одну страну в кровопролитие, братоубийство и войну. Но это было не самое страшное. В темном углу у изголовья кровати, который затенял большой неуклюжий шкаф, из сумрака маленькими дерзкими глазами с почётного «Красного угла» смотрел портрет Степана Бандеры, обращённый на юго-восток.
Холод пробегал по телу от этих газ. Коля знал не только ту историю, о которой пишут в современных Украинских учебниках, но и истину, о которой как о огромном позоре мечтают забыть многие, ведь свободная Украина Бандеры и Шухевича, просуществовав 17 дней рухнула уже летом 41 словно карточный домик, под Германским ветерком. А то насилие и бесчинство на которое пошли псевдо герои против своего же народа, идеалов и устоев ради этих 17-ти дней «свободы» во Львове забыты, но не всеми. Уже через полтора года в Голиции истребляя население ни кто не разбирался на чьей оно стороне РККА, ОУН-УПА или СС.
Но в этой комнате, в этом скрытом от лучей света Красном угле эта история была забыта. А в праве ли мы, забывая свою историю, наедятся на будущее, открытыми глазами смотреть вперёд ведь ошибки нашего прошлого оставшись позади стали так и не усвоенным уроком.
Чего же хотят те – кто вышел на улицы? Кто их вывел, или это акт доброй народной воли. Но знает ли народ чего он истинно желает, если многие даже в своей жизни определится не могут. Янукович напугается и пойдёт на реформы, и может в стране жить в будущем станет и легче. Но какое мне дело до будущего, я его уже потерял. Да и если я выйду на улицу, поддержав толпу, я погублю свою душу, предам свои принципы, ведь я давал присягу, я сам отдал свой голос тому – кому народ доверил свою страну. Как жить дальше – если я выйду туда? Смотреть издали и осуждать всегда легче – ты всё видишь со стороны. Но попав туда – всё что окружает тебя вскоре станет нормальным, и даже самого мерзкого ты не увидишь у собственного носа.
Ежегодное факельное шествие в честь героя Украины Степана Бандеры.
Коля вновь опустился на кресло, но теперь оно казалась ему уже не таким уютным, комната не такой светлой и гостеприимной, а он сам чужим для самого себя. Мысли уносили его разум далеко от Украины, от времени, от переписанной с прорехами истории, от этой ужасной комнаты, с её ужасным идолом.
Любовь трепещущая в сердце не давала покоя, он чувствовал себя несчастным Тургеневым томившейся по той, которой принадлежала его душа, но ей, как и Виардо, так и не было суждено стать его женой. Очередной прилив чувств не оставлял в этом сомнений, словно цунами сносил все планы с берегов его души. Нет, мы не Иван и Полина, мы больше походим на Лу Соломе и Нитше. А наш союз намного выше и тоньше чем просто роман или близость. Но я не совершу его ошибок, не потребую безграничной преданности не погонюсь за умом и сердцем. Не стану, как и Андерс ранить твою душу ножом в своём сердце, ведь как известно это ни к чему не приведёт.
Я просто буду любить тебя, хранить словно ангела в своём сердце, защищая от дурных мыслей и грязи которой наполнен этот мир. А ты лишь веди, веди меня как путеводная Полярная звезда, как Южный крест. И в этой темноте, под завесой тяжёлых век, эхом отозвался любимый голос. Я люблю тебя, у нашей истории не будет печального конца. Я хотела уйти не ради себя – все что я делаю, лишь для тебя… Их голоса смешались в звук вальса, уносивших их далеко отрывая от Земли. Взявшись за руки, они слились в единое целое, в то… чему не подвластно ни время, ни пространство.