В огнях Майдана

Глава 9

Те, кто делает мирную революцию невозможной, делают насильственную революцию неизбежной.

Ночь пролетела незаметно словно след от самолёта, оставив после себя лишь белую дымку. Первые лучи утреннего солнца настырно пробивались через выцветшие шторы, резали ещё не раскрывшиеся после тяжёлого ночного сна глаза. Но это было не единственная причина заставившая меня проснуться потревожив мой чуткий сон. Непрекращающийся оглушительный стук барабанной дробью разносился по всей квартире.

В коридоре послышалось торопливое шарканье тапочек, дверной замок щёлкнул два раза, впустив с порывом свежего воздуха нарушителя безмятежного утреннего покоя.

– Здрасьте, Павел Петрович! – Раздался торжественно возбуждённый незнакомый мужской голос.

– Ну здравствуй, Серёженька. Шо эт ты спозаранку да на ногах?

– Так как спать, дядя Паша, когда такое…

– Какое такое? – Перебивая парня от удивления вскрикнул старик.

– Майдан, тятенька.

– Шо за майдан? Праздник шоль новый какой? Опять чей как черти порядитесь да пойдёте народ пугать.

– Да какой праздник – революция. Сейчас этих чануш москальскими харчами зажравшихся снесем, ву Европу вступим, да будет мир и покой на всей Украинской земле.

– Эх ты какой, шустрый! Уйдут эти, придут другие… И шо тогда?

– А мы их метлой паханой с Украины… Да за нас знаете кто…

– Кто?

– Tech camp kyiv.[3] – К удивлению старика на чистейшем английском выдал паренёк. Ты что ж батько – телевизор совсем не смотришь?

– Да больно он мне нужен.

– Так как же так? Сейчас вся Украина от экранов не отходит. С самого Майдану каждый день вещают.

– Да кто ж вещает то?

– Обнови, дедуль. Три канала новых появилось. Не брешут! Всю правду вещают.[4]

– А отколе ж тебе знать что не брешут?

Спор разразившейся в коридоре начал приобретать ожесточённый характер, мне ничего не оставалось делать, как встать и вступиться за нашего вчерашнего спасителя. Набравшись духу я пошатываясь встала, в спешке одевшись, из последних сил пулей ворвалась в коридор, окончательно сбив с толку обоих оппонентов политических дебатов, для убедительности упёрлась рукой в стену, что бы не выдавать ещё валившей с ног слабости. Черные глаза удивлённо окинули меня с ног до головы, слов больше не осталось, молодой парень огромного роста смутился, словно ребёнок сжав плечи втянул шальную голову, его щёки залил багровый румянец. Посчитав его смущение добрым знаком я ринулась в атаку.

– Всё нормально? – Укоризненно окинув презрительным взглядом парня с ног до головы, я встала в позу. Отец часто смеялся над этой нелепой особенностью, но связываться не хотел и наверное действительно так я выглядела более устрашающе, не смотря на свой скромный рост. Никогда не позволяя себе грубости по отношению к старшим, я не терпела этого и в других. Словно Моська была готовы прыгнуть и искусать этого слона, если бы только мне сказали фас, но этого к обоюдному счастью не произошло.

К моему удивлению реакция Павла Петровича была необъяснимой. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно наяву увидел призрак. Руки затряслись, губы раскрылись от удивления в них смешались трепетная забота, отцовский ропот и радость. Я никак не могла понять что происходит.

– Доченька, – взмолился он, – я так рад что тебе лучше.

– Лучше? – Минуту я колебалась вспоминая всё происходящее, вчерашний день, предательство Коли, побег из его дома, истерзанную извергами женщину с двумя малышами. Но не могла вспомнить ничего, что могло бы вызвать подобной заботы, и лишь качнула головой.

– Мы очень испугались за тебя… – вполголоса продолжил старик, совершенно позабыв и об утреннем госте, и о ещё недавно бушевавшем споре.

– Но почему? – Я лишь изумлённо качнула головой, или она качнула мной, ни чего не понимая я лишь ждала ответа на единственный интересовавший меня вопрос.

– Так, – едва заметив моё лёгкое головокружение, пожилой мужчина подхватил меня под руки. – Помоги, что встал как столб.

Они бережно переместили меня назад, в ту самую комнату из которой всего минуту назад полная сил я вырвалась словно из плена. Не пытаясь сопротивляться лишь хотела понять что происходит. Услышанное ввергло меня в шок.

Оказалось, я спала не одну ночь. Но не просто спала. Так не спят нормальные люди, а может я и не спала, пребывая в беспамятном нервном бреду. Кричала и рыдала, потом замолкала. Просила прощение у матери и клялась Коле, любить его вечно не смотря ни на что. Видимо тот день, наполненный страданиями и тяжёлыми виражами судьбы, пошатнул мою психику. Наташа и Павел Петрович сменяли друг друга на круглосуточном посту у моей кровати. Несколько раз приходил врач, констатирующий нервный срыв и настойчиво рекомендовал перевести меня в специализированное учреждение, но никто на это не согласился. Я пыталась вспомнить, но долгие дни этого мучительного сна словно вырвали из моей памяти, с лёгкостью могла вспомнить всё, как разбила колено упав с велосипеда, как в первый раз читала стихи со сцены, как отвечала на выпускном экзамене могла назвать не только вопросы, но и номер билета, как в первый раз увидела Колю, все слова которые в последний раз сказала мама, последний день дома, до мельчайшей детали. Я помнила всё, но не эти дни беспамятного бреда. Невольно я рассказала о себе все, даже не я а моё сознание, но от меня не отвернулись, меня приняли. Единственный вопрос терзал меня, как долго я спала… Но ответ меня не обрадовал, сегодня было тридцатое ноября.

Молодой парень все время сидел напротив пристально рассматривая меня, словно изучая как диковинную новенькую книжку, неизвестно от куда принесённую взрослыми. В его чёрных глазах бушевали бури, которые были отчуждённо далеки от тех, что происходили в этой квартире. Но любопытство овладевало и для чего-то он тут сидел.

Я потихоньку приходила в себя, отходя от шокирующей реальности. Наташа нежно держала меня за руку, не упуская из виду каждое движение. Ребята, сидевшие поодаль с недетским любопытством то и дело поглядывали на меня, катая маленькие машинки вдоль досок деревянных половиц. Будто я была неподвижной калекой, и вдруг встала, вышла из затяжной комы, или очнулась от летаргии на собственных похоронах. От всего этого мне было безумно неловко. А еще страшнее от того, что сегодня у него заканчивался отпуск.

Глава 10

Украина войдет в историю как народ, который решил, что не хочет жить плохо, и стал жить еще хуже.

Густые светлые ресницы вздрогнули. Слух уловил посторонний шорох. Глаза открылись. Перед лицом мгновенно прояснился всё тот же образ невысокого сероглазого паря, удивлённо сверлящего его лицо огромными серыми кругляшками. Но что-то было уже не так, из-под шапки парня гордо белели бинты.

– Пацан, ты такое пропустил. Я уж думал ты откинулся. Ты хоть в курсе что произошло.

Коля понимал, что проспал слишком долго, в её поисках ушёл слишком далеко в себя, желая найти следы не физические а духовные. Он был с ней, был так близко, что казалось, до неё можно было дотянуться рукой. Но он не мог протянуть её ей, не мог коснуться любимого лица, он был слишком далеко и слишком близко, сидел у кровати в маленькой комнате охраняя её сон не замечая как день сменяла ночь рассвет плавно перетекал в закат свет лампы включался и гас, а он был с ней, видел всё её глазами, не считая дни, не ведя счёта времени. Он был нужен ей, а она словно воздух была нужна ему. Ведь в том, что с ней происходило, была и его вина. Но теперь он знал, с ней всё в порядке, она жива и в безопасности. Он это чувствовал и теперь был спокоен понимая и то, что теперь она знает, где искать его, она придёт, она должна прийти. Ведь она ещё любит, и сегодня поклялась, ему в том, что будет любить вечно, не смотря ни на что. Пусть это не было сказано ему на ухо, но об этом кричала её душа.

– Странный ты все же парень, – продолжал мальчик в желто синем плаще снимая шапку, который перекликаясь с белизной бинта ещё больше подчёркивал идеалы мнимого патриотизма, которыми он так кичился пытаясь выставить на всеобщий показ. Он был совсем ещё ребёнок. Лет шестнадцати, может семнадцати, трудно было сказать точно. Его выдавал юношеский максимализм присущий только подросткам. Наивность, с которой он толковал свои политические идеалы пугало инфантилизмом.

– Какое сегодня число?

– Тридцатое, и сегодня, да, сегодня – его глаза запылали – мы сделаем это!

– Ты о чём? – Потягиваясь в неудобном кресле, которое в этом невольном заточении служило ему кроватью уже несколько дней, Коля невольно зевнул.

– Эх, дуралей! Достала брехня, в газетах – брехня, в новостях – брехня. Все брешут и брешут, воруют и обдирают нас как липку. Вчера главный брехун, брехал брехал, да нишо не подписал. Передумал он, видите ли. А о нас не подумал, у нас не спросил, наше будущее для него не важно. Упустил шанс, наш шанс: на культуру, пенсии нашим матерям, зарплаты нам, пособия нашим детям.

– Ух, ух, ух, ты разогнался. Притормози немного. Я тебя не совсем понимаю. – И действительно парня было сложно понять, как заворожённый озлобленно он твердил о лучшем будущем, которое отобрали у него, народа и страны.

– Уже двадцать четвёртого нас было больше десяти тысяч, и с каждым днём нас всё больше, вышли все, равнодушных нет, весь город принадлежит нам. Мы будущее нашей страны. Нет ни одного института, ни одного колледжа или каблухи ни одной группы и ни одного человека которого бы не заботила судьба Украины. И даже преподаватели за нас, они с нами, стоят за нас, оберегая от этих гадов. – Рука парня судорожно взмыла к голове. – Смотри, смотри, что они творят. Они метелят нас резиновыми дубинами, поливают ледяной водой из шлангов, но мы не сдаемся, мы новая, сильная Украина. За нами будущее. – Его рука вытянувшись словно струна взмыла перед собой в давно забытом нацистом жесте. Колю бросил в дрожь последний выплеск патриотизма этого парня, окатив спину и лоб холодным липким потом. – Двадцать четвёртого мы мочили их камнями, брызгали в поганые морды газовыми болонами, из нам тогда много привезли. Если б они отдали министров, но они ж нет. До последнего на своём стояли. И потом ещё мы их гробили. А вчера они совсем распоясались. Братки подтянулись ещё раньше этих, как знали, нам сразу сказали, что будут бить и бить жёстко.

– И ты хочешь сказать, ваши митинги и побоища что-то изменят? Врали все и всегда и будут врать, не эти – так другие. Как хапали по карманам бюджет, так и продолжат хапать, только придут ещё более голодные до чужих гривенок. Вот сам то ты?

– Я? – Парень удивлённо выпучил огромные серые глаза, в которых патриотический огонь уступил место конфузу и непониманию.

– Да, ты! Вот поставь тебя на Низалежной, шо ты делать будешь. Аль в карман ни гривенки не покладёшь, аль за народ сердцем гореть будешь, когда брюхо набито сытно? – Удивлению парня не было предела, но Коля продолжил давить. – Не тут менять надо, а вот здесь – сжатый кулак ударил в грудь, туда, где билось сердце. И только тогда надежда будет.

Парень ещё долго сидел на диване. Не способный ни сопротивляться, ни принимать того, что ещё мало было ему понятно. До этого момента он знал только одно, он должен выйти вместе со всеми и вершить… но что и ради чего только сейчас для него стало смутно проясняться.

– Откуда ты знаешь, что лучше для твоей страны, раз в своей жизни определиться не можешь, или они от куда знают. И что вообще правильно? Кому решать? Тебе? Может мне или им? – Коля отодвинул штору, вглядываясь в людской поток заполонивший улицу. – Неужели вам так хочется иметь бузу НАТО под своим бочком, их войска не хуже ваших ненавистных чануш как пиявки будут сосать и без того дырявый бюджет. Неужели вам хочется обгладывать кости с барского Евро стола, которые вам будут кидать с большой руки, лишь бы только не помёрли, диктуя свои правила, и как только вы перестанете слепо верить и подчиняться а заговорите, вас раздавят словно назойливую неугодную муху. Украинцы вольный народ, мы не привыкнем к новым идеалам. Вы хотите демократию, с завистью глазея на запад, а что это? Существует ли вообще она в нашем мире? Есть ли она там? Если до сих пор там угнетают граждан только лишь за цвет кожи, может ли быть там демократия? Или вы думаете что вы рожей вышли? Поверь парень, мы далеко не в их вкусах, если бы не ресурсы и Россия на границе, то и не к чему мы бы им вовсе.

– Уже поздно что-то менять, – простонал парень, открывая для себя границы ранее недосягаемой жестокой истины. – Машина запущенна, люди озлобленны, их ведёт не разум, а гнев и инстинкты. Дай бог, чтобы ты не был прав. Слава Украине. Прости, но мне пора.

Роковая ночь на площади Независимости.

Вскочив с дивана парень в спешке начал собираться. Он хотел сказать ещё что то но колебался. Было видно, как страсти кипят в его груди. И всё же он дал им волю.

– Если бы ты только знал, что они сделали. Твои хорошие власти. А хочешь узнать? – Он говорил так, словно обладал информационной бомбой способной разорвать весь мир. Коля лишь кивнул в ответ, поудобнее усевшись в уже знакомое кресло. – Я расскажу, я всё расскажу тебе и может тогда ты поймешь, – парень щебетал как одержимый. – Сначала они лишили нас связи, нас было больше, но мы не бойцы. Мы студенты, большинству ещё не было восемнадцати. У нас не было ни оружия, ни снаряжения. Единственное что у нас было – правда и рисованные в общагах плакаты. Они собрали против нас две тысячи бойцов, стащив их со всех концов Украины. Глушили наши сигналы, мы даже не могли никому позвонить, у нас не было выхода в интернет, а это было нашим единственным оружием против них. Мы всё снимали, но не могли выложить. Они требовали уйти, но мы стойко стояли на своём, не сдавая позиций. Нас окружили, большинство испугалось, для них открыли коридоры и выпустили. Нас осталось человек двести, двести из тысячи. Мы вступили в этот бой и проиграли, мы защищались тем что попадалось под руки, бились с ними из последних сил.

– Ты хочешь сказать, что две тысячи бойцов «Беркута» напали на горстку перепуганных подростков? У которых из оружия были лишь телефоны? Что ты несёшь?

– Я говорю правду, могу даже поклясться. Они начали сжимать кольцо, стучали палками по своим щитам, вытесняя нас с площади.

– И вы напали на них? – Коля не мог сдержать смеха.

– Это ни фига не смешно – взбесился парень. – А что нам ещё оставалось делать.

– Да ничего, только закидать «Беркут» пластиковыми стаканчиками и пустышками.

– Ну уж нет, – ехидно ухмыльнулся парень, – мы подготовились, ребята говорили что так будет, что рано или поздно на нас нападут. У нас были камни, кирпичи, стеклянные бутылки, несколько травматических пистолетов, газовые баллончики и ультразвук от собак. – От былой улыбки на лице не осталось и следа. – Они били нас, били нас жестоко называя провокаторами и агрессорами, били даже девчонок которые были с нами, а потом гнали оставшихся как недобитых собак, гнали всех и даже тех кто вышел из кольца но не успел или не хотел далеко уходить. А тех, кого ловили, сажали в машины и увозили. За нами бежало человек двести по Крещатику до Михайловского собора, где мы, те немногие кто успел туда добраться, кого не поймали, нашли спасение. Монахи впустили нас и больше никто нас не бил.

– Ради чего?

– Нас мочили там, пока ты, долбаный обдолбыш тут отсыпался, мочили за правду, за то что мы вышли её отстаивать, давили наши палатки, дубасили пластиковыми дубинами.

– А вы им в ответ кидали камни с бутылками, или сначала камни, а потом дубинки… – Коля развёл руки в стороны. – За правду, да за Родину, да. Под такими лозунгами вы их камнями закидывали. Решили у бойцов нервишки проверить, а ничего что они тоже люди?

– А ну выметайся от сюда! А я тебе ещё помогал. Да, в чём-то ты прав, но на что ещё жить студенту…

– Да вас купили… – Коля ошеломил от услышанного, – и почем сейчас сыны революции?

– Да пошёл ты! Дверь там! – Не произнеся больше не единого слова, парень встал посредине комнаты, рукой указывая в сторону двери.

Коля был этому рад, ему стало противно общество с потрохами продавшегося мини революционера. Ему было противно всё вокруг. Жаль бойцов, на месте которых мог очутиться он сам, и что бы тогда он сделал? Разве не гнал бы вместе с ними наглых малолеток? Разве он сам смог бы стерпеть это? На чьей он стороне? За свой народ или за свою Родину, которой дал присягу.

Выйдя из пропахшего подъезда он побрёл в сторону дома. Улицы Киева оживились, они дышали возмущением, негодованием, людской болью, гневом и борьбой. В воздухе отчётливо слышался запах горящих покрышек, а из-за домов поднимался чёрный едкий дымок, такой же ядовитый как возгласы и проклятия бушующих толп, разносившихся изо всех концов оживлённого центра, эхом гремевшими в опустевших переулках и дворах.

На Майдан съезжались со всех концов Незолежной. И эта толпа, по нетленным закона Древнего Рима, требуя хлеба сама творила зрелища. Не смотря на заверение президента, извинения правительства и снятия с должности атигероя Валерия Коряк.

Звернення Президента до Українського народу

Я засуджую дії, які призвели до силового протистояння та страждань людей.

Кілька днів тому я перед усією країною заявив про підтримку громадянських ненасильницьких акцій.

Ті, хто не почули слова Конституції та Президента і своїми рішеннями та діями спровокували конфлікт на Майдані, будуть покарані.[5]

Всматриваясь в лица, Коля не мог понять, что же на самом деле ими движет. Деньги, тщеславие, жажда власти или просто усталость от коррупции и вранья. Но назовите хоть одну страну в мире, перебирая все факты в голове начал рассуждать он, где нет этого, может только в Папау – Новая Гвинея, там нечестные политики долго не живут, ими в буквальном смысле перекусывают жители провинции Моданг. Съели девять кандидатов в депутаты, обвинив в колдовстве, разошлись вместо выборов по домам, и никакой тебе коррупции. Или как в Китае – самый верный лозунг: «Взяточник платит за свою пулю». Поставили к стенке десять тысяч галстуков, искоренив зло на корню на законодательном уровне, нет человека – нет проблем. Эти уже не возьмут, а другие брать побоятся и не надо демократию в буквальном смысле на зубок пробовать. Радикально, но факт. Жили б мы в Моданге, не было бы уже ни рады, ни правительства – вот где демократия, истинная власть народа пусть и кровавым путём каннибализма.

Размышления терзали душу, происходящее вокруг только лишь нагоняло тревожные мысли. Он шёл наперекор этому потоку, стремящемуся в центр со всех уголков, сопереживающему пострадавшим обитателям разгромленного палаточного городка, сильнейшего аргумента оппозиции, её сформировавшегося железного кулака. Люди разных возрастов стремились выразить своё возмущение, на улицы вышли батьки побитых студентов. Если отказ от Евроинтеграции был поводом для митинга, то действия Беркута, стали причиной бунта, более эмоционального и значимого. Заранее продавшиеся СМИ, заранее заготавливающие мягкую почву общественного мнения, сеяли зёрна народной антипатии, осыпая Януковича экспрессивными метафорами, называя то «врагом народа», то «бандитом» и «предателем», разрушая стереотипы власти отрасли высшей силы государства.

Коля ненавидел журналистов, не всех всецело, этот гнев был направлен на тех, кто рьяно высмеивал его страну в лице президента, они отчаянно и беспощадно глумились в своих нелепых статьях и карикатурах не над одним определённы человеком, они унижали, втаптывая в грязь всю Украину, смеясь в лицо её народу. Высшая степень патриотизма, особенно когда он куплен на доллары и евро… Он понимал это, но никак не мог принять. Его обуяло чувство глубокого одиночества, несмотря на то, что мимо проходили сотни. Остановившись в этой бесчисленной толпе, в которой было трудно даже дышать, ему хотелось закричать от бессилия и гнева, припав к родной земле. Остановить эту реку, заставить одуматься, но он был один и каким бы громким не был крик его души, он не будет услышан, механизм был запущен, отсчет времени на взрывателе уже пошёл. «Объединённая идея» найдена, а событие минувшей ночи всколыхнуло не только страну, но и весь мир.

Глава 11

Близок не тот, до кого можно дотянуться рукой,

А тот, к кому тянется душа…

Чувство тревоги не покидало меня в то утро ни на минуту. Но оно не было вызвано столь продолжительным сном, это было что-то иное. Не заметив как проспала несколько дней упустив столь весомые события, свидетельницей которых могла бы стать, я никогда ещё не чувствовала себя так спокойно, как в это утро. Мне казалось, что это был вовсе не сон я была с ним, а он был рядом но не физически, воедино нас соединяла иная, незримая, не осязаемая духовная связь. Я чувствовала его взгляд сжимала в своей руке его руку, чувствовала эту близость, слышала, как бьется любимое сердце, ведь оно билось в унисон с моим. Мы как дети купались в водах наших воспоминаний… словно фото в старом семейном альбоме перелистывали их показывая друг другу картины из своей памяти. Мы были счастливы, открыв свои мысли друг другу, были собой и сердце больше не приходилось прятать. Этот истинный покой не покинул меня вместе с прекрасным сном, но сейчас он уходил, дымкой растворяясь в лучах последнего утра ноября. Сердце стучало все быстрее и быстрее, необъятный страх сжимал горло заставляя жадно хватать воздух. Что-то случилось, не со мной, что-то случилось с ним.

Он стоял растерянный и одинокий посреди толпы обходящей его стороной, словно и не замечая. Слёзы от бессилия катились по его щекам. Единственное на что ему хватило сил – добраться до тонкого деревца одиноко украшавшего газон. Ему больше некуда было идти да и идти было не зачем. Глаза опустились, он не хотел видеть людей, жаждал остаться один на один с мыслями, но как это сделать, когда вокруг сотни или даже тысячи. Движущимися во взаимном безразличие друг к другу в бушующем потоке общего гнева, единственным, что их объединяло. Который словно новый вирус вырвавшейся из подвала лаборатории овладел всей страной.

На глаза попалась кучка одинокого пепла выделяющаяся на увядшем газоне, такая же одинокая и незаметная как и он сам, но в ней было что-то, её так же как и его никто не замечал, но не смотря на бушевавший вокруг людской поток, проносящийся от окраин к центру, кучкующихся на площадях и в парках, она оставалась неосквернённой. Коля невольно протянул к ней руку, словно увидел в ней единственное родное существо. Но прикоснуться к нему не посмел, из пепла под порывом ветра восстал опалённый кусочек георгиевской ленты. Холодный пот выступил на лбу к парня, он не мог поверить тому что видел. Неужели сейчас на Украине, в этом объединившим поколения хаосе у людей не осталось ничего человеческого. А ведь точно такая же лента была и у Марины на сумке, и не известно к чему бы это привело если бы она была с ней. У самого бордюра на краю асфальта ещё отчётливо выделялись несколько лужиц чьей-то крови. Кто-то сражался, но проиграл. Рассеянно рассматривая то место на глаза попался потрёпанный, запылившейся резиновый брелок в виде сердечка, руки парня затряслись, подняв его он узнал то самое сердце, которое вместе со своим подарил ей. О, Господи! Неужели это её кровь и я опоздал, а все что мне чудилось, был лишь сладкий сон? Голова закружилась, в глазах потемнело, силы покинули его тело.

Крупный незнакомец вовремя подоспев подхватил его сзади не дав упасть. Прислонив к тонкому стволу, пытался привести в чувство. Вокруг собралась густая толпа зевак, закрывшая собой лучи солнца. Кто-то пытался помочь, кто-то просто стоял и наблюдал.

Серёжа взахлёб рассказывавший Павлу Петровичу о событиях прошлой ночи подошел к окну.

– Вот я и говорю, постоянно они там собираются, тусуются, выпендриваются, а потом все тихо-смирно расходятся и всё. – Могучие руки парня разошлись в стороны в многозначительном жесте неловкого реверанса.

– А шо вчера не разошлись тогда? – Хмуря брови наступал старик.

– Да, бать… понаехали эти политюги, журналюги и подобная нечисть и все на Майдан народ мутить. Те кто поумней разошлись, да и ночь же. А остальные получили шо заслужили. Эток не скажут, а я сам видел, парни до дивишны эти сами начали.

– Шо начали? – Не смог скрыть удивления Павел Петрович.

– Шо, да шо! Камнями кидаться, выражаться некультурно. Да и у этих, беркутов приказ был, значит… разогнать. А уж кто там шо… никто теперь не поймёт да не разберёт.

– Так зачем же, Серёженька?

– Да сам не знаю. Кот умней в пиджаке или без?

– Да пиджак то тут причём – вмешалась я в этот странный разговор.

– В том-то и дело, что не причём. Дурак что в пиджаке, что без, дураком быть не перестанет.