Искры в пепле: скрытое пламя.

Пролог. Дыхание зимы.

Межгород никогда не спал по-настоящему, но в ту глухую зимнюю ночь он словно замер, напряженно прислушиваясь к собственному аритмичному, больному сердцебиению.

Элиана лежала в полубреду, болезненно свернувшись калачиком под тонким шерстяным одеялом на узкой, жесткой кровати. В крошечной каморке за лавкой стоял могильный холод — колючий лед с промерзшей крыши уже начал пробираться сквозь щели в кирпичной кладке, превращая воздух в помещении в едкую, ледяную взвесь. Каждый вдох обжигал легкие. Но истинный, пугающий дискомфорт таился не снаружи. Она кожей чувствовала, как внутри нее, в самом сакральном центре ее существа, непрерывно шла борьба. Это была не просто тяжелая беременность изгнанницы; это было физическое столкновение двух непримиримых первородных стихий, которые, казалось, яростно отказывались уживаться в одном хрупком теле.

Малыш — она всем своим эльфийским естеством чувствовала его, эту тяжелую, пульсирующую золотую искру — мгновенно реагировал на любое ее внутреннее волнение. Стоило ей лишь вздрогнуть от скрипа половицы или испугаться стука шагов на ночной улице, как низ живота начинал обжигающе пылать, словно внутри ее лона раздували кузнечные меха и разгорался настоящий магматический очаг.

Элиана до хруста стиснула зубы и прижала ледяные ладони к пересохшим губам, подавляя рвущийся наружу всхлип. Одиночество больше не было просто отсутствием кого-то рядом. Оно мутировало в осязаемую, бетонную тяжесть, безжалостно давящую на грудную клетку. У нее больше не было ни мудрых советов сестер-травниц, ни заботливых, теплых рук клановых повитух. Только она, ее парализующие страхи и надвигающаяся леденящая неизвестность.

— Пожалуйста, — отчаянно прошептала она в стылую темноту, обращаясь то ли к глухим богам Серебряного Леса, то ли к тому гордому дракону, который сейчас полновластно правил Пиком на Юге. — Не дай ему быть таким уязвимым, как я. Пусть он будет сильнее. Пусть он никого не боится.

Именно в этот момент за заиндевевшим окном, в узком, заваленном гниющими ящиками переулке, отчетливо послышался глухой, влажный удар плоти о камень и сдавленный, полный боли мужской стон.

Элиана замерла, перестав дышать. В криминальном Межгороде пьяные крики и поножовщина были такой же обыденностью, как и серый снег; местных с детства учили игнорировать этот шум ради сохранения собственной жизни. Но этот конкретный звук был иным. Он был наполнен такой безнадежной, глухой усталостью загнанного зверя, что внутри эльфийки дрогнула туго натянутая струна эмпатии.

Она с трудом поднялась. Резко заныла перегруженная поясница. Накинув тяжелый, грубый суконный плащ прямо поверх тонкой льняной ночной рубашки, она на цыпочках подошла к окну и ногтем соскребла толстый слой морозного узора со стекла.

В тусклом, мерцающем свете разбитого масляного фонаря она увидела грузного человека, тяжело привалившегося спиной к каменной стене ее лавки. На нем был дорогой, но в клочья изрубленный кожаный доспех, с краев которого прямо на грязный снег густо капала темная, дымящаяся на морозе жидкость. Его левая рука висела вдоль туловища под неестественным, жутким углом. Незнакомец судорожно хватал ртом ледяной воздух и дрожащими, непослушными пальцами здоровой руки пытался достать из-за широкого пояса какой-то плотный сверток.

Элиана прекрасно знала: открыть щеколду сейчас — значит грубо нарушить свое главное, выстраданное правило выживания. «Никого не впускать после заката. Никому не помогать сверх оплаченной меры».

Но когда раненый с хрипом осел на промерзшую брусчатку, а из глубины переулка бесшумными тенями вынырнули еще двое — в надвинутых на глаза капюшонах, с усеянными шипами дубинками и холодным, хищным блеском стали в руках, — она поняла, что больше не может просто стоять и смотреть. Если они хладнокровно выпотрошат его прямо под ее деревянными ставнями, кровь неизбежно впитается в порог, а патрульные караульные Межгорода без долгих разбирательств объявят ее соучастницей убийства и бросят в долговую тюрьму.

Она схватила с комода тяжелый, литой латунный подсвечник, судорожно выдохнула, вбирая в легкие колючий воздух, и с громким, металлическим лязгом откинула засов.

— Эй! — ее голос, на удивление звонкий и твердый, разрезал вязкую ночную тишину, как лезвие бритвы. — Пошли вон отсюда, или я спущу цепных псов!

Наемники резко затормозили и медленно обернулись. В их водянистых глазах не было и тени страха, лишь ленивое, предвкушающее удивление стервятников, нашедших вторую жертву.

— Вали обратно к своим сушеным веникам, ушастая, — плотоядно прорычал тот, что был крупнее, поигрывая дубинкой и делая широкий, уверенный шаг прямо к ее крыльцу. — Это не твое дело. Закрой дверь, пока я не зашел внутрь и не переломал тебе ноги.

Элиана инстинктивно отшатнулась, и в ту же долю секунды почувствовала, как ребенок внутри нее отозвался резким, неконтролируемым спазмом. Обжигающий жар в животе вспыхнул с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Инстинктивно она положила свободную ладонь на живот, словно пытаясь успокоить малыша, но вдруг ощутила немыслимый импульс — как будто чистая, концентрированная магма метнулась от ее чрева по венам прямо к кончикам пальцев. Тепло ребенка вырвалось наружу, перетекая сквозь ее плоть в морозный воздух.

На одно короткое, ослепительное мгновение перед порогом лавки с оглушительным треском вспыхнула полупрозрачная золотая завеса. Воздух мгновенно перегрелся, запахло паленым снегом, озоном и серой. Элиана даже не успела понять, что произошло, но наемники вдруг с диким воплем отшатнулись назад. Они побросали оружие и в панике закрыли лица руками, срывая с себя тлеющие плащи, словно прямо перед ними из-под земли выросла стена ревущего драконьего пламени.

— Я сказала, уходите! — снова выкрикнула Элиана, и в ее сорванном голосе неожиданно прорезались двойные, вибрирующие обертоны. Прозвучало что-то древнее. Что-то властное и непререкаемое. Что-то абсолютно драконье.

Головорезы, спотыкаясь о собственные ноги и скуля от ужаса, бросились прочь во тьму переулка, поскальзываясь на обледенелой брусчатке.

Элиана осталась стоять на пороге в распахнутых дверях, хватая ртом морозный воздух. Медная ручка подсвечника выскользнула из ее ослабевших пальцев. Она ошеломленно посмотрела на свои ладони. Они мелко дрожали, а на подушечках пальцев все еще зловеще искрились, потрескивая, крошечные золотые пылинки, которые спустя секунду растаяли без следа.

Это была не ее магия. Это малыш защищал свою мать.

Она перевела растерянный взгляд вниз, на раненого. Мужчина был уже без сознания, его голова безвольно откинулась на камни, но широкая грудь все еще медленно, с хрипом поднималась.

— Ну вот, — горько прошептала она, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие слезы физического и морального бессилия. — Ты нашла себе неприятности, Элиана. Ты официально впустила в свой дом самые большие неприятности в этом проклятом городе.

Она спустилась на одну ступеньку, ухватила незнакомца под мышки. Его куртка была скользкой от густой, пахнущей железом крови. Он оказался пугающе тяжелым, непривычно массивным и мускулистым для обычного человека. Закусив до крови губу от острой, стреляющей боли в пояснице и упираясь ногами в дверной косяк, она сантиметр за сантиметром поволокла его внутрь лавки.

Это была первая ночь, когда стерильная тишина ее убежища была безвозвратно разрушена чужим, хриплым дыханием. Она еще не догадывалась, что этот истекающий кровью человек на ее пороге станет для нее точкой невозврата. Первым шагом в новую, смертельно опасную жизнь, где ее прошлое и настоящее с грохотом столкнутся, а скрывать свою «золотую» тайну от Межгорода станет абсолютно невозможно.

Тяжелая, обитая железом дубовая дверь наконец с усилием захлопнулась, отсекая пронзительный вой ледяного ветра. Межгород снова остался там, снаружи — со своим вечным шумом, грязным снегом и абсолютным безразличием к чужим жизням.

В тускло освещенной каморке воцарилась относительная тишина. Элиана дрожащими руками задвинула тяжелый металлический засов до упора, прижалась к двери затылком и медленно, без сил сползла по ней на пол, пачкая подол плаща в натекшей с раненого крови.

Ее сердце колотилось где-то в горле. «Нельзя перенапрягаться. Мне нельзя волноваться», — мысленно, как мантру, заклинала она саму себя, бережно и крепко обхватывая руками округлившийся живот. Она закрыла глаза и послала внутрь мягкую, прохладную волну эльфийского умиротворения. Крошечный дракон внутри нее, испуганный и разбуженный резким выбросом силы, почувствовав ласку матери, наконец начал успокаиваться. Агрессивный, обжигающий жар в глубине чрева постепенно свернулся клубком и сменился привычным, ровным и убаюкивающим теплом.

Кое-как поднявшись на затекшие ноги, Элиана посмотрела на мужчину, бесформенной грудой распластанного на полу ее безупречно чистой приемной. Из глубоких разрезов на его боку пульсирующими толчками сочилась темная, почти черная в полумраке кровь, заливая вымытые деревянные доски. Времени на панику и сожаления больше не оставалось.

Глаза эльфийки сузились, движения стали резкими и точными. В ней проснулся целитель — та ее древняя, непоколебимая часть, которую не смогли уничтожить ни подлое предательство родного клана, ни испепеляющая холодность Небесного лорда.

Глава 1. Цена милосердия и запах хвои.

Перетащить истекающего кровью незнакомца на узкую, скрипучую кушетку в дальнем углу лавки оказалось едва ли не самым изматывающим физическим испытанием за все последние месяцы. Мужчина был пугающе крупным, невероятно тяжелым и широкоплечим. От его намокшей одежды густо несло подвальной сыростью, крепким дешевым табаком и резким, солоноватым запахом застарелого железа — запахом чужой и собственной крови. Элиане приходилось двигаться мучительно медленно, стиснув зубы и выверяя каждый шаг, чтобы не надорвать спину. Наставления старых повитух из Серебряного леса, которые она когда-то слышала лишь мельком, теперь всплывали в памяти тревожными набатами: «Не поднимай тяжелого, береги плод, эльфийское дитя так хрупко»

Но дитя, сокрытое под ее сердцем, не было просто эльфийским. Ощущая, как предательски ноет перегруженная поясница, Элиана упрямо тянула бессознательного раненого за плечи куртки. В самые тяжелые, пиковые секунды, когда руки готовы были разжаться от бессилия, ей казалось, что малыш внутри словно приходил на помощь. По уставшим мышцам матери разливалась короткая, сухая волна обжигающего жара, дарящая неестественный прилив сил и позволяющая завершить начатое.

Когда тяжелое тело незнакомца наконец с глухим стуком опустилось на продавленный матрас кушетки, Элиана без сил рухнула на деревянный табурет рядом. Зимние сумерки за окном окончательно сгустились, превратившись в глухую, черную ночь.

Дрожащими пальцами она чиркнула кресалом, зажигая тусклую масляную лампу, и, глубоко выдохнув, принялась за работу. Тяжелыми портновскими ножницами она аккуратно срезала присохшую, пропитанную кровью ткань льняной рубахи. На бледной груди и мускулистом боку мужчины зияли две глубокие, рваные раны — характерные следы широких наемничьих кинжалов. К счастью, внутренние органы задеты не были: лезвие скользнуло по ребрам, но потеря крови оставалась критической. К тому же его левое предплечье было явно сломано — оно неестественно выгнулось и налилось багрово-синей гематомой.

Элиана работала машинально, зашивая края плоти уверенными стежками, но мысли ее витали бесконечно далеко от окровавленных игл и бинтов. Ее изнутри заживо грыз страх. Самый обычный, приземленный, липкий и удушающий страх слабой женщины, которой вскоре предстоит остаться один на один с младенцем.

«Во имя Праматери, зачем я впустила его? — панически думала она, щедро промывая рану антисептическим раствором из календулы и горького корня. — У меня почти не осталось запасов лечебной мази. Завтра ровно в полдень нужно платить гному за аренду. Дров — всего на два нетопленных дня. Если этот человек умрет здесь до рассвета, стража Нижнего рынка без разговоров заколотит лавку. А если он выживет кто он такой вообще? Бандит с большой дороги? Беглый каторжник?»

Она внимательнее посмотрела на его лицо. Избавившись от въевшейся грязи и корки запекшейся крови, оно оказалось на удивление молодым, хотя и пугающе суровым. Резкие, словно вытесанные из гранита скулы, упрямый квадратный подбородок, густо поросший жесткой многодневной щетиной, и глубокий, старый шрам, косо пересекающий левую бровь. Этот человек разительно отличался от утонченных, изнеженных эльфов или безупречно-величественных драконов Юга. В нем крылась грубая, первобытная, земная сила — сила существа, привыкшего зубами выгрызать каждый глоток воздуха в этом паршивом, безжалостном городе.

Когда последняя тугая повязка была надежно закреплена на груди, а сломанная кость вправлена и зафиксирована в жестком лубке, за заледеневшим окном уже брезжил серый, безрадостный и мутный рассвет Межгорода. Из кирпичных труб соседних мануфактур повалил тяжелый, удушливый сизый дым, оседающий на крышах едкой копотью.

Элиана, прихрамывая, подошла к чугунной печи. Бросив полный тоски взгляд на полупустой дровяной ящик, она с тяжелым вздохом опустила в прожорливую топку предпоследнее березовое полено. Подвальный холод незаметно пробирался под слои шерстяной одежды, заставляя суставы предательски ныть. Физическая боль мешалась с тотальным психологическим истощением. Она так чудовищно устала быть сильной. Ей до дрожи хотелось просто закрыть глаза, свернуться в клубок и укрыться теплым, непробиваемым крылом

Она резко, мотанием головы оборвала эту предательскую мысль. Никаких крыльев больше не будет. Только она и этот промерзший каменный подвал.

В этот самый момент со стороны кушетки донеслось тихое, хриплое поскрипывание пружин. Незнакомец шевельнулся.

Элиана тут же подошла ближе, инстинктивно пряча перепачканные кровью руки под шалью и слегка прикрывая локтями свой округлившийся живот — свою самую главную, самую уязвимую тайну.

Мужчина с трудом разлепил веки. Глаза у него оказались странного, холодного стального оттенка, точь-в-точь как зимнее небо над Межгородом. Несколько секунд он тупо, невидяще смотрел в дощатый потолок, пытаясь осознать, где находится, а затем его мутный взгляд резко сфокусировался на фигуре Элианы. Мышцы наемника напряглись, он попытался дернуться, чтобы встать, но тут же со свистом втянул воздух сквозь зубы и застонал, хватаясь здоровой правой рукой за туго перебинтованный бок.

— Не двигайтесь, — тихо, но стальным, непререкаемым тоном сказала она на общем диалекте. — Если швы сейчас разойдутся, я не стану зашивать вас заново. У меня банально заканчиваются шелковые нити.

Мужчина покорно замер, тяжело и часто дыша. Он настороженно обвел взглядом полутемную комнату: развешанные под потолком пучки сушеных лесных трав, стройные ряды склянок на полках, простую, грубо сколоченную деревянную мебель.

— Травница — его голос звучал сипло, словно он долго глотал битое стекло и песок. — Те двое?

— Ушли. Вы у меня в лавке, на Нижнем рынке. На вас сейчас буквально живого места нет, так что лежите смирно.

Он медленно закрыл глаза, на мгновение расслабляясь, отпуская внутреннюю пружину.

— Как тебя зовут, спасительница?

— Это не имеет никакого значения, — сухо отрезала Элиана. Переизбыток искренности и откровений в Межгороде часто карался смертью. — Как только сможете уверенно стоять на ногах, вы уйдете. А пока я налью вам горячего отвара.

Она отвернулась к раскаленной плите, чтобы налить в глиняную кружку крепкий настой шиповника и коры белой ивы, отлично снимающий жар. Её движения из-за тяжести в пояснице были слегка неуклюжими, переваливающимися. Когда она с кружкой в руках повернулась обратно, то сразу заметила, что незнакомец внимательно, не мигая, смотрит на её фигуру. На то, как простое шерстяное платье недвусмысленно обтягивает её заметный, пятимесячный живот.

В его колючих стальных глазах не было ни капли угрозы или похоти — лишь странное, болезненное понимание и едва заметная, горькая жалость, от которой гордой эльфийке нестерпимо захотелось сжаться в комок.

— Беременная эльфийка на Нижнем рынке — негромко, почти про себя пробормотал он, осторожно принимая из её подрагивающих рук горячую кружку. Широкая ладонь мужчины была сплошь покрыта жесткими мозолями от рукояти меча, но он постарался взять посуду предельно аккуратно, чтобы даже случайно не задеть её тонкие пальцы. — Да уж. Похоже, у нас обоих жизнь на каком-то этапе свернула сильно не туда.

— Пейте, — буркнула она, резко отворачиваясь к столу и чувствуя, как к горлу предательски подкатывает глупая, детская обида на весь белый свет и парализующий страх перед грядущим.

— Меня зовут Гаррет, — донеслось ей в напряженную спину вместе с шумным звуком горячего глотка. — И я не останусь в долгу, хозяйка. Даже если тебе сейчас кажется, что от такого побитого пса, как я, нет абсолютно никакого толку.

Элиана ничего не ответила, с остервенением начав перебирать за столиком увядшие листья перечной мяты. Но впервые за долгие, беспросветные месяцы в её ледяной, заброшенной каморке, помимо запаха горьких лекарств и пыли, появилось что-то еще. Какое-то новое, едва уловимое человеческое присутствие, которое почему-то пугало её даже сильнее, чем все вооруженные наемники Межгорода вместе взятые.

«Беременная эльфийка на Нижнем рынке».

Элиана яростно, до скрипа камня растирала сухие листья мяты в ступке, хотя они уже давно превратились в мельчайшую зеленую пыль. Фраза наемника крутилась в голове, как заевшая пластинка старого граммофона. Звучало это как начало крайне скверного анекдота — из тех сальных баек, что пьяные красноносые гномы, гогоча, рассказывают друг другу в дешевых тавернах портового квартала.

Но смеяться почему-то совершенно не хотелось. Хотелось осесть прямо на этот грязный, ледяной пол, обхватить голову руками и разрыдаться, воя в голос от отчаяния, бессилия и хронической усталости.

Она резко остановилась, тяжело опершись влажными ладонями о столешницу, и низко опустила голову. Эльфийская безупречная грация? Какая злая нелепость. По утрам ей приходилось неуклюже скатываться с узкой кровати, как выброшенному на берег тюленю, потому что смещенный центр тяжести и ноющая спина превращали любой подъем в сложный акробатический трюк. А хваленая многовековая эльфийская выдержка давала глубокую трещину каждый проклятый раз, когда она видела грабительский ценник на связку дров у местного торговца.

— Ты так протрешь дыру в этой миске, травница, — раздался с кушетки хриплый, насмешливый голос Гаррета.

Она резко, как от пощечины, вскинула голову. Наемник лежал с закрытыми глазами, но, очевидно, внимательно контролировал слухом каждый ее тяжелый вздох.

— Это каменная ступка, а не миска. И я пытаюсь приготовить лекарство, которое, возможно, спасет вас от неизбежного заражения крови, — огрызнулась Элиана, мысленно ругая себя за этот эмоциональный срыв.

Она не должна была злиться на него. Она злилась исключительно на себя. На свою ничтожную слабость. На то, что сумела выжить в ледяных пустошах Севера, перехитрила гениального алхимика-интригана, спасла свой народ от вымирания и голыми руками обезвредила магическую бомбу, способную расколоть континент а теперь стояла здесь, парализованная жалким, паническим страхом перед визитом толстого домовладельца.

Гном Торвальд должен был прийти за ежемесячной платой ровно к полудню. У Элианы было ровно три серебряные монеты. Аренда каморки стоила пять.

Она тяжело сглотнула подкативший к горлу колючий ком и на ватных ногах подошла к маленькой деревянной шкатулке на полке, где хранились ее более чем скудные сбережения. Откинула скрипучую крышку. Горстка затертых медяков и три сиротливых серебряника тускло, издевательски блеснули в желтом свете лампы.

Психологическая пропасть, на самом краю которой она балансировала все последние недели, внезапно стала абсолютно осязаемой. Элиана смотрела на эти холодные кружочки металла и ясно видела в них свой смертный приговор. Остаться без крыши над головой в разгар зимы, с беззащитным младенцем под сердцем, в городе, где за теплый угол могут легко перерезать глотку... Это был конец.

Малыш внутри нее, словно безошибочно почувствовав ледяную волну материнского отчаяния, недовольно и сильно толкнулся. И снова, как это неизменно бывало в моменты ее глубокого страха, по животу разлилось обжигающее, упрямое, непокорное драконье тепло, согревающее заледеневшие пальцы рук.

«Мы обязательно справимся», — мысленно шепнула она ему, но в ее собственном сознании не было ни капли прежней уверенности. Кого она пыталась обмануть? Она ужасно, до одури боялась. Боялась, что не сможет стать хорошей матерью. Боялась, что банально не прокормит его. Боялась, что однажды он посмотрит на нее ясными глазами цвета расплавленного золота — глазами Истинного Рейнара — и спросит, почему они живут в этой смрадной грязи.

И что она ему скажет? «Твой великий отец вышвырнул меня за порог, потому что решил, что я его цинично использовала»?

— Три серебра, — безошибочно констатировал Гаррет, приоткрыв один глаз и верно оценив жалкий, одинокий звон монет в шкатулке. — Если пытаешься купить весь Межгород, хозяйка, тебе не хватает еще пары груженых телег. Если пытаешься просто дожить до конца недели — тоже.

— Это совершенно не ваше дело, — Элиана захлопнула шкатулку с такой яростью, что старая деревяшка жалобно хрустнула по шву. — Лежите тихо и экономьте кислород.

Гаррет издал глухой звук, средний между ироничным смешком и болезненным стоном. Он попытался приподняться на здоровом локте, но тут же мертвенно побледнел и с глухим стуком откинулся обратно на влажную подушку.

— Какая упрямая ушастая гордячка, — просипел он, переводя дух. — Послушай меня внимательно. В моем правом сапоге. Там, под стелькой. Там есть тайник.

Элиана замерла, так и не отпустив крышку шкатулки. Она медленно, недоверчиво повернулась к кушетке.

— Что?

— Мои сбережения, — наемник болезненно скривился, но смотрел на нее прямо, своим колючим, пронизывающим стальным взглядом. — Я как раз шел с очень хорошего, жирного заказа, когда эти ублюдки в переулке решили меня подрезать. Там десять полновесных серебряных и пара золотых. Возьми оттуда сколько нужно.

Элиана опешила, словно ее ударили обухом по голове. В безжалостном Межгороде никто и никогда не отдавал свои деньги добровольно. Тем более — первому встречному. Тем более — все свои кровные сбережения.

— Зачем вы мне это говорите? — она подозрительно прищурилась, инстинктивно делая шаг назад к стене. — Вы меня совсем не знаете. Я могла бы просто перерезать вам горло скальпелем во сне и забрать все до последней монеты.

Гаррет слабо, но искренне улыбнулся, обнажив крепкие, чуть неровные от драк зубы.

— Если бы ты действительно хотела перерезать мне глотку, ты бы не стала тащить мою тушу в дом, рискуя надорвать спину и навредить ребенку. Ты бы просто оставила меня подыхать в снегу. Ты спасла мне жизнь. А в моем личном кодексе, как ни странно, это еще кое-что значит. Так что тащи сюда сапог. Иначе нас обоих уже завтра утром вышвырнут на мороз твои кредиторы, а я, знаешь ли, слишком стар для ночевок в сугробе с пробитыми легкими.

Элиана несколько долгих секунд ожесточенно боролась сама с собой. Врожденная гордость, кропотливо воспитанная в снобистском Серебряном лесу, и уязвленное достоинство бывшей королевы Юга вопили, что брать подачки у грязного уличного наемника — это высшая степень унижения. Но холодный, звериный инстинкт выживания матери-одиночки безжалостно, одним ударом заткнул им рты.

Она несмело подошла к брошенным у самого порога тяжелым, подкованным железом кожаным сапогам Гаррета. Осторожно подцепила правый двумя пальцами, брезгливо вытянув руку и стараясь дышать исключительно через рот.

— Свет Праматери... — Элиана невольно сморщила аккуратный носик. Обостренное эльфийское обоняние на этот раз сыграло с ней злую шутку. — Гаррет, скажите мне честно, вы в этих сапогах хоронили умерших от чумы гоблинов? Или просто годами вымачивали их в тухлой болотной жиже?