- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1. НЕЙТРАЛКА
1
Дождь на Кордоне никогда не заканчивался. Он мог стихнуть на час, на два, на целую ночь — но потом возвращался, тихий, въедливый, как чужая память. Он стучал по жестяной крыше барака, стекал по стенам, вымывал из земли ржавую воду, которая пахла железом и чем-то сладковатым, как гниющая трава. Штырь сидел на перевернутом ящике у входа в барак и смотрел, как капли разбиваются о бетонный порог. В правой руке — остывший чай в мятой кружке. В левой — сигарета, которую он забыл прикурить.
Он сидел так уже минут двадцать.
Перед ним, в десяти шагах, за сеткой-рабицей, начиналась Зона. Не та Зона, о которой рассказывают в байках у костра, — не мистическая территория с «исполнителем желаний» и «монолитом». Настоящая. Серо-зеленая полоса тумана, которая висела над заброшенной дорогой, не двигаясь с места, сколько бы ветра ни было. Пятна жухлой травы, которая росла не вверх, а вбок. И тишина. Не обычная тишина, когда просто нет звука, а та, которая как будто ждет, что ты сам что-нибудь скажешь.
Штырь не говорил. Он давно понял: с Зоной лучше молчать. Она не любит болтунов.
За спиной скрипнула дверь. Вышел Хромой — сталкер лет пятидесяти, с протезом вместо левой ступни, который он сам смастерил из куска трубы и ремня. Хромой был здесь старожилом, знал всех и всё, и считал своим долгом напоминать каждому новичку, что Зона — «не место для романтики». Штырь слышал эту фразу раз триста, и каждый раз она звучала по-разному. Иногда как предупреждение. Иногда как молитва. Сегодня — как приговор.
— Штырь, — сказал Хромой, присаживаясь рядом на такой же ящик. — Ты чего такой?
— Какой?
— Как будто ты уже там.
Штырь пожал плечами. Он действительно был «уже там» — мыслями. В Зоне. В той точке, где месяц назад погибла его группа. Где он остался один, потому что Зона так решила. Где он до сих пор слышал голос Волка — молодого сталкера, который успел крикнуть что-то перед тем, как «Карусель» сложила его пополам, как перочинный нож. Штырь не помнил, что именно кричал Волк. Но голос помнил.
— Слухи ходят, — сказал Хромой, помолчав. — Будто на Рыжем лесу что-то происходит.
— В Рыжем лесу всегда что-то происходит.
— Не такое. Говорят, там аномалии встали. Совсем. Стоят и не двигаются. И мутанты — не нападают. Сидят по кустам, как собаки на привязи. — Хромой понизил голос. — И еще говорят, там мальчик.
Штырь повернул голову.
— Какой мальчик?
— Не знаю. Просто мальчик. Говорят, ходит по лесу, и аномалии его не трогают. Люди пропадают. Не все — но многие. Кто-то видел его тень — она не туда падает.
Штырь хмыкнул. Он слышал много баек. Про «девочку с крыльями» на Янтаре, про «говорящего кровососа» на Свалке, про «человека, который вернулся из выброса и не постарел». Байки были частью Зоны, как аномалии и мутанты. Но в этот раз что-то царапнуло. Может быть, слово «мальчик». Может быть, то, как Хромой сказал это — тихо, без обычной усмешки.
— И что ты мне предлагаешь? — спросил Штырь.
— Ничего. Просто говорю. — Хромой встал, хрустнув протезом. — Ты же все равно туда пойдешь. Рано или поздно. Все мы туда идем.
Он ушел в барак. Штырь снова остался один. Дождь усилился. Капли теперь били по крыше так громко, что заглушали все остальные звуки — и на секунду Штырю показалось, что в этом стуке есть ритм. Медленный, тяжелый, как удары сердца. Он прислушался. Ритм был.
Штырь выбросил сигарету в мокрую траву. Она не погасла — тлела, как маленький уголек, пока ее не залило водой.
2
Сидорович сидел за своим столом в подсобке склада, который он называл «торговым залом», и пересчитывал патроны. Не потому, что нужно было, — просто патроны он любил больше людей. Они, по крайней мере, не пытались его обмануть.
Штырь стоял у входа, прислонившись плечом к бетонной стене. Он знал Сидоровича восемь лет. За это время тот ни разу не изменился: та же клетчатая рубашка, тот же бегающий взгляд, та же манера говорить — как будто он извиняется за то, что дышит.
— Слышал про Рыжий лес? — спросил Штырь.
— Слышал, — Сидорович не поднял глаз. — Все слышали.
— И что думаешь?
— Думаю, что там либо очень хорошая аномалия, либо очень плохая шутка. — Он наконец посмотрел на Штыря. — Тебе-то что? Ты вроде завязал.
— Я не завязывал. Я просто... не ходил.
— Это и есть завязка. — Сидорович отложил патроны. — Штырь, я тебя знаю. Ты не «просто не ходил». Ты сидишь тут уже месяц, пьешь мою водку и смотришь на Зону, как на бабу, которая тебя бросила. Если ты хочешь снова туда — иди. Но не притворяйся, что тебе просто интересно.
Штырь криво усмехнулся. Сидорович был прав. Он всегда был прав, и это бесило.
— Мне нужны деньги, — сказал он. — Не для себя.
— Знаю. — Сидорович вздохнул. — Слышал про твою дочь. Дай угадаю: операция?
Штырь кивнул.
— Сколько?
— Три тысячи. Долларов. — Штырь произнес это ровно, как выученный текст. Он повторял эту цифру про себя столько раз, что она перестала быть суммой. Стала приговором.
Сидорович присвистнул.
— Три тысячи. За один поход.
— За один хороший поход.
— Хороших походов не бывает. — Сидорович потер подбородок. — Есть у меня один вариант. Но он... странный.
Штырь подошел ближе.
— Странный — это как?
— Тебя нанимают не за артефакт. И не за «хабар». — Сидорович понизил голос. — Тебя нанимают за человека.
Штырь молчал.
— Там, в Рыжем лесу. Тот мальчик. Его нужно вывести. — Сидорович развел руками. — Вот и всё. Никакой мистики. Просто вывести ребенка из точки А в точку Б.
— Кто заказчик?
— Не знаю. Через посредника. Но деньги — вперед. Половина. — Сидорович выдвинул ящик стола и достал конверт. — Вот. Можешь посмотреть. Не считай при мне — я обижусь.
Штырь взял конверт. Не открыл. Он чувствовал пальцами, как он тяжелый — плотный, набитый купюрами.
— Что за посредник?
— Женщина. Молодая. Сказала, что будет ждать на «нейтралке» через два дня. — Сидорович помолчал. — Штырь. Я тебе это говорю не как торговец, а как... ну, ты знаешь.
— Как кто?
— Как человек, который видел, как люди уходят в Зону за деньгами и не возвращаются. — Сидорович посмотрел ему прямо в глаза. — Она странная. Эта женщина. Не как сталкер. Не как ученая. Как будто она знает что-то, чего не знает никто. И это «что-то» ей не нравится.
Штырь сунул конверт во внутренний карман куртки.
— Мне нужны деньги, — повторил он. — Остальное неважно.
Он вышел на улицу. Дождь все еще шел. Где-то далеко, за сеткой, в серо-зеленом тумане, что-то ухнуло — низко, протяжно, как будто Зона вздохнула. Штырь остановился. Прислушался. Зона молчала.
3
Ночью ему приснилась дочь.
Она сидела на больничной койке, в белой рубашке, которая была ей велика на два размера. Ее волосы — светлые, как у матери, — были собраны в два хвостика, которые торчали в разные стороны. Она улыбалась. Штырь стоял в дверях палаты и не мог войти. Ноги не двигались. Как будто кто-то держал его за лодыжки.
— Пап, — сказала она. — Ты почему не идешь?
— Не могу, — ответил он. — Я... не могу.
— А ты попробуй.
Он попробовал. Шагнул. И оказался не в палате, а в лесу. В том самом лесу — с рыжей травой и серыми стволами, которые стояли слишком ровно, как будто их кто-то расставил. Дочь сидела на поваленном дереве. Она была все в той же рубашке, но теперь ее лицо было другим. Не ее. Мальчишеское. С острым подбородком и глазами, которые были слишком взрослыми для ребенка.
— Дядя Леша, — сказал мальчик голосом дочери. — Ты же умер.
Штырь проснулся.
Он лежал на койке в бараке, укрытый старым одеялом, которое пахло пылью и машинным маслом. Сердце колотилось. В висках стучало. Он посмотрел на часы — три ночи. За окном все еще шел дождь.
Штырь сел. Достал из-под подушки фляжку. Сделал глоток. Водка обожгла горло, но не помогла. Голос мальчика остался в ушах — тихий, спокойный, как будто он говорил очевидную вещь. «Ты же умер».
Штырь не умер. Но иногда ему казалось, что это не так.
Он оделся — медленно, как будто каждое движение требовало усилия. Натянул штаны, куртку, ботинки. Проверил «АКМ» — механически, не думая. Патроны в магазине. Затвор. Предохранитель. Все как обычно. Но руки дрожали.
Выйдя на улицу, он закурил. Дождь стих. Небо было чистым — редкое явление для Кордона. Звезды висели над Зоной, как будто их кто-то приколотил гвоздями. Штырь смотрел на них и думал о том, что мальчик в его сне сказал «дядя Леша». Так его называли только свои. Те, кто знал его до Зоны. До того, как он стал Штырем.
Он докурил. Вернулся в барак. Сел на койку. И просидел так до утра, глядя в стену.
4
Утром он пошел к Сидоровичу.
— Я согласен, — сказал он.
Сидорович кивнул. Не удивился.
— Хорошо. Она будет ждать завтра. На «нейтралке». У старого автобуса.
— Кто она?
— Я же сказал. Не знаю. — Сидорович помолчал. — Но она сказала, что ты ее узнаешь.
Штырь нахмурился.
— Как это?
— Не знаю. Так сказала. — Сидорович отвернулся к своим патронам. — Штырь. Еще одна вещь. Она сказала, что мальчик... не совсем мальчик. Но не объяснила. Просто сказала: «Он не то, чем кажется». И еще: «Если ты его выведешь, Зона изменится».
Штырь ничего не ответил. Он вышел на улицу. Дождь снова начался — мелкий, почти невидимый. Зона за сеткой была серой и неподвижной. Но где-то там, в Рыжем лесу, стоял мальчик, который говорил голосом его дочери. И Штырь знал, что пойдет за ним. Не потому, что ему заплатили. Не потому, что ему нужны деньги.
А потому, что во сне мальчик сказал «дядя Леша». И это было единственное, что имело значение.
Он вернулся в барак, достал из-под койки старый рюкзак, который не открывал месяц. Внутри лежал комбинезон «Заря» — перешитый, с вставками брони, с пятнами, которые не отстирывались. Штырь провел рукой по ткани. Потом начал собираться.
Снаружи дождь стучал по крыше. И если прислушаться, в этом стуке снова был ритм. Медленный. Тяжелый. Как удары сердца.
Штырь прислушался. Ритм был.
Он закрыл рюкзак. Застегнул. И вышел под дождь.
ГЛАВА 2. РЫЖИЙ ЛЕС
1
Гвоздь ждал его у бетонного блока на окраине «нейтралки», где заканчивалась территория людей и начиналась территория Зоны. Он был невысоким, сухим, с лицом, которое казалось вырезанным из старой покрышки — темным, морщинистым, с глубокими трещинами у глаз. На левой руке не хватало двух пальцев. На правой — татуировка, выцветшая до синевы: «НЕ ВЕРЬ».
Штырь знал его лет шесть. Гвоздь ходил в Зону, как на работу: без пафоса, без мистики, без лишних слов. Он не любил сталкеров, которые рассказывали байки, и не любил ученых, которые задавали вопросы. Он любил только деньги и тишину.
Рядом с Гвоздем стоял второй — молодой, лет двадцати пяти, в новом комбинезоне, который еще блестел, как будто его только что достали из упаковки. У него было круглое лицо, наивные глаза и обрез в руках, который он держал так, будто это была не винтовка, а змея.
— Это кто? — спросил Штырь, кивнув на молодого.
— Пионер, — сказал Гвоздь. — Первый раз идет. Но парень нормальный. Не ссыт.
— Пока не ссыт, — поправил Штырь.
Пионер улыбнулся. Улыбка была искренней, но Штырь заметил, как у него дрожат пальцы на стволе обреза.
— Я слышал про тебя, — сказал Пионер. — Ты Штырь. Ты один выжил на «Карусели» в прошлом месяце.
Штырь посмотрел на него. Долго.
— Я не выжил, — сказал он. — Я просто не умер.
Пионер перестал улыбаться.
2
Они вышли на рассвете. Туман лежал низко, как мокрое одеяло, и видимость была метров двадцать, не больше. Гвоздь шел впереди — он знал маршрут наизусть, как старик знает дорогу до собственного сарая. Пионер шел в середине, Штырь замыкал.
Первые два часа ничего не происходило. Это было нормально для Зоны — она часто молчала, как будто выжидала. Штырь привык к этому молчанию. Он даже находил в нем что-то успокаивающее. Но сегодня молчание было другим. Плотнее. Как будто кто-то стоял за спиной и дышал в затылок, но когда ты оборачивался — никого.
— Аномалии, — сказал вдруг Гвоздь, останавливаясь.
Штырь подошел. Впереди, метрах в пятнадцати, висела «Электра» — темное пятно, которое дрожало в воздухе, как марево над горячим асфальтом. Обычно она двигалась — медленно, но двигалась, как медуза в воде. Эта стояла.
— Стоит, — сказал Пионер. — Почему она стоит?
— Не знаю, — ответил Гвоздь. — Но я такое видел. Один раз. Перед большим выбросом.
Они обошли «Электру» по широкой дуге. Штырь не сводил с нее глаз. Она действительно не двигалась. И когда они прошли мимо, ему показалось, что она повернулась. Не сдвинулась с места — а именно повернулась, как голова, которая следит за тобой.
Он не сказал об этом вслух.
3
К полудню они вошли в Рыжий лес.
Штырь бывал здесь раньше. Лес был старым — с деревьями, которые стояли слишком прямо, как будто их посадили по линейке. Кора на них была серой, с рыжими пятнами, которые никогда не смывались. Трава под ногами была сухой и ломкой, как бумага. И тишина. Та самая тишина, которая ждет, чтобы ты что-нибудь сказал.
Но сегодня лес был другим.
— Смотри, — сказал Пионер, указывая на землю.
Штырь посмотрел. На пыльной тропе не было следов. Ни одного. Ни звериных, ни человеческих. Как будто они были первыми, кто прошел здесь за очень долгое время.
— Это нормально? — спросил Пионер.
— Нет, — сказал Гвоздь. — Это ненормально.
Он достал из кармана старый компас — механический, с треснувшим стеклом. Посмотрел на стрелку. Она крутилась, как сумасшедшая.
— Аномалия? — спросил Штырь.
— Не похоже. — Гвоздь убрал компас. — Аномалия — она локальная. А тут как будто весь лес... сдвинулся.
Штырь почувствовал, как у него холодеет затылок. Он знал это чувство. Оно появлялось перед тем, как что-то шло не так. Не просто опасно — а неправильно. Как будто Зона играла по другим правилам, которые ты не знал.
Они прошли еще метров сто. И тогда увидели поляну.
4
Поляна была круглой, как будто кто-то вырезал ее из леса ножницами. Трава на ней была примята. В центре лежали тела.
Штырь насчитал шесть. Может, семь. Они лежали в разных позах — кто на спине, кто лицом вниз, кто скорчившись. Одежда на них была разной: сталкерские комбинезоны, военная форма, что-то гражданское. Но всех их объединяло одно: они были мертвы уже давно. Дни, может, недели. Тела раздулись, кожа потемнела. Но не было ни запаха, ни мух, ни воронья. Ничего.
— Мутанты не тронули, — тихо сказал Гвоздь. — Ни одного.
Пионер стоял, прижав обрез к груди, и смотрел на тела широко раскрытыми глазами.
— Кто их?.. — начал он.
— Не знаю, — перебил Штырь. — Но они не от аномалии. Аномалия так не оставляет.
Он подошел ближе. Присел рядом с одним из тел — мужчина в сталкерском комбинезоне, лет сорока, с бородой. На его лице не было ни страха, ни боли. Оно было спокойным. Как будто он просто лег и закрыл глаза.
Штырь выпрямился. И тогда увидел мальчика.
Он сидел на поваленном дереве, в двух метрах от ближайшего тела. Ноги свесил вниз, руки положил на колени. На нем была серая куртка, которая была ему велика на несколько размеров, и стоптанные ботинки. Волосы — темные, коротко стриженные. Лицо — бледное, с острым подбородком. Он смотрел прямо на Штыря.
И улыбался.
Не широко. Не радостно. Просто уголки губ были чуть приподняты, как будто он знал что-то, чего не знал Штырь.
— Привет, — сказал мальчик.
Голос был тихий, спокойный. Обычный мальчишеский голос. Но Штырю он показался знакомым. Он не мог вспомнить, где его слышал.
— Ты кто? — спросил Штырь.
— Тимур. — Мальчик помолчал. — Но ты можешь звать меня Кроха. Так меня зовут все.
— Кто — все?
Кроха не ответил. Он просто смотрел на Штыря, и улыбка не исчезала с его лица.
5
— Это он? — спросил Гвоздь, подходя.
— Он, — сказал Штырь.
— А почему он живой?
Штырь не ответил. Он сам не знал. Мальчик сидел в центре поляны, где лежали мертвые тела, и выглядел так, будто только что проснулся после тихого часа. На его одежде не было ни пятна. На ботинках — ни пыли.
— Мальчик, — сказал Гвоздь, присаживаясь на корточки. — Ты как здесь оказался?
Кроха перевел взгляд на Гвоздя. Улыбка исчезла.
— Я всегда здесь, — сказал он.
— В смысле — всегда?
— В смысле — всегда. — Кроха снова посмотрел на Штыря. — Ты пришел за мной. Я знал, что ты придешь.
Штырь почувствовал, как что-то холодное скользнуло по спине. Он не верил в предчувствия, не верил в «избранность», не верил в байки про сталкеров, которые «слышат Зону». Но этот мальчик говорил так, как будто действительно знал.
— Откуда ты знал? — спросил Штырь.
— Ты мне снился, — сказал Кроха. — Ты и твоя дочь. Она красивая. У нее два хвостика.
Штырь замер. Он не говорил никому про дочь. Ни Сидоровичу, ни Гвоздю, ни Пионеру. Только Хромому — и то вскользь.
— Ты... — начал он.
И тогда собаки вышли из леса.
6
Их было шесть. Слепые псы — крупные, с облезлой шерстью и мордами, которые были похожи на обрубки. Они вышли из тумана беззвучно, как будто материализовались из воздуха. Окружили поляну. И остановились.
Штырь вскинул автомат. Гвоздь сделал то же самое. Пионер вскрикнул и выстрелил — обрез грохнул так громко, что эхо покатилось по лесу. Одна из собак дернулась, но не упала. Дробь ушла в сторону.
— Не стреляй! — рявкнул Гвоздь. — Не стреляй, идиот!
Собаки не двигались. Они стояли и смотрели — если можно назвать взглядом то, что делали существа без глаз. Их морды были повернуты к поляне. Но не к мальчику. К Штырю.
Они смотрели на Штыря.
Одна из них — самая крупная, с рваным ухом, — сделала шаг вперед. Потом еще один. Штырь держал ее на прицеле. Палец лежал на спусковом крючке. Он ждал.
Собака подошла к нему на расстояние трех метров. Остановилась. Наклонила голову. И села.
Остальные сделали то же самое. Сели вокруг поляны, как будто ждали команды.
— Какого черта... — прошептал Пионер.
Штырь не отрывал взгляда от собаки. Она сидела спокойно, как домашняя. Ее морда была повернута к нему, и в ней не было агрессии. Только... ожидание. Как будто она знала, что он сделает дальше.
— Они не нападают, — сказал Гвоздь. — Они... ждут.
— Чего? — спросил Пионер.
— Его. — Гвоздь кивнул на Штыря. — Они ждут его.
Штырь медленно опустил автомат. Собака не двинулась. Он сделал шаг вперед. Она не двинулась. Он сделал еще один шаг — и тогда она встала, повернулась и ушла в лес. Остальные последовали за ней. Через несколько секунд поляна снова была пустой.
Штырь стоял, не двигаясь. Сердце колотилось. Руки тряслись.
— Что это было? — спросил Пионер.
— Не знаю, — ответил Штырь. — Но они не тронули мальчика.
Он обернулся. Кроха сидел на том же месте, все с той же улыбкой.
— Они тебя слушаются, — сказал мальчик. — Они всегда слушаются тех, кто должен прийти.
7
Они вышли с поляны через полчаса. Штырь нес Кроху на руках — мальчик был легким, почти невесомым, как будто внутри него была не плоть и кости, а что-то другое. Гвоздь шел впереди, Пионер замыкал. Собаки больше не появлялись.
Лес постепенно менялся. Деревья становились ниже, трава — зеленее. Туман рассеивался. К вечеру они вышли к старой дороге, которая вела на север, к заброшенной школе, где они планировали заночевать.
Штырь шел и смотрел на мальчика. Кроха молчал. Его глаза были закрыты. Он дышал ровно, как будто спал. Но Штырь знал, что он не спит.
— Почему ты сказал, что я умер? — спросил Штырь тихо.
Кроха открыл глаза. Посмотрел на него.
— Потому что ты и умер, — сказал он. — Ты просто еще не понял.
Штырь остановился.
— Что это значит?
Кроха снова закрыл глаза. Улыбнулся.
— Потом, — сказал он. — Когда будем в школе. Там есть кто-то, кто тебе все расскажет.
Штырь хотел спросить еще что-то, но Гвоздь обернулся и махнул рукой — быстрее. Солнце садилось. В Зоне темнело быстро, и ночью здесь было опасно. Штырь пошел дальше.
Он нес мальчика на руках и чувствовал, как его тень падает на дорогу. Она была длинной, как у взрослого человека. Но когда он посмотрел на тень Крохи, то увидел, что она отстает. На полсекунды. Может, на секунду.
Штырь отвернулся и пошел быстрее.
ГЛАВА 3. ТЕНЬ НЕ ТУДА
1
Школа стояла на холме, как обломок зуба в челюсти земли. Двухэтажное здание из серого кирпича, с провалившейся крышей и окнами, которые были похожи на пустые глазницы. Стены покрылись мхом, который в свете заходящего солнца казался ржавым. Вокруг — ни деревьев, ни кустов. Только сухая трава и бетонные плиты, которые когда-то были дорожкой.
Гвоздь остановился у входа. Посмотрел на здание. Потом на Штыря.
— Здесь, — сказал он. — Внутри есть подвал. Стены толстые. Если что — отсидимся.
— Если что — что? — спросил Пионер.
— Если что-нибудь придет, — ответил Гвоздь. — Ты вообще слушаешь, что я говорю, или просто идешь?
Пионер не ответил. Он смотрел на школу, и его лицо было бледным.
Штырь опустил Кроху на землю. Мальчик встал, отряхнулся — механически, как будто делал это тысячу раз — и посмотрел на здание. В его глазах не было страха. Только узнавание.
— Я здесь был, — сказал он.
— Когда? — спросил Штырь.
— Всегда.
Штырь не стал уточнять. Он уже понял, что вопросы к этому мальчику редко дают прямые ответы.
2
Внутри пахло плесенью и старой бумагой. Коридоры были длинными и темными, с рядами металлических шкафчиков, которые стояли открытыми, как будто из них что-то забрали — быстро, в спешке. На полу валялись тетради, которые размокли и превратились в серую кашу. На стенах — выцветшие плакаты с алфавитом и таблицей умножения. В одном месте кто-то написал краской: «НЕ ХОДИ ВНИЗ».
Штырь прочитал надпись. Посмотрел на Гвоздя.
— Подвал, — сказал Гвоздь. — Там кто-то жил. Раньше.
— Кто?
— Не знаю. Но ходят слухи, что в этой школе есть... — Он замолчал. — В общем, не ходи в подвал. Переночуем на втором этаже, в классе. Утром уйдем.
Штырь кивнул. Он не верил в слухи. Но он верил в Зону, а Зона редко оставляла такие надписи просто так.
Они поднялись на второй этаж. Класс был большой — с рядами парт, которые стояли неровно, как будто дети выбежали из него в панике. На стенах висели портреты — выцветшие, с лицами, которые стерлись до бледных пятен. В углу стоял шкаф с книгами, которые превратились в труху.
Гвоздь закрыл дверь. Подпер ее стулом. Пионер сел за парту у окна и начал разбирать свой обрез — нервно, слишком быстро. Штырь поставил рюкзак на пол и сел у стены, спиной к кирпичу.
Кроха стоял у окна. Смотрел на улицу.
— Что там? — спросил Штырь.
— Темно, — сказал мальчик. — Но скоро будет светло.
— Это ночь. Будет темнее.
— Не сегодня. — Кроха обернулся. Улыбнулся. — Сегодня будет светло.
Штырь не понял, что он имеет в виду. Он решил, что не хочет понимать.
3
Первый звук пришел около полуночи.
Штырь не спал. Он сидел у стены, с автоматом на коленях, и смотрел на дверь. Гвоздь спал — или делал вид, что спит. Пионер дремал за партой, положив голову на руки. Кроха сидел у окна, скрестив ноги, и смотрел в темноту.
Звук был тихим. Как будто кто-то глубоко вздохнул. Не в комнате — где-то внизу. В подвале.
Штырь посмотрел на Гвоздя. Тот открыл глаза.
— Слышал? — прошептал Штырь.
Гвоздь кивнул.
Звук повторился. Вдох. Пауза. Выдох. Медленный, ровный, как дыхание спящего человека. Но он шел снизу, из-под пола, и в нем была какая-то неправильность. Слишком глубокий. Слишком долгий. Как будто дышало что-то очень большое.
Пионер проснулся. Посмотрел на них. Его глаза были круглыми от страха.
— Что это? — прошептал он.
— Тихо, — сказал Гвоздь.
Они сидели, не двигаясь. Дыхание продолжалось. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ровно, как метроном.
И тогда Штырь заметил, что Кроха дышит в такт.
Мальчик сидел у окна, и его грудь поднималась и опускалась точно в том же ритме, что и звук из подвала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Как будто он был связан с этим звуком. Как будто они дышали вместе.
Штырь подошел к нему. Присел рядом.