Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

Анчик шёл за конным к коновязи и смотрел по сторонам и думал, что эти люди пройдут по отцовым мостам. По тем, которые он бил бабой.

Казаков у Семейки было тридцать.

Анчик пересчитал их у коновязи, когда стемнело и они стали седлать. Тридцать и Семейка. Лёгкие, без железа, в кафтанах и в шапках, с саблями, с луками в налучах, двое с пищалями, короткими, в чехлах. У многих по два коня: один под седлом, другой в поводу. Кони — низкие, мохнатые, выносливые, степные, не такие, как отцов московский мерин.

У Анчика был свой конь — пегий, пятилетний, из дому, которого он сам выездил. Семейка посмотрел на пегого, обошёл кругом, потрогал бабки.

— Не резвый, — сказал он.

— Зато не устаёт.

— Нам не надо, чтоб не уставал. Нам надо, чтоб уносил, — сказал Семейка. — Ну, какой есть.

Задачу он объяснил коротко, у огня, палкой на земле, как объясняют детям. Вот река. Вот тот берег. Вот поле. Вот город. Ночью — через реку. На рассвете — на поле. Посмотреть дороги: где казанские стоят, где ходят, где копают. Взять одного — живого, чтобы говорил. И назад. Не драться.

— Не драться, — повторил Семейка и посмотрел на Анчика. — Ты понял? Мы не воевать идём. Мы смотреть идём.

— Понял.

— Вот и хорошо. — Семейка бросил палку в огонь. — А если начнётся — держись за мной и не лезь.

* * *

Переправлялись ночью, без огня.

Лодки были большие, плоскодонные, по шесть человек в каждой, и кони плыли за лодками в поводу. Анчик держал пегого за повод, перегнувшись через борт, и пегий плыл, фыркая, вытянув шею, и в темноте было видно только его голову над чёрной водой и белые глаза.

Атӑл «Волга» была широкая. Прошлым летом, когда плыли на Арское поле первый раз, он этого не заметил: было не до того. Теперь заметил. Она была шире, чем казалась с берега, и течение сносило лодку вбок, и гребцы гребли молча, долго, и Анчик считал гребки — дошёл до трёхсот и перестал.

Луговая сторона. Материн берег.

Он думал об этом и в прошлый раз, в прошлом июне. Тогда он думал про дядю — материного брата, который где-то там, вверх по реке. Анчик его почти не помнил. Помнил свистульку из липы, которую дядя привёз ему однажды зимой, когда Анчику было лет десять, — свистулька свистела тонко, как птица, и мать смеялась, а потом свистулька потерялась. Лица дяди он не помнил. Помнил, что тот был высокий, как мать.

Теперь он думал про дядю снова — и перестал, потому что лодка ткнулась носом в песок.

* * *

К рассвету вышли на край леса, на опушку, откуда было видно поле.

Анчик узнал его сразу.

Та же ширь, ровная, с кустами по оврагам. Та же дорога через неё — к городу, к воротам. Тот же город на горе, стены из дубовых срубов, башни, и над стенами — верхушки мечетей, тонкие, как веретёна. Всё то же. Только посада перед стеной не было. Посад сгорел — не в этом году, в прошлом, ещё до Арского поля, когда русские на лодках сходили и пожгли, — и не отстроился, и на его месте было чёрное, и печи, и трава.

И вокруг города, перед стеной, — ров.

Свежий. Рыжая земля, выброшенная наверх валом, и за валом частокол — новый, из светлых кольев, ещё не потемневших. И люди. Много людей, маленьких отсюда, как муравьи, — копали, таскали землю в корзинах, ставили колья. Их было видно по движению: вверх-вниз, вверх-вниз, лопаты, корзины.

— Черемису согнали, — сказал казак рядом с Анчиком. Анчик понял «черемиса». — Хан согнал. Копать.

Анчик смотрел на маленьких людей у рва.

Луговые. Мать была луговая. Те, кто копал, были с того берега, где материна деревня, где дядя. Он смотрел и не думал об этом. Он думал: сколько их, и сколько до рва, и где дорога, и где стоят казанские конные. Это была задача. Семейка велел смотреть. Он смотрел.

Он не знал, что среди тех, кто копал, был его дядя. Он узнает это не скоро — и не наверняка — и никогда не увидит его лица.

Потом он посмотрел туда, где у тына, прошлым летом, лежал Тимеш.

Тына там не было — сгорел с посадом. Было чёрное место. Трава. Анчик нашёл место по дороге: дорога шла там же, поворачивала там же. Где-то там, слева от поворота, у тына, Тимеш упал, когда земля прыгнула. И Урга побежал назад. И отец бежал впереди, в шубе, с луком в руке, и Анчик видел его спину.

Он смотрел на это место, и у него пересохло во рту, как тогда. Он не заметил, что сжал повод так, что пегий мотнул головой.

— Ты что? — спросил Семейка.

— Ничего.

— Бегал тут?

— Бегал.

Семейка кивнул и больше не спрашивал.

* * *

Дозор они нашли у дороги, у оврага, на полпути от леса к городу.

Пятеро конных. Казанские — по шапкам, по сёдлам с высокими луками. Стояли у куста, спешившись, держали коней в поводу, двое сидели на земле, один мочился в овраг. Утро было тихое, росистое, и они, видно, стояли тут с ночи и устали.

Семейка поднял руку. Казаки остановились в кустах, у края оврага.

Семейка показал: половина — туда, в обход, по оврагу. Половина — с ним, прямо. Анчик — с ним.

Анчик кивнул. Во рту было сухо. Он потрогал колчан — стрелы там, двадцать восемь, Кашмановы, — и снял лук с плеча, и наложил стрелу, и понял, что руки у него не трясутся. Он удивился.

Семейка махнул.

Они вылетели из кустов разом, пятнадцать коней, и пошли на дозор в карьер, и земля загудела. Казанские вскочили. Тот, у оврага, обернулся с раскрытым ртом. Двое бросились к коням. Один успел вскочить и погнал к городу, пригибаясь к гриве. Второй не успел — казаки из оврага вылетели ему навстречу, и он повернул коня, и конь встал на дыбы.

Анчик не стрелял. Не в кого было: всё было слишком быстро. Он видел, как Семейка налетел на того, что у оврага, — пешего, с раскрытым ртом, — и сбил его конём, и соскочил, и сел ему на спину, и заломил руки. Как двое казаков сдёрнули с коня того, что встал на дыбы, и скрутили. Как оставшиеся двое казанских побежали пешими по оврагу, бросив коней, и казаки не погнались.

Всё кончилось за время, пока Анчик успел бы досчитать до тридцати.

— Двоих взяли, — сказал казак рядом. — Лишний.

Семейка поднялся с пленного. Пленный был молодой, безусый, в стёганом кафтане, с ободранной щекой, и смотрел на казаков, и губы у него тряслись.

— Спроси его, кто таков, — сказал Семейка Анчику.

Анчик слез с коня. Подошёл. Пленный поднял на него глаза и увидел — не казака, а кого-то другого, в суварской рубахе, в войлочной шапке, — и в глазах у него что-то переменилось. Он не понял, кто это.

— Ты кто? — спросил пленный. Спросил первым, хотя спрашивать было не ему.

— Чуаш«чуваш», — сказал Анчик.

Он сказал это по-казански, коротко, как сказал бы Юшка, и сам удивился, как легко вышло. Пленный посмотрел на него и ничего не понял, кроме слова.

— А ты кто? — спросил Анчик по-казански.

Пленный ответил. Он ответил длинно, быстро, задыхаясь, как отвечают, когда спрашивают по-своему: имя, чей сын, из какой деревни, какого бека люди, где деревня — за Арском, у речки, три дня как пришли к городу, стоят в дозоре…

— Что говорит? — спросил Семейка.

— Казанский, — сказал Анчик. — Конный. Из дозора. Из-под Арска.

Семейка кивнул, довольный.

Анчик постоял над пленным. Он подумал, что пленный сказал ему гораздо больше, и что он всё это понял, и что сказал Семейке пять слов, — и что Семейке больше и не надо. Он подумал это и не понял, почему подумал, и отошёл к пегому.

* * *

Из леса они вышли, когда казаки уже садились.

Анчик услышал раньше, чем увидел, — топот, со стороны опушки, справа, не с той, откуда пришли. Много коней. И крик — высокий, протяжный, не казанский. Луговой.

Он обернулся. Из леса, из-за края опушки, на поле выходили конные. Десять, двадцать, ещё. Не так, как ходят казанские, лавой, а кучами, россыпью, на низких лохматых конях, в серых шапках, с луками, с копьями. Выходили и сразу разворачивались к ним — к дороге, к оврагу.

— Луговые! — крикнул кто-то. — Япанчины!

— По коням! — крикнул Семейка. — Пленных на седло! Уходим!

Пленных перекинули через сёдла, как мешки. Казаки вскочили на коней. Анчик вскочил на пегого.

И пошла погоня.

* * *

Он потом не мог вспомнить её по порядку. Помнил куски.

Помнил, как пегий шёл тяжело, не так, как степные казачьи кони, и как Анчик бил его пятками и кричал на него, и пегий старался и не мог быстрее, и казаки уходили вперёд, а он отставал.

Помнил стрелу, которая прошла у самого уха, — он услышал её, как слышат шмеля, — и вторую, которая воткнулась в землю впереди пегого, и пегий шарахнулся от неё.

Помнил, как обернулся в седле и выстрелил назад, не целясь, туда, где были луговые, — и не видел, куда ушла стрела.

Помнил, как казак, скакавший впереди, — молодой, с рыжим чубом из-под шапки, — вдруг выпрямился в седле, как будто его окликнули, и потом стал заваливаться вбок, медленно, и упал, и конь его поскакал дальше без него, с пустым седлом, со стременами, которые бились о бока.

Анчик проскакал мимо. Он видел, что там лежит, в траве. Не остановился. Не мог.

Помнил, как земля ударила снизу.

Пегий упал. Сразу, на полном скаку, передними ногами, — как будто провалился, — и Анчик перелетел через его голову и ударился о землю плечом, спиной, головой, и небо перевернулось, и снова перевернулось, и он лежал на спине и смотрел вверх, и не мог вздохнуть.

Потом смог.

Он поднялся на колени. Пегий лежал рядом. В шее у него, у самой гривы, торчала стрела, а ещё одна — в боку. Пегий бил ногами по траве и хрипел, и глаз у него был белый, и смотрел на Анчика.

Анчик не мог его бросить и не мог остаться. Он встал.

Лук был в руке. Он не выпустил лук, когда летел. Он не знал, как это вышло.

Казаки были далеко впереди, у края поля, у леса, где лодки. Луговые — позади и сбоку, и они приближались.

Анчик побежал.

* * *

Он бежал по полю, по росе, по высокой траве, и ноги у него не шли — гнулись, как тряпочные. Он бежал так, как бежал год назад по этому же полю, к лодкам, под пушками, — только тогда впереди была отцова спина, а теперь впереди не было никого. Он слышал за собой топот. Один конь. Близко.

Он обернулся.

На него скакал конный. Один. Отделился от остальных, скакал прямо на Анчика, низко пригнувшись, с копьём наперевес. Серый конь. Серая шапка. Лицо под шапкой — тёмное от солнца, с усами.

Анчик остановился. Бежать было бесполезно. Он поднял лук, потянулся к колчану — и понял, что колчан пустой: стрелы высыпались, когда он падал. Одна осталась. Одна. Он наложил её. Натянул.

Конный был в двадцати шагах. В пятнадцати. Копьё смотрело Анчику в грудь.

Анчик увидел лицо.

Сломанный зуб. Рот открыт — конный кричал что-то на скаку, и зуб был виден, передний, отколотый наискось.

Сарый.

Сарый увидел его тоже. Анчик понял это по тому, как изменилось лицо — не сразу, а за один конский скок, — как рот закрылся, и глаза стали другие, и копьё дрогнуло.

Копьё опустилось.

Сарый опустил его — остриём в землю, в траву, — и рванул повод, и серый конь, всхрапнув, развернулся на задних ногах, в трёх шагах от Анчика, так близко, что Анчика обдало конским потом и землёй из-под копыт. И Сарый поскакал в сторону, к лесу, не оглядываясь, пригнувшись к гриве, и копьё волочилось за ним по траве.

Анчик стоял с натянутым луком. Стрела смотрела в спину Сарыя.

Он не выстрелил.

Он стоял и держал тетиву, и рука у него начала дрожать от натяжения, и тогда он опустил лук.

* * *

Сзади свистнули — по-русски, в два пальца.

Анчик обернулся. К нему скакал казак — тот, что вёл в поводу запасного коня, — и за ним, на поводу, бежал конь с пустым седлом. Рыжий. Тот самый, чей хозяин лежал в траве позади.

— Садись! — крикнул казак. — Живо!

Анчик схватил повод, сунул ногу в стремя, закинул себя в седло — руки не слушались, он чуть не сорвался, — и рыжий пошёл за казачьим конём, сам, как привык ходить в паре.

Они скакали к лесу. Позади кричали луговые, но уже не так близко, и стрелы больше не долетали. У опушки Анчик обернулся. Луговые остановились посреди поля, кучкой. Не гнались. Кто-то из них спешился у того места, где лежал казак с рыжим чубом.

Серого коня среди них Анчик не увидел.

* * *

У лодок пересчитались.

Двадцать девять казаков. Семейка. Анчик. Двое пленных, связанных, на дне лодки. Один казак — нет. Тот, с рыжим чубом. Его звали Гаврилко, сказал Семейка, и сказал это, не глядя ни на кого, отвязывая лодку.

— А тело? — спросил Анчик.

Семейка посмотрел на него.

— Какое тело, — сказал он по-казански. — Там луговые.

Потом отвернулся и сказал уже по-русски, своим, коротко. Анчик понял: «после». Никто не спорил. Анчик знал, что «после» не будет.

Рыжего коня Гаврилки погрузили на плот и повезли через реку. Анчик держал его за повод. Конь смотрел на тот берег, откуда пришёл, и ржал, негромко, и никто его не одёргивал.

Пегого Анчик не держал. Пегий остался на поле.

— Он живой был, — сказал Анчик Семейке, уже на плоту. — Когда я побежал.

— Кто?

— Конь.

Семейка посмотрел на него, не понимая, потом понял.

— Луговые добьют, — сказал он. — Или себе заберут, если выходят. Или съедят. Хороший конь не пропадёт.

Анчик отвернулся к воде. Он хотел сказать, что у них коня не режут, что его нельзя — ножом, — что пегий пятый год ходил за ним по двору, как собака, и брал хлеб с ладони. Он ничего не сказал. Семейка был казак. У казаков конь — это конь.

Рыжий Гаврилкин тронул его мордой в плечо, и Анчик, не глядя, положил руку ему на шею.

* * *

На берегу Сӗве«Свияги», у костров, Семейка сел на свою бочку и позвал Анчика.

— Хорошо переводил, — сказал он. — Коротко. Мне так и надо.

— Он длинно говорил.

— Все длинно говорят. Кому надо — тот коротко слушает. — Семейка достал из-за пазухи огурец, откусил, подумал и протянул Анчику половину. — На. Коня тебе дадут. Рыжего бери, Гаврилкиного. Ему теперь не надо.

Анчик взял огурец. Не ел.

— Там один конный был, — сказал Семейка. — На сером. Я видел — он на тебя шёл. А потом повернул. Что это он?

Анчик смотрел на огурец.

— Не знаю, — сказал он.

— Может, узнал кого?

— Не знаю.

Семейка поглядел на него, прищурив один глаз, долго. Потом пожал плечами.

— Ну, повезло, — сказал он. — Бывает.

И ушёл к своим.

Анчик никому не сказал. Ни Семейке, ни отцу, когда увидел его через три дня. Ни зятю — брату Сарыя, мужу сестры, который сыпал песок на мосту, когда с того берега кричали говором Хыркасси«Соснового конца». Ни матери. Никому. Он не знал, как это сказать, — «Сарый опустил копьё», — чтобы не вышло, что он хвалит Сарыя, который ушёл к казанцам. Или что он его выдаёт. Или что он сам ничего не сделал, а стоял с одной стрелой. Всё было правдой, и ничего нельзя было сказать.

* * *

Ночью он лежал у костра, на рогоже, и не спал.

Рыжий Гаврилкин конь стоял у коновязи и переступал. Над головой были звёзды, много, и дым от костров стоял над станом, и в дыму звёзды мигали. Где-то пели русские — долгое, тоскливое, одним голосом, потом многими. Где-то смеялись.

Он шевелил губами.

«Горние стороны черемиса, а по их — чуваша, сотник Ахплатко Атнеров с товарищи. Три деревни, сто двенадцать дворов».

Он сказал это про себя целиком, от первого слова до последнего, с теми остановками, которые делал Третьяк. Помнил. Всё помнил. Каждое слово стояло на своём месте, как стоят колья в тыне.

Потом он подумал про Великий город.

Он думал про него весь этот год. Кричал про него через костёр на кӗр сӑри«осеннем пиве», и с крыши у себя во дворе, и на мосту. Бабка говорила — сожгли. Истома говорил — татары. Анчик складывал это, как складывают бирки: бабкин город, Истомины татары, казанские. Одно.

Он лежал и пробовал сложить снова. Бабкин город. Сожгли. Кто?

С востока, говорила бабка. Истома говорил — татары, которые жгли Рязань. А бабка говорила — как-то их звали, не помню.

Он не мог вспомнить, кто это был. Не мог вспомнить, как говорила бабка — «татары» или «с востока». Не мог вспомнить, говорила ли она вообще «жгли», или «горел», или «вышли». Бабку он помнил: как она сидела у стана и как лежала на вырубке под его шубой. Как говорила — «так и тогда несли». Что несли, откуда, кого, — он не помнил.

Слово было. Великий город. А за словом ничего не было — ни стен, ни людей, ни тех, кто жёг. Как за свистулькой из липы не было дядиного лица.

Анчик повернулся на бок. Рыжий у коновязи вздохнул.

«Горние стороны черемиса, а по их — чуваша…» — начал он снова, с начала, потому что это он помнил, и дошёл до конца, и начал снова, и уснул на «с товарищи».