Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

— И мой?

— Твой — первым, — сказал Юшка. — Истома — ему голова. Истома уже спрашивал, где он. — Он посмотрел на неё. — Ты езжай домой. Тут тебе ночевать нечего. Тут ночью такое будет — не уснёшь.

Айвика стала грузить телеги.

Телеги были пустые. Холстины она свернула и положила под сиденья. Корзины — одну в другую. Узелок с деньгами — за пазухой, она потрогала его через рубаху, на месте. Бабы грузились тоже, молча. Вдова Элмена считала свои деньги и сбивалась и начинала снова, и Айвика подошла и посчитала за неё, по-своему, про себя, и сказала вслух — по-суварски.

Выехали, когда солнце садилось.

* * *

На развилке, у ручья, в сумерках, навстречу им шли свои.

Айвика увидела их издали: конные и пешие, кучками, по десяткам, с топорами на плечах, с луками, с котлами на телегах. Сотня. Шли к городу. Впереди на буланом рослом мерине ехал сотник, в кольчуге.

Она остановила телегу. Он подъехал.

Он был чёрный от смолы и загара, и руки у него были в ссадинах, и на скуле — комариные укусы, расчёсанные до крови. Кольчуга на нём сидела криво: затягивал, видно, кто-то не так.

— Продала? — спросил он.

— Продала.

Она полезла за пазуху, достала узелок, протянула ему.

Он посмотрел на узелок. Не взял.

— Себе оставь, — сказал он. — Тебе зиму.

— А тебе?

— Мне там не на что, — сказал он. — Там не торгуют.

Она убрала узелок обратно.

Внук проснулся, увидел деда, протянул к нему руки. Дед наклонился с мерина — неловко, кольчуга тянула — и потрогал внука по голове. Внук разжал кулак и показал медную деньгу.

— Мне дали, — сказал внук. — Русский. Рыжий.

— Истома, — сказала Айвика.

Сотник посмотрел на деньгу и ничего не сказал.

За сотником, в сумерках, среди пеших, Айвика увидела зятя — он шёл с топором на плече и смотрел на неё, и она кивнула ему, и он кивнул. Увидела Ильмука с перевязанным плечом. Бортника. Кашманова сына. Анчика она не увидела.

— Анчик где?

— В городе. — Сотник помолчал. — Ходил на ту сторону. С казаками. Вернулся. Коня потерял. Живой.

Айвика кивнула.

— Кольчугу поправить? — спросила она.

— Поправь.

Она слезла с телеги. Он слез с мерина, стал рядом, и она расстегнула ремни, один и другой, и затянула снова, как надо, упираясь коленом, в сумерках, у развилки, и мужики сотни стояли вокруг и ждали, и никто ничего не говорил. Он охнул, когда она затянула второй.

— Держит, — сказала она.

Он сел на мерина. Посмотрел на неё сверху. Хотел, видно, что-то сказать — и не сказал. Тронул мерина. Сотня пошла мимо телег к городу — десяток за десятком, — и Айвика стояла у телеги и считала их про себя, по-своему, как шли. Нылле куд«сорок шесть». Нет, сорок пять: одного нет, Анчик в городе.

Потом села на телегу и поехала домой.

* * *

Домой приехали затемно. Но до того, как стемнело совсем, дорога шла мимо дальнего поля за оврагом.

Айвика остановила телегу.

Рожь стояла. Дочь дожала её не всю — треть осталась, дальний угол, у леса, — и эта треть стояла в сумерках ровная, высокая, тяжёлая, со склонёнными колосьями, и ветер шёл по ней от леса к оврагу, и она ходила волнами, как вода.

Никто по ней не проехал. Ни казанские прошлым летом, ни русские этим. Ни одного следа копыта, ни одной колеи, ни одного вытоптанного круга. Весь год по этой земле ходили войска — туда и обратно, те и другие, — а сюда не зашёл никто.

Айвика смотрела на рожь. Внук спал на мешках с лошадкой под щекой и с медной деньгой в кулаке. Бабы на задних телегах тоже остановились и смотрели, куда смотрит она, и не понимали, что она там видит.

Она смотрела, пока не стало совсем темно и рожь не слилась с лесом. Потом взяла вожжи и тронула коней.