Сувар 3 Как Чуваши стали частью Руси

Второй кивнул. Больше никто ничего не сказал. Ахплат тоже смотрел. Он никогда не бывал за Сӑр. Анчик бывал, пять лет назад, и Урга бывал. Больше из трёх сёл за Сӑр не бывал никто, если не считать тех девятерых, которых провели, наверно, тоже здесь.

* * *

К парому стояла очередь.

Очередь была не как в городе у избы — в два ряда вдоль стены, — а кучей, и в куче каждый стоял за себя. Мурзы стояли у самой воды, со своими людьми и телегами, и их люди кричали на паромщика. Сувары стояли выше по съезду и кричали на мурз. Стрельцы переправились утром первой ходкой, вместе с Истомой, и теперь стояли на том берегу и смотрели.

Когда паром подошёл в пятый раз, к нему двинулись сразу две телеги из суварской сотни с Кубни и три из-за мурз. Кубинские успели первыми и въехали колёсами на настил. Мурзовы люди схватили их коней под уздцы.

— Назад! — кричали мурзовы. — Магмет-мурзы люди! Бозубова люди! Назад!

— Мы с утра стоим!

— Стойте до вечера!

Паромщик, русский, седой, стоял на корме с шестом и не вмешивался. Ему было всё равно, кого везти, лишь бы не утопили паром.

Ахплат слез с телеги.

Он пошёл вниз, к воде, не быстро. Люди Бозубова были молодые, пятеро, в хороших халатах, с саблями, и один держал кубинского коня под уздцы, а кубинский возница держал того за рукав. Ахплат подошёл и встал рядом, и заговорил по-казански.

Он говорил по-казански двадцать лет. Каждую осень, когда приезжал Бахтияр со своими людьми, и каждую зиму, когда возил ясак в Хусан «Казань». Говорил он быстро — быстрее, чем по-суварски, — и с шуткой, потому что с Бахтияром иначе было нельзя: с Бахтияром без шутки начинали считать недовес. Он и сейчас сказал с шуткой. Он сказал молодому, что у того конь хороший, но хозяину конь должен сам дорогу уступать, а не хозяин коню, и что если паром утопят, то Магмет-мурзе придётся ехать в Москву вплавь, а халат у него шёлковый, намокнет и сядет, и в Москве его не узнают.

Молодой не понял сразу. Потом засмеялся. Второй тоже засмеялся.

Ахплат сказал, что кубинские стоят с утра. Сказал, что следующая ходка — мурзовых, и ещё одна — мурзовых, а потом две — суварских, по-честному, а то сувары тут до зимы простоят, и мурзам придётся их кормить, а сувары едят много. Сказал, что Бозубов-мурза, наверно, человек разумный и не захочет, чтобы про его людей в Москве сказали, будто они на пароме дрались с теми, с кем вместе едут.

Молодой пошёл спросить. Вернулся. Сказал: две — мурзовых, две — суварских.

— Три и три, — сказал Ахплат.

— Две и две.

— Три — мурзовых, две — суварских, — сказал Ахплат. — И кубинских сейчас пустить, раз они уже на настиле.

Молодой подумал. Кивнул.

Кубинские поехали. Мурзовы люди отпустили коня. Кубинский возница отпустил рукав.

Ахплат пошёл обратно вверх, к своей телеге. Янтуду стоял у телеги, опершись на кобылу, и смотрел на него.

— Ты с ними как с Бахтияром, — сказал Янтуду.

— А как ещё?

— Никак. — Янтуду покачал головой. — Тебя бы в Москве на моё место. Ты бы им там наторговал.

— Там не торгуют.

— Там только и делают, что торгуют, — сказал Янтуду. — Только не мёдом.

* * *

Их телега переправилась на третий день, седьмой ходкой.

Ахплат стоял на пароме у борта и держал пару под уздцы, потому что кони боялись воды под досками. Паромщик отталкивался шестом, двое его сыновей тянули канат. Вода шла под паромом быстро. Посередине было глубоко, и шест уходил весь, и паромщик перехватывал его руками почти у самого конца.

На том берегу Ахплат сошёл с парома и остановился.

Земля была такая же. Песок у воды, глина выше, трава, ивняк. Он не знал, чего ждал. Он постоял, повёл пару вверх по съезду, и Анчик на своём коне ждал его наверху.

— Ну? — сказал Анчик.

— Что — ну?

— За Сӑр.

— За Сӑр, — сказал Ахплат.

Он посмотрел назад, на тот берег, на свой. С этого берега тот был виден так же, как с того этот. Только теперь очередь была там, а он здесь.

* * *

Дальше шли русскими сёлами.

Дорога шла вдоль Атӑл, по высокому берегу, и то уходила от реки в лес, то снова выходила, и сёла стояли у реки и у дороги, и Ахплат смотрел на них, как смотрел на всякое село — сначала на поле, потом на дворы, потом на людей.

Поля были такие же, как у него. Полосы, межи, рожь, овёс, лён. Рожь уже желтела. Полосы шли длинные и узкие, и на каждой полосе было видно, чья она, — по тому, как вспахано, как засеяно: у одного густо и ровно, у другого клочьями. Межи были заросшие. Он видел, где полоса брошена: на ней рос бурьян, и бурьян был высокий, не первый год. Таких полос было много. Больше, чем у него.

Дворы стояли в ряд вдоль улицы — не кучками, как у него, а в ряд, один к одному, как брёвна в стене. Избы с высокими крышами, серые. В каждом третьем или четвёртом дворе ворота были закрыты снаружи, и крапива стояла до окон.

— Ушли? — спросил Ильмук.

— Или умерли.

— От чего?

Ахплат не знал. Он спросил Юшку, когда Юшка проезжал мимо. Юшка пожал плечами.

— От всего, — сказал Юшка. — Кто в холопы ушёл, кто в бега, кто в монастырь. С них берут, как с вас, только больше. И подводы гонять.

— Что такое подводы?

— А вон, — сказал Юшка.

У околицы стоял мужик с телегой. Телега была пустая, лошадь — худая, мужик — худой, в лаптях, без шапки. Люди Магмет-мурзы грузили на его телегу два своих сундука и мешок. Мужик стоял и смотрел. Ему ничего не говорили и ничего не давали. Потом один из мурзовых махнул рукой, и мужик взял лошадь под уздцы и повёл телегу вслед за обозом.

— Далеко он? — спросил Ахплат.

— До следующего села, — сказал Юшка. — Там другого возьмут, а этот назад пойдёт. Пешком. Это и есть подвода. Государево дело.

— А хлеб у него кто уберёт?

— Жена, — сказал Юшка. — Дети. Кто есть.

Мужик с телегой шёл впереди Ахплата весь день. Шёл, не оглядываясь, у лошадиной головы. Лошадь спотыкалась. К вечеру, в следующем селе, сундуки перегрузили на другую телегу, и мужик развернулся и пошёл обратно, туда, откуда пришли, и прошёл мимо Ахплата близко, и Ахплат увидел, что лапти у него разбиты и что он жуёт на ходу корку.

Ахплат смотрел ему вслед.

— И тут платят, — сказал он Анчику.

Анчик не ответил. Он тоже смотрел.

* * *

Нижний показался на шестой день, к вечеру.

Сначала была река, большая, широкая — Атӑл, — и в неё сбоку входила другая, тоже большая, и там, где они сходились, над ними, на горе, стояла стена.

Стена была красная. Это было первое, что Ахплат увидел. Не серая, как брёвна, а красная, как обожжённая глина, как печь изнутри. Она шла по горе вверх, от самой реки, по склону, по оврагам, и снова вверх, и на горе поворачивала и шла вдоль края, и снова вниз, к другой реке. В ней были башни — круглые и четырёхугольные, высокие, с зубцами поверху, и между зубцами были щели. Ахплат считал башни и сбился на девятой, потому что стена ушла за гору.

— Каменная, — сказал Анчик.

Он сказал это тихо, как говорят в чужом доме.

Когда подъехали ближе, Ахплат увидел, из чего она. Камни были маленькие, все одинаковые, красные, как хлебы, вынутые из одной печи, — и их было столько, сколько не бывает хлебов. Они лежали рядами, ровно, один на другом, и швы между ними были белые.

— Кто их считал? — сказал Ахплат.

— Кого?

— Камни.

Анчик засмеялся.

— Ты везде спрашиваешь, кто считал.

— Везде кто-то считал, — сказал Ахплат.

Обоз встал под стеной, на посаде, у торга. Анчик слез с коня, подошёл к стене и положил на неё ладонь. Ахплат видел, как он это сделал: подошёл, положил и стоял, не убирая руки. Потом отнял и посмотрел на ладонь.

— Тёплая, — сказал Анчик. — Пять лет назад я так же трогал. Зимой. Была холодная.

— Постарела, — сказал Ильмук.

— Нет, — сказал Анчик. — Такая же.

* * *

Съезжая изба в Нижнем была в городе, за стеной, и туда пускали не всех.

Ахплат пошёл с Юшкой. Юшка сказал стражнику у ворот что-то длинное, и стражник пропустил. В избе было трое писарей, и все трое писали, и никто не поднял головы.

Юшка кашлянул. Потом ещё раз. Потом сказал громко.

Ближний писарь поднял голову. Он был молодой, с тонкой бородкой, с пером за ухом.

Ахплат сказал про девятерых. Он сказал так же, как дома сказал бы про пропавших коней: откуда, когда, сколько, как звали. Зима пять лет назад. Лёд у устья Сӗве «Свияги», торг. Русские с воеводами на конях. Девятеро из Анаткасси«Нижнего конца». Имена. Юшка переводил.

Писарь слушал, держа перо над бумагой, и ничего не писал.

— В Москве решат, — сказал он.

— Что решат?

— Всё, — сказал писарь. — Это дело не наше. Это дело государево. Государь решит, куда писать.

— А здесь они есть?

— Кто?

— Девятеро.

Писарь посмотрел на Юшку, как будто Юшка сказал глупость.

— Откуда я знаю, — сказал он. — Может, есть. Может, нет. Бумаги на них нет.

Второй писарь, в углу, старый, с белой бородой, с красными веками, поднял голову и прищурился.

— Той зимой, — сказал старый. — Той зимой, после Никольщины, пригоняли черемисский полон. Много. С устья Свияги, да.

Юшка перевёл. Ахплат шагнул к старому.

— Куда?

— По монастырям раздавали, — сказал старый. — Которых по служилым людям. Которых на Москву погнали. Их тут долго не держали. Кормить нечем было. — Он потёр глаза кулаком. — Бумаги на них тут нет. Не писали их тут. Ищи в Москве бумагу. Тут бумаги нет.

— А где в Москве?

Старый пожал плечами и опустил голову к листу.

Ахплат постоял. Потом достал из-за пазухи тряпицу, развернул её и показал старому ложку с конской головой на черенке.

— Это его, — сказал он. — Одного из девяти. Тойпулата. Может, видели.

Юшка перевёл. Старый поднял голову, посмотрел на ложку, поднеся её к самому лицу.

— Ложка, — сказал он. — Мало ли ложек.

Он опять опустил голову.

Ахплат завернул ложку в тряпицу и убрал за пазуху.

* * *

На берегу, у воды, Истома учил Анчика стрелять.

Ахплат пришёл туда вечером, после избы, и сел на перевёрнутую лодку. Истома стоял на песке, долговязый, и держал пищаль — длинную, тяжёлую, с ложем тёмного дерева и с железным стволом, — а Анчик стоял рядом и смотрел. Вокруг сидели стрельцы, человек шесть, и сивобородый с больной ногой среди них, и смотрели тоже. Им было весело.

Истома показывал. Он говорил по-русски, медленно, и показывал руками, и Анчик кивал.

Сначала — порох. Истома снял с перевязи на груди деревянный колпачок — у него их там висело много, в ряд, на ремне, — открыл и высыпал в ствол. Потом — пыж, из пакли, и шомполом вниз, в ствол, до упора, два раза. Потом — пуля, круглая, свинцовая, из сумки. Тоже шомполом. Потом — ещё немного пороха, мелкого, на полку у ствола, сбоку, и закрыть полку крышкой. Потом — фитиль. Фитиль тлел у него на руке, намотанный, и конец его Истома вставил в железную загогулину сбоку ложа и подул на него, и конец покраснел.

Он отдал пищаль Анчику.

Анчик взял. Пищаль была тяжелее, чем он думал — Ахплат это видел, — и ствол сразу пошёл вниз, и Анчик поднял его. Истома поставил его боком, подпёр ложе ему в плечо, повернул его голову щекой к ложу, показал на дерево на том берегу затона — старую иву, — и отступил.

— Жми, — сказал Истома. Это слово Ахплат понял по руке.

Анчик нажал.

Сначала зашипело на полке. Потом ударило.

Анчика отбросило. Он сел на песок, а пищаль у него в руках задралась стволом в небо, и над ним встал белый дым, и в дыму он сидел и смотрел перед собой, и лицо у него было такое, как будто его ударили ладонью по уху.

Стрельцы захохотали.

Хохотали все: и сивобородый, и Истома, и те, что сидели дальше, — хохотали, хлопая себя по коленям, и один упал на спину. Ива на том берегу стояла, как стояла. Куда ушла пуля, не видел никто.

Анчик сидел в дыму и мотал головой. Потом посмотрел на пищаль у себя в руках. Потом на иву. Потом на стрельцов.

И засмеялся тоже.

Он смеялся, сидя на песке, с пищалью в руках, и сажа была у него на щеке, и он смеялся так же, как хохотали стрельцы, и сивобородый хлопнул его по спине, и он чуть не упал снова. Истома наклонился, взял у него пищаль и что-то сказал, и стрельцы засмеялись ещё сильнее.

— Он говорит, — сказал Юшка, который тоже подошёл, — первый раз всех так. Кто не сел, тот не стрелял. — Он подумал. — А ещё он говорит, иве повезло.

Ахплат сидел на лодке и смотрел на сына. Сын смеялся. Он смеялся первый раз с того дня, как они вернулись с поля.

* * *

На торгу было всё.

Соль, железо, холст, сукно, сапоги, сёдла, ножи, горшки, мёд, рыба, воск, пряники. Лавки стояли в ряд, и в каждой кричали, и цены кричали в московских деньгах, и Ахплат ходил вдоль лавок и слушал цены и пересчитывал их на мёд.

Он хотел купить соли. Своей было ещё на неделю, а до Москвы — две. Он подошёл к лавке и спросил. Ему сказали. Он пересчитал на мёд. Выходило — полбочонка за мешок, если бы брали мёдом. Мёдом не брали.

Денег у него не было.

У него было серебро — одна монета, гнутая, — но она лежала в ящике у Третьяка, в городе на Сӗве, за строку. Больше не было ничего. Мёд был на поминки, куницы на поминки, кони на поминки. Сам он в Москву ехал пустой.

Он стоял у лавки. Лавочник посмотрел на него, понял и отвернулся к другому.

Янтуду подошёл сзади. Он ничего не спросил. Он достал из калиты несколько монет — мелких, серебряных, с конём и с копьём, — отсчитал на ладони и протянул.

— Бери, — сказал Янтуду.

— Не надо.

— Надо, — сказал Янтуду. — Соль надо. До Москвы две недели.

Ахплат смотрел на монеты у него на ладони. Монеты были маленькие, тонкие, неровные, меньше ногтя. Шесть.

— Отдам, — сказал Ахплат.

— Отдашь мёдом, — сказал Янтуду. — Осенью. Один бочонок, липовый. Не гречишный — липовый.

— Липового нет у меня.

— У Анаткасси есть, — сказал Янтуду. — Я знаю.

Ахплат взял монеты. Он сосчитал их ещё раз у себя на ладони. Шесть. Он купил соли, и ему дали сдачи — одну монету, ещё меньше, — и он вернул её Янтуду, и Янтуду взял.

— Пять, — сказал Ахплат. — Я должен тебе пять.

— Бочонок, — сказал Янтуду. — Я тебе не деньги давал. Я тебе бочонок давал.

* * *

Ночью Ахплат лежал под телегой.

Обоз спал. У костров стрельцы сидели в караул, и был слышен их разговор, негромкий. Где-то ржал конь. Внизу, под горой, шла Атӑл, и её не было слышно, но Ахплат знал, что она там.

Анчик спал рядом. Он заснул сразу, как лёг, — после пищали у него звенело в ушах, и он сказал, что так даже лучше спать, не слышно ничего. Ильмук и анаткассинские спали у колёс.

Ахплат не спал.

Он лежал на спине и смотрел в днище телеги, в тёмные доски, и считал. Сначала он посчитал монеты: должен пять, или бочонок липовый. Потом посчитал мёд: девять. Потом соль: на две недели, если никто не будет брать лишнего. Потом дни до Москвы: две недели, если по Юшке, и три, если по дождю.

Потом, когда кончилось всё, что можно было считать, он стал называть девятерых.

Он называл их шёпотом, по порядку дворов, как их назвали у ворот в Анаткасси: от верхнего конца, где Сэпит, к нижнему, у брода. Сэпит. Тойпулат. Янтуш. Ахтупай. Ильмаш. Айтуган. Энтимер. Тимкке. Сентти.

Он называл имя и видел двор. Сэпитов — с кривым колодезным журавлём. Тойпулатов — где отец в прожжённой шапке. Янтушев — где осталась одна старуха. Ахтупаев. Ильмашев. Айтуганов — через дорогу от Урги.

На Урге он остановился. Урга не был из девяти. Урга был свой, отдельный.

Он начал сначала.

Сэпит. Тойпулат. Янтуш.

Бумаги на них нет. В Москве решат. По монастырям раздавали. Мало ли ложек.

Ахтупай. Ильмаш. Айтуган. Энтимер. Тимкке. Сентти.

Девять.

Он повернулся на бок, лицом к колесу, и положил руку на грудь, туда, где под рубахой лежала тряпица с ложкой. Там, где раньше лежала монета. Ложка была деревянная и лёгкая, и её почти не было слышно.

— Девять, — сказал он шёпотом, для себя.

Анчик во сне повернулся и что-то пробормотал по-русски.