Сувар. Повесть о том, откуда пошел народ чувашский

Атнер

Атнер

Пролог. Пироги для тех, кого поминаем

рамка: бабушка с внуками

Нина Васильевна. Октябрь, наши дни

Тесто я ставлю с вечера, под полотенце, и ночью два раза встаю на него посмотреть. Мать так делала, и бабушка, и я не знаю, кто это придумал первым, но если не встать — оно обижается и садится. Так что к утру у меня ноги гудят, а тесто стоит как надо, пышное, и пахнет на всю избу.

Садитесь, садитесь. Коля, положи телефон, никуда он не убежит. Лиза, учебник убери со стола, я сюда противень ставлю. Потом дочитаешь.

Пироги с капустой — ешьте, пока тёплые. С мясом — вон те, с защипом. Эти не трогай. Эти на стол, для тех, кого поминаем.

— Их же всё равно никто не ест, — говорит Коля.

— Они и не для еды.

— А для чего?

— Для того. Садись.

Он садится и смотрит на тарелку, как будто оттуда сейчас кто-нибудь возьмёт. Никто не возьмёт. Вечером я их отнесу курам, а тарелку помою, и так каждый год. Бабушка говорила: мёртвым не пирог нужен, им нужно, чтобы про них вспомнили, когда тесто ставили. Пирог — это чтоб мы не забыли, что вспомнили.

Октябрь у нас месяц такой. По-старому он юпа уйӑхӗ«месяц столба». Раньше в октябре на могилах ставили столбы — мужику дубовый, бабе липовый, — и поминали всей деревней, с пивом, с песнями, шумно. Сейчас на кладбище памятники железные, со звёздочкой, с крестом, кто как. А пироги остались. Пироги всегда остаются, их проще нести.

* * *

По паспорту я Нина Васильевна. А бабушка звала меня Эрнепи.

— Это как Нина по-чувашски? — спрашивает Лиза. Ей пятнадцать, она всё спрашивает так, будто я на экзамене.

— Нет. Это никак по-русски. Это имя.

Так звали самую первую мать в нашем роду, про которую ещё помнили. Бабушка говорила: имя не пропадает, пока его кто-нибудь носит. Вот я и ношу. В школе меня так не звали, в сельсовете тоже, и на работе на ферме — Нина Васильевна, Нина Васильевна, — а дома бабушка звала только так. Она вообще никого не звала по паспорту. Деда вашего звала по деду, соседку — по двору. «Чей ты и откуда» — это она у любого нового человека спрашивала, даже у фельдшера. Фельдшер молодой был, из города, растерялся, сказал номер больницы. Бабушка потом смеялась до вечера.

Коля, ты опять телефон взял.

— Я время смотрю.

— Время у меня на стене. Вон, с кукушкой. Кукушка, правда, не кукует с девяносто восьмого года, но время показывает.

* * *

Видели, когда в район ездили, за лесом, справа, земля горбом? Длинно так, а по верху берёзы? Это валы Таяпы. Там в старину город стоял, крепость. Историки приезжали, копали, в учебнике у Лизы, может, и про это есть — я не смотрела.

Раньше наши жили там, в Таяпе. Не на валах, а рядом, в деревне. Бабушкина бабушка оттуда. Потом переехали сюда — почему, не знаю, не спрашивайте. Двор тот давно чужой, и чей он теперь — тоже не знаю. А место наше. Когда мимо едешь, у меня всегда шея сама поворачивается. Дед ваш ругался: смотри на дорогу, говорит, мать, а не на горы.

Меня бабушка туда водила один раз, пешком, мне лет девять было. Шли полдня. Я думала, там что-то есть — ну, стены, ворота, как в кино. А там трава и коровы пасутся. Бабушка встала наверху, постояла, ничего не сказала, достала из платка яйцо варёное, облупила, половину мне дала, половину сама съела. Скорлупу в траву положила. И пошли обратно. Я всю дорогу ныла, что ноги болят. А теперь думаю: надо было спросить, зачем скорлупу.

— А мы откуда? — спрашивает Коля. — Ну, вообще.

Вот. Вот об этом я и хотела.

Я расскажу, откуда мы. Мне рассказывала бабушка, ей — её бабушка, а той — ещё кто-то, и так далеко назад, что я уже не знаю, где там правда, а где песня. Бабушка говорила так, а тётя Марья, царство ей небесное, — по-другому. Они из-за этого, бывало, по неделе не разговаривали. У тёти Марьи всё было длиннее и страшнее, и люди у неё были выше ростом. А у бабушки — короче, и люди маленькие, и все голодные. Я бабушке больше верю. Но я и тётю Марью буду говорить, где помню, чтобы честно.

Песни у нас хорошие. Только в песнях все высокие и никто не боится. А они боялись.

* * *

Рассказывала бабушка зимой. Летом какие рассказы — летом огород, сено, корова. А зимой вечер длинный, свет тогда давали до десяти, и мы сидели на печи, а бабушка внизу щипала перо на подушки. Гусиное. Перо летает, в носу щекотно, лампа гудит, а она щиплет и говорит. Пух в одну корзину, перо в другую, и так весь вечер. Я до сих пор, как пух увижу, так у меня в голове сразу: «Был в нашем роду человек…»

Она не с начала рассказывала, а откуда вспомнится. Один вечер про коня, другой про паромщика, третий про какую-то старуху, которая всех считала. А я потом лежала и складывала, что за чем. Складывала-складывала, лет до тридцати складывала. Может, и не так сложила. Вы меня поправьте потом, когда своим детям будете рассказывать.

— Я не буду, — говорит Коля.

— Будешь. Куда ты денешься.

Лиза листает учебник, она всё-таки не убрала его, положила на колени под стол.

— Вот, — говорит. — «Население Волжской Булгарии составляли булгары, сувары, барсилы…» Сувары. Это кто?

— Это мы.

— В смысле — мы?

— В прямом. Раньше так себя звали. Бабушка говорила: мы тогда были не чуваши, а сувары. А чуваши мы потом стали, когда ушли.

— Откуда ушли?

— Вот про это и рассказ. Дай доскажу, а потом спрашивай.

Лиза подчёркивает слово карандашом. В учебнике. Я ей не говорю, что нельзя, учебник библиотечный. Пусть подчёркивает. Может, хоть кто-нибудь после неё прочтёт и спросит у своей бабушки.

* * *

Был в нашем роду человек, Атнер.

— Это твой дед? — спрашивает Коля.

— Какой дед. Сколько раз «пра» перед «дед» — не сосчитаю, пальцев не хватит.

— Возьми мои.

Он протягивает руки через стол, прямо над пирогами. Я беру его руки, и мы считаем вместе: пра, пра, пра. На седьмом Коля начинает смеяться, на десятом я сбиваюсь.

— И твоих не хватит. И Лизиных. Ешь, Коля.

Говорят, у него было золотое лицо. Бабушка смеялась: не лицо это, а маска такая, железная, позолоченная, — а люди запомнили «золотое лицо», потому что так красивее. По-чувашски — Ылтӑн Пит«Золотое лицо». Его так при дворе прозвали, при эмире. Бабушка говорила — в насмешку прозвали, а он носил, как будто так и надо. Тётя Марья говорила — никакой насмешки, за храбрость дали. Я думаю, бабушка права. За храбрость дают не маску, за храбрость дают коня.

— А зачем ему маска? — спрашивает Лиза.

— Воевал он. В железе тогда воевали.

— В учебнике на картинке у них шлемы. Без масок.

— Значит, в учебнике другой человек нарисован.

Лиза фыркает и открывает учебник обратно. Пусть открывает. Я её не за столом учу, а за жизнь.

Это было, когда с востока пришли в первый раз. Про Булгар вам в школе расскажут, там в учебнике есть. Карта со стрелочками. Стрелочки — это они шли, одни красные, другие синие.

— Там и про тысяча двести тридцать шестой год есть, — говорит Лиза. — Что Булгар сожгли.

— Есть. Это потом было. Это другой раз.

— А первый раз когда?

— Раньше. Бабушка говорила: за тринадцать лет до того. Она это число всегда говорила, «тринадцать», а больше никаких чисел не говорила, ни одного года. Я уж потом, когда взрослая стала, в библиотеке посчитала.

А про нас в учебнике нет. Про нас есть только я.

* * *

Подожди, у меня там противень.

Вторые пироги подрумянились сверху, а снизу бледные. Это у меня печь такая, газовая, ей сто лет в обед, она сверху жарит, а снизу думает. Бабушкина была русская печь, та пекла ровно, но её разобрали, когда газ провели. Я тогда плакала, а мне было уже сорок лет.

Коля, эти горячие, не хватай. Подуй.

— А тогда тоже с капустой пекли? — спрашивает он с полным ртом. — Ну, при Атнере.

— Не знаю. Бабушка говорила — с пӑри«полбой». Крупа такая. Ещё с репой. С мясом, если было.

— С картошкой.

— Картошки тогда не было.

Коля перестаёт жевать.

— Как не было?

— Так. Не было, и всё. Её потом привезли, из Америки.

— А что тогда ели?

— Репу, говорю. Кашу. Хлеб.

Он смотрит на пирог у себя в руке, как будто пирог тоже сейчас окажется не отсюда. Лиза говорит: «Коля, это в пятом классе проходят». Коля говорит, что он в четвёртом. Я говорю: вот и хорошо, значит, узнал заранее.

Я сама в детстве пробовала с полбой, бабушка один раз пекла, специально, на поминки. Невкусно. Сухо и жуётся долго. Бабушка сказала: зато по-старому, им там приятно. Я спросила — кому им? Она показала на тарелку.

Про Атнера бабушка всегда начинала одинаково. Не с войны. Она говорила: у него мать была. Эрнепи. Жила в деревне на нашей стороне Волги, а сын служил за Волгой, в городе, у эмира, и приезжал к ней редко. И когда приезжал — она первым делом смотрела не на сына, а на коня. Потный ли конь. Бабушка это место любила и всегда показывала руками, как мать берёт коня за повод, а на сына не смотрит. А мне было лет семь, и я обижалась за Атнера.

— А конь у него какой был? — Коля коней любит, у нас в деревне их уже не держат, так он у ветеринара на кобылу ходит смотреть.

— Кӑвак его звали. Кӑвак«Сивый». А сам был гнедой.

— Почему тогда Сивый?

— Вот и бабушка так спрашивала, когда маленькая была. А ей говорили: потому что первый был сивый. А этот — третий. Имя-то осталось.

Коля долго думает с пирогом во рту.

— Как у нас кошки. Все Мурки.

— Как у нас кошки, — говорю я. — Точно.

* * *

Тётя Марья рассказывала, что Атнер был высокий и рыжий. А бабушка говорила — невысокий и чёрный, в мать, и лицо узкое. Они из-за этого не разговаривали одну зиму, всю, до Масленицы. На Масленице бабушка испекла блинов и понесла к тёте Марье, и та открыла дверь и сразу сказала: «Ладно, пусть чёрный». А бабушка сказала: «Нет, пусть рыжий, мне не жалко». И они сели есть блины и опять поругались, но уже про другое.

Лиза смеётся. Это хорошо. Она у меня редко смеётся, всё в телефоне, у неё там подруги, а подруги, я так понимаю, не смешные.

— Бабушка, а это правда было? Или сказка?

Я вытираю руки о фартук. Мне сразу надо ответить, а то она решит, что я вру.

— Было. Что было — было. А как было — я не знаю. Мне это рассказывали восемьсот лет подряд, только разные люди. Каждый что-то потерял, каждый что-то добавил. Где у меня Атнер боится — это, я думаю, правда. А где он никого не боится — это, я думаю, уже песня.

— А как ты отличаешь?

— А никак. Я рассказываю, как бабушка. А где она говорила «так в песне поётся» — я тоже так говорю.

— Это ненаучно, — говорит Лиза.

— Конечно, ненаучно. Это же не наука. Это наши.

* * *

За окном темнеет рано, октябрь. У соседей топят баню, дым стелется по огороду низко, к дождю. Тарелка на краю стола стоит, пироги на ней остыли и чуть присохли. Я поправляю на ней полотенце.

Бабушка перед этим всегда что-то шептала. Я не помню что. Я была маленькая и не слушала, а когда выросла и спросила — она уже плохо говорила. Сказала только: «Там вторая строка есть, я её не помню. Ну и не надо, так тоже можно». И засмеялась. А мне потом всю жизнь было обидно, что я не спросила раньше.

— Ну рассказывай, — говорит Коля. — Про войну. Он победил?

— Победил.

— А потом?

— А потом ушли.

— Почему? Если победил?

— Вот до этого и доживёшь, если телефон не возьмёшь. Будет тебе война. Не торопи.

Я сажусь напротив них, с краю, чтобы до духовки рукой достать. Сажусь и не знаю, с чего начать, хотя сто раз рассказывала — вашей матери рассказывала, и соседским, и в школе один раз, когда учительница попросила «про традиции». В школе я плохо рассказала. Там все смотрели, и я всё время говорила «как бы». А бабушка никогда не говорила «как бы». Она говорила: «было так».

Они ведь не сразу воевали. Они сначала жили. Лето было, июнь. У нас в июне раньше, после Троицы, была такая неделя, Ҫинҫе«неделя, когда землю не тревожат». Считалось, что земля в эти дни тяжёлая, на сносях, как баба перед родами. Нельзя пахать, нельзя копать, нельзя лес рубить, баню топить нельзя, бельё стирать нельзя. Даже босиком по земле не ходили, чтобы не толкнуть. Все ходили в белом и ничего не делали. Бабушка говорила: это единственная неделя в году, когда у деревни были чистые рубахи.

— Прикольно, — говорит Коля. — Неделя ничего не делать.

— Прикольно. Только не в тот год.

Он откладывает телефон. Сам, я ничего не говорила. Кладёт экраном вниз, рядом с тарелкой для тех, кого поминаем.

Летом того года земля была тяжёлая. Копать её было нельзя.

Часть I. Зов дубрав

Глава 1. Тяжёлая земля

Курак

Ҫинҫе у ямы

Атнер. Степь южнее Луки, 10–13 июня 1223 года

Трава на гребне была сухая сверху и сырая у корня, и к полудню рубаха на животе промокла насквозь. Атнер лежал, сдвинув личину на лоб. В ней не было видно вниз: прорези пробивали под чужие глаза, для человека, который сидит в седле и смотрит перед собой. Вниз приходилось смотреть своими. Личина лежала на лбу тяжело и тепло, нагретая солнцем, и позолота на переносице, протёртая до серого железа пятном в ноготь мизинца, пахла потом и старым войлоком, подложенным изнутри под скулы: личина была чужая, со шлема умершего десятника, и была ему велика.

Балка уходила к реке широким языком. По дну её шла дорога, у брода она сужалась между водой и склоном, а дальше, на той стороне, опять расходилась в степь. Над дорогой, далеко, на день конного пути, стояла пыль. Не поднималась, а стояла, низко, как стоит над стадом.

— Шесть повозок, — сказал Атнер.

Считал он вслух, ровно, как считают меры при ссыпке. Десятник Салих лежал рядом и повторял за ним одними губами.

— Девять верховых. Двое при пеших, в хвосте. Остальные впереди. Кони поены недавно, идут неторопко.

— Пеших сколько?

— Отсюда не сосчитать. Много. На одной верёвке.

Салих прищурился и тоже не сосчитал. Он был старше Атнера лет на восемь, служил ещё при его отце и умел молчать так, что это не было обидно. Сейчас он помолчал и сказал:

— Их девять. Нас четырнадцать.

— Это не много, — сказал Атнер. — Это ровно.

Он смотрел, как идёт пыль. Пешие задают шаг всему конвою, а пешие на верёвке ходят медленно. К броду они выйдут послезавтра к вечеру. Может, на третий день утром. Больше им здесь идти некуда: левее болото, правее склон, а верховые не станут гнать пленных через болото, если есть брод.

Атнер отвёл руку и вдавил палец в землю у самого края гребня. Земля подалась, прохладная, тёмная, и выпустила палец неохотно, с чавком.

Он обернулся назад, в лощину, где стоял отряд. У повозок обозные разбирали узлы, и один за другим вставали уже в белом. Старый Уйӑп натягивал через голову кӗпе«белую рубаху», путался в рукаве и ругался — отсюда не было слышно, но видно было, что ругается. Курак, старший обозный, стоял уже одетый и держал в руках свою серую рубаху, не зная, куда её деть, чтобы не на землю.

Сегодня начиналось Ҫинҫе«неделя, когда землю не тревожат».

— Земля тяжёлая, — сказал Атнер. — По обычаю сегодня копать нельзя.

Салих был булгарин из Болгара и про Ҫинҫе знал то, что знает городской человек про чужие праздники: что-то деревенское, в белом.

— А по приказу?

— А по приказу — надо к вечеру. — Атнер поднялся на колени, потом встал, стряхивая с живота траву. — Вот и живи между.

* * *

Приказ был устный. Его отдали в Болгаре, в сенях палаты наместника, вполголоса, и человек, который его отдавал, смотрел не на Атнера, а на дверь. Пройти по правому берегу вниз, до Луки и дальше, сколько получится. Посмотреть, кто ходит по степи. Самим не показываться. Если выйдет — привести языка.

Письменного приказа не было, потому что по письменному выходило, что отряд эмира ходит там, где ходить не положено. Столица хотела знать, что делается за Лукой, и не хотела, чтобы кто-нибудь знал, что она хочет это знать. Атнер это понимал и не обижался. В столице так было со многим.

Про тех, кто шёл с востока, в Болгаре говорили по-разному и всегда тихо. Купцы из Хорезма рассказывали, что Хорезма больше нет. Купцы с Кавказа — что те прошли горы, где конь не проходит. Половецкие торговцы кожами приезжали весной злые и ничего не рассказывали, только быстро продавали и уезжали. Кто они такие и сколько их, в Болгаре не знал никто. Знали, что они есть и что сейчас они где-то между Доном и Волгой.

Теперь их было девять верховых и шесть повозок, и Атнер знал про них больше, чем весь Болгар.

Отряд стоял в лощине у ручья: четырнадцать всадников, пятеро обозных, три повозки. Всадники были казённые, из авангарда, почти все булгары, двое кыпчаков на службе и один сувар из-под Сувара, который по-суварски говорил хуже Атнера. Обозных дали с правого берега в счёт подводной повинности, вместе с повозками и лошадьми. Все пятеро были сувары, все пятеро старше сорока, и все пятеро с утра стояли в белом.

Курак увидел Атнера, спускающегося по склону, и сразу пошёл навстречу, но не дошёл шагов пяти и остановился. Серую рубаху он так и держал в руке.

— Видел? — спросил Курак.

— Видел.

— Много?

— Ровно.

Курак кивнул, будто ему сказали то, что он и так знал. Он был из Хурӑнвар, из маминой деревни, через два двора от Ятманова, и помнил Атнера мальчишкой. Прошлой осенью, говорили, он копал Ятману могилу. Атнер про это не спрашивал. Курак не рассказывал.

— Лопаты где? — спросил Атнер.

— На второй повозке. — Курак помолчал. — Под рогожей.

— Достань.

— Достану.

Он не двинулся. Посмотрел на рубаху в своей руке, свернул её вчетверо и положил на колесо повозки, повыше.

* * *

Вечером Атнер обошёл балку пешком, с Салихом и одним из кыпчаков, и считал шаги. От брода вверх по дороге — сорок. Там, где склон подходил ближе всего, дорога шла шириной в четыре телеги. Если выкопать ямы в два ряда поперёк, а между рядами оставить проход в одного коня, про проход будут знать трое: он, Салих и Кӑвак. Если на склоне повалить сухостой и заложить его ветками, получится засека, за которой встанут лучники. Если на том конце балки, за ямами, поставить две старые повозки, развести днём огонь и бросить у огня пару котлов, то сверху это будет похоже на купцов, которые испугались и разбежались, не доварив.

— Девять ям, — сказал Атнер. — По яме на верхового.

— На каждого не хватит, — сказал Салих. — Кто-нибудь да обойдёт.

— Кто обойдёт — того на засеку.

Кыпчак, молодой, с рыжей бородкой, спросил на ломаном булгарском, почему копать завтра, а не сейчас, пока светло. Атнер сказал, что сейчас темнеет. Кыпчак посмотрел на небо, где было ещё светло, и больше не спрашивал.

Ночью Атнер лежал у повозки и слушал, как обозные разговаривают у ручья. Слов не было слышно. Был голос Уйӑпа, высокий, недовольный, и был голос Курака, который отвечал коротко и редко. Потом кто-то из них засмеялся, и они замолчали оба.

Атнер знал это слово раньше, чем слово «Болгар». Однажды мать не дала ему снять с плетня мокрую рубаху: нельзя, земля слушает, у неё сейчас дитя. Ему было лет шесть, мать тогда только привезла его в Хурӑнвар от городского мора. Рубаха так и провисела до вечера, и он ходил голый до пояса и всем говорил, что это из-за земли.

* * *

Яму начали на рассвете, пока трава была мокрая.

Обозные стояли с лопатами и не копали. Никто не сказал «нет» — командиру «нет» не говорят, — они просто смотрели на Атнера так, как смотрят на человека, который сейчас пнёт собаку. Курак поправил пояс и отвернулся к реке.

— Ҫинҫе, — сказал он реке.

Всадники стояли поодаль, у коновязи, и ждали, когда им тоже дадут лопаты. Им было всё равно. Им было жарко заранее.

Атнер знал. Он знал, какая сегодня неделя, и знал, что эти пятеро стариков с рассвета ни разу не ступили на землю босой ногой, хотя до ручья было двадцать шагов, а сапоги у них рваные.

Конвой будет здесь через два дня. Может, через три. Тот, кто идёт с востока, не ждёт, пока у земли кончится её неделя.

Атнер взял у Курака лопату, поставил остриё на дёрн и не нажал.

Потом снял шапку, и мужики за спиной перестали дышать — это было слышно.

— Ҫырлах, ҫӗр хаярӗ«Помилуй, грозная сила земли», — сказал он.

Дальше была вторая строка. Он помнил, что она есть, помнил даже, как мать на ней понижала голос, — а слов не помнил. Была трава, был запах реки и его собственная рука на черенке, большая и чужая. Он стоял и ждал, что строка придёт сама. Она не пришла.

Кто-то из всадников за спиной хмыкнул. Салих, не оборачиваясь, двинул локтем назад, и хмыканье кончилось.

Курак подождал вместе с Атнером. Потом достал из-за пазухи горбушку, отломил половину и положил на край дёрна, туда, где будет яма.

— Земля не писарь, — сказал он. — Ей и не целиком можно.

И первым нажал на лопату.

Ярмул потом говорил, что так нельзя и слова надо говорить до конца. Может, и нельзя. Но ямы в то лето стояли ровные, и ни одна не осыпалась.

За ним стали копать остальные. Уйӑп копал, закрыв глаза, будто так было не так слышно. Атнер надел шапку, отдал лопату Хурҫӑ, самому молодому из обозных, которому было лет сорок пять, и пошёл к коновязи.

Салих шёл рядом и молчал до самых коней. Потом спросил, глядя в сторону:

— Помогло?

— Не знаю.

— У нас перед делом говорят бисмиллях«во имя Аллаха». — Салих отвязал своего коня и подтянул подпругу. — Тоже не знаю, помогает ли. Мой отец говорил всегда. Умер от поноса, в постели. Значит, помогает, наверно.

Атнер не засмеялся, и Салих, кажется, на это и не рассчитывал.

— Молодой ваш хмыкнул, — сказал Атнер.

— Молодой, — согласился Салих. — Я ему потом объясню.

— Не надо.

— Надо. — Салих сел в седло. — Не про землю объясню. Про то, что при командире не хмыкают. Про землю я сам не знаю.

* * *

Два дня копали и молчали.

Дёрн резали квадратами, в две ладони, и складывали стопкой в тень, травой вниз, чтобы не пожух. Уйӑп поливал стопки из шапки, ходил к ручью в сапогах и обратно в сапогах, и каждый раз, ступая на тропу, смотрел себе под ноги так, будто там кто-то спит. Землю из ям не бросали где попало, а носили в мешках к реке и высыпали в воду, чтобы на дороге не осталось рыжего. Ямы делали по грудь, узкие у дна, и на дно ставили колья. Колья тесали всадники: обозных к топорам Атнер не звал, и они сами не шли.

Сухостой на склоне повалили к вечеру первого дня. Повалили — громко сказано: там было десятка два кривых вязов, которые давно умерли стоя, и хватало толкнуть. Молодой кыпчак толкнул один, и вяз лёг с таким треском, что все обернулись на Курака. Курак рубил хворост для засеки и не поднял головы.

— Это он сам упал, — сказал Курак. — Я видел.

Атнер ходил от ямы к яме с жердью, мерил глубину и считал. Девять ям в два ряда. Между рядами тропа, в ширину коня, ровно, без камня. Сорок кольев. Две повозки на той стороне, одна без колеса. Два котла, из них один дырявый. Он считал это утром, в полдень и вечером, и каждый раз выходило одно и то же, и каждый раз ему становилось на полчаса спокойнее.

Ямы закрывали плетёнкой из ивы. На плетёнку клали дёрн, стык к стыку, и Уйӑп, стоя на коленях, расправлял траву пальцами, стебель к стеблю, как расчёсывают ребёнку голову. Когда закрыли последнюю, отошли на склон и посмотрели. Дорога как дорога. Тропа между ямами не видна совсем.

— Хорошо лежит, — сказал Уйӑп. Первое, что он сказал за два дня.

— Лежит, — сказал Курак. — До осени.

Потом Атнер водил Кӑвака.

Кӑвак стоял у коновязи на расставленных ногах, мотал головой от мух и смотрел на всех без интереса. Был он гнедой, невысокий, широкий, с короткой шеей, на рыси тряский, как телега. Имя ему досталось от первого Кӑвака, дядькиного, который был сивый. Второго звали так же, а этого — потому что конюху было лень переучиваться.

— Отчего гнедого зовут Кӑвак«Сивый»? — спросил молодой кыпчак. Он всё спрашивал.

— Первый был сивый, — сказал Курак, не дожидаясь Атнера. — Этот третий. Имя переживёт всех, кого под него подведут.