Дюжина. Книга первая. Форма допуска

Перевод

Личное дело лежало на столе обложкой к Артёму, и обложка была старая.

Вот что он увидел раньше всего остального — раньше, чем Николаева за столом, раньше, чем бумаги веером, раньше, чем собственную фамилию в приказе. Папка была старая. Выцветший картон, разлохмаченные углы, тесёмки, завязанные и развязанные столько раз, что на сгибах они стали мягкими, как бельевая верёвка. Такими не бывают папки, заведённые на прошлой неделе.

— Садитесь, Савельев, — сказал Николаев. — Разговор у нас короткий, потому что оба всё понимают. Вы видели работу. Работа видела вас. Дальше два пути, оба честные. Первый: вы подписываете согласие на зашумление, мы уходим, через месяц вы твёрдо помните карантин по гепатиту и живёте дальше. Хороший путь, между прочим. Спокойный. Многие соглашаются.

«Многие соглашаются», — повторил про себя Артём. Этими же словами Николаев предлагал забвение Клюеву — стоя в дверях кухни, с сумкой в руке. И Артём ответил раньше, чем додумал мысль, — ответил, как отвечал Клюев, теми же словами, потому что других здесь, видимо, не было:

— Это моё. Не отдам.

— Второй путь, — сказал Николаев так, словно первого и не предлагал, и развернул папку веером к Артёму. — Читайте и подписывайте.

Бумаги были скучные, и в скучности их была вся жуть. Рапорт о переводе лейтенанта Савельева А. А. из органов внутренних дел — «в связи со служебной необходимостью». Приказ о зачислении в штат АО «Двенадцатое территориальное управление» на должность «инспектор режимных объектов». Договор о неразглашении — три листа, второй экземпляр на красной копирке, и красный лист сквозь белый просвечивал, как мясо сквозь марлю. Анкета допуска по форме три.

Артём читал всё подряд, по-милицейски, от реквизитов, — и на рапорте о переводе остановился.

В графе «основание» стояло: «рапорт вх. №214-с от 12.08.2011».

Он поднял глаза. Николаев смотрел в окно.

— Здесь опечатка, — сказал Артём. — Две тысячи одиннадцатый.

— Здесь нет опечатки, — сказал Николаев, не поворачиваясь. — Документы в этой конторе не ошибаются, вы уже могли заметить. Ошибаются люди, документы — никогда. Основание вашего перевода зарегистрировано двенадцатого августа две тысячи одиннадцатого года. Пятнадцать лет ваш перевод лежал и ждал, пока вы дорастёте до собственной подписи. Подписывайте, лейтенант. Или спрашивайте — только я на этот вопрос отвечать не уполномочен, а тот, кто уполномочен, с вами говорить пока не будет.

— Кто писал рапорт?

— Не уполномочен.

— Про меня? В тот день? С берега?

Николаев повернулся. Лицо у него было обычное, казённое, но голос — Артём услышал — на полтона живее положенного:

— Савельев. Я вам скажу одну вещь, не по инструкции, считайте — от себя. Вы сейчас думаете, что у вас забрали пятнадцать лет: что всё было решено тогда, а вы жили как дурак, не зная. Это неправильная арифметика. Правильная такая: пятнадцать лет вас не трогали. Дали доучиться, отслужить, поработать, побыть человеком. В этой системе, поверьте, это не норма. Это чья-то большая… — он поискал слово, и Артём вспомнил, как искали слова женщина на берегу и старший на корточках, — …расточительность. Кто-то очень дорого заплатил за то, чтобы вы пожили обычным. Подписывайте.

И Артём подписал — все листы по очереди, а красный лист последним. Ручка шла по красной копирке туго, с нажимом, как по коже, и подпись на нём вышла глубже, чем на белых: не чернила на бумаге, а борозда. Он готов был поклясться, что за секунду до того, как перо коснулось листа, щёлканье в сером кругляше под потолком пропустило один такт — как сердце.

— Поздравляю, инспектор, — сказал Николаев без всякого выражения. — Учебная часть — через десять дней, с понедельника; до того поработаете здесь, первую волну гасить всем. Сегодня медосмотр и первичная иммунизация, Вера ждёт в фургоне. Да, и сдайте табельное в район сами, по-человечески: вам с этими людьми ещё жить.

* * *

Медпункт в фургоне был настоящий — кушетка, шкаф со стеклом, холодильник с пломбой. Вера была в белом халате поверх свитера, и это выглядело так же неправильно, как её форменная куртка не по погоде: одежда на ней всегда сидела, как на человеке, которому важно другое.

— Раздеваться не надо, — сказала она. — Рукав закатай.

Она распечатала шприц, сняла с ампулы алюминиевую шапочку, и Артём прочитал на этикетке: «Препарат С-9, доза первичная». Жидкость внутри была бесцветная, чуть маслянистая, и на просвет в ней ходили медленные тени — как в воде над глубиной.

— Что он делает? — спросил Артём.

— Официально — «снижает резонансную уязвимость персонала», — Вера набрала препарат в шприц, подняла иглой вверх, выпустила воздух. — По-человечески: ты перестаёшь уметь жалеть. Не сразу. Первичная доза — это как первая сигарета, от неё только кружится. Потом курс, раз в квартал, всю службу. Год на третий замечаешь, что не помнишь, почему плакал на «Белом Биме». Год на пятый жена уходит, а ты понимаешь это по пустым вешалкам. Зато изделия тебя не слышат. Ты для них — жестянка. Пустая посуда. Очень удобно в поле.

Она говорила ровно, буднично, протирая ему предплечье спиртом, и от будничности этой было холоднее, чем от слов.

— Ты поэтому у Валентины чай пить перестала, — сказал Артём. Не спросил — понял.

Рука со шприцем остановилась.

— Я его не пью, препарат, — сказала Вера после паузы. — Читчику нельзя. Глухой читчик — это оксюморон, инспектор. Нас не прививают — нас берегут, у нас другие инструкции и другая статистика по срокам службы. — Она посмотрела ему в глаза, близко, и впервые он увидел, какого цвета у неё глаза: серые, с тёмным ободом, очень усталые. — А теперь слушай меня внимательно, потому что говорить это я не имею права, а не сказать не могу. Ты — читчик. Нераскрытый, самородный, с парным фоном — я таких не видела живьём никогда. Только в деле твоём этого нет. Тебя оформили полевым инспектором, а полевых прививают всех, скопом, одним приказом — конвейер. Бумага не знает, кто ты. Бумага знает должность. — Она повертела ампулу в пальцах. — И вот что мне не даёт покоя, Савельев: те, кто вёл тебя пятнадцать лет, не могли этого не понимать. Понимали — и пустили по конвейеру. Либо им всё равно, во что тебя переплавят. Либо они очень рассчитывали, что в нужном фургоне окажется кто-нибудь вроде меня. Если я сейчас введу тебе С-9, через пять лет ты будешь отличный полевой работник: спокойный, надёжный, глухой. И тот, кто тебя ждёт, — она сказала это без нажима, как медицинский факт, — перестанет тебя слышать. Насовсем. Дозвониться будет некуда.

В фургоне щёлкал кругляш — часто, дождём.

— А если не введёшь?

— А если не введу, — сказала Вера, — то в журнале иммунизации будет стоять отметка, что ввела. Потому что без отметки тебя не допустят, а с допуском и без прививки ты будешь ходить по полю голый, и слышать тебя будут все, и звать тебя будут все, и однажды позовут так, что не отвертишься. Это не подарок, Савельев. Это самая плохая сделка из всех возможных. Я обязана её тебе предложить, потому что вторая сторона сделки — не Управление. Вторая сторона — там. — Она не показала рукой куда. Показывать было не нужно. — Решай. Вслух не надо. Кулак.

Артём посмотрел на свой правый кулак — он был уже сжат, оказывается, давно.

— Разожмёшь — колю по-настоящему, — сказала Вера. — Держишь — я лью её в вату, пишу отметку и с этой минуты я твой соучастник до пенсии. Одной из нас двоих не будет — считай, что оба сели. Ну.

Кругляш щёлкал.

Артём держал кулак. Он держал его так, как держал пятнадцать лет, — молча, у ноги, не показывая никому; только теперь это впервые был не рефлекс, а подпись.

Вера кивнула. Спокойно, по-рабочему, как принимают доклад. Выдавила препарат в комок ваты — вата на секунду будто отяжелела, потемнела, как от воды, — и бросила её в железный лоток с надписью «Отходы кл. Б». Потом всё-таки кольнула Артёма пустой иглой — глубоко, больно.

— След должен быть, — объяснила она. — На тебя теперь будут смотреть внимательные люди. Пусть видят след.

* * *

Вечером Артём в последний раз запер опорный пункт — ключ ему утром вернули, вместе с новым удостоверением: сдавай, мол, хозяйство сам.

Постоял на крыльце. Посёлок лежал перед ним в ранних сумерках — две улицы, башня, комбинат за шлагбаумом, — и в окнах зажигался свет, обычный жёлтый свет, и где-то у клуба уже собиралась тихая очередь на фильм, которого нет. За крышами, невидимая отсюда, лежала в берегах вода и помнила.

Участка у него больше не было. Района не было, званий не было, той жизни, где самым страшным делом была кража аккумуляторов, — не было тоже.

Теперь у него был фонд.

* * *

[лист согласования к приказу о зачислении; собраны визы служб]

По кандидату САВЕЛЬЕВ А. А. (объект «ПАРНЫЙ», в разработке с 2011 г.):

Первая служба: не возражаем. Прогностическая ценность кандидата — см. закрытое приложение.

Вторая служба: не возражаем.

Третья служба: ходатайствуем. Оценка полевой пригодности — высокая (рапорты Н. от 12.08, 14.08).

Четвёртая служба: не возражаем при условии планового зашумления родственных связей по месту прежней службы.

Пятая служба: не возражаем. Первичная иммунизация проведена, отметка м/с В. в журнале, конт. №4411. Плановый контроль титра — через 90 суток.

Шестая служба: интереса не имеем.

Виза без номера службы, без даты, почерк на визе тот же, что на визе от 12.08.2011 (сличение прилагается): «Не возражаем. Мы никогда не возражали».

Пометка Инспекции, красным: «К сведению Коллегии: контрольный титр через 90 суток покажет ноль. Предлагаю уже сейчас решить, кого мы тогда будем спрашивать — медсестру или тех, кто пятнадцать лет готовил этого мальчика к работе, для которой прививка противопоказана».

* * *

Концерт

Гасить первую волну оказалось работой — в самом сером смысле слова: с графиком, с нормой выработки, с обеденным перерывом.

По утрам в опорном пункте — теперь он назывался «штаб карантинных мероприятий» — Николаев раздавал адреса. Лёгкие случаи шли пачками, по шесть-восемь в день. У лёгких изымали подпитку и проводили «беседу с разъяснением» — Артём, послушав две такие беседы, понял, что разъясняли в них ровно ничего: привитые сотрудники Первой службы садились напротив носителя и полчаса говорили с ним о погоде, о ценах, о поликлинике — ни разу не дав разговору свернуть туда, куда он рвался. Сожаление, которому не дали слова, тихло, как костёр, к которому перестали подносить сухое. К концу беседы человек скучнел, зевал — и переставал светиться. Изделие в нём засыпало обратно.

— И всё? — спросил Артём после первой такой беседы.

— Для слабых — всё, — сказал Николаев. — Этот голод лечится недокормом. Запишите, инспектор, вам на учебке пригодится: девяносто процентов нашей работы — это не подвиг. Это диета.

Свириденко пришёл сам. Встал в дверях штаба, мял кепку, потом поставил на стол ключи от «Явы» — аккуратно, как ставят рюмку на поминках.

— Заберите, — сказал он. — Я на ней даже не езжу уже. Я в гараже сижу и на неё смотрю. Вчера жена зашла — а я ей говорю: «Тань, погоди, не сейчас». Родной жене. Мотоциклу. — Он подвигал кепку по столу. — Заберите, пока я его не полюбил сильней всего остального.

«Яву» выкатили и увезли в фургоне. Свириденко смотрел вслед, и лицо у него было как у человека, который сдал в больницу запойного брата: правильно, необходимо — и никогда себе не простит.

Очередь у клуба Первая служба увела. Не разогнала — Артём успел усвоить, что такое не разгоняют, — а именно увела: в четверг афиша с нечитаемым названием сама собой обнаружилась на стене старой автостанции за посёлком, и вечером очередь стояла уже там, такая же тихая и терпеливая. Как это сделали, Артём не спрашивал. Он начинал понимать, что есть вопросы, ответы на которые выдаются только вместе с новой формой допуска.

А Люба с почты отказалась.

— Коса моя, — сказала она в дверях, не пуская. — Была моя и есть моя. Что ж вы за люди такие, что у бабы косу отнимаете? Идите, куда шли.

И её оставили. Николаев прикинул что-то по своим таблицам — «подпитка ноль-ноль-четыре, периферия, наблюдение раз в квартал» — и махнул рукой. Артём записал себе и это: система, которая забрала у Клюева жену, оставила Любе косу. Не по доброте. По арифметике. Доброта и арифметика здесь иногда давали один и тот же ответ, и в такие дни работать было можно.

Тяжёлый случай был один. И для него Первая служба придумала то, от чего Артём две ночи не спал.

* * *

Операция называлась «мероприятие культурного досуга», и уже по одному этому названию — самому скучному из всех возможных — Артём понял, что готовится что-то за гранью его новых представлений о норме.

Суть ему объяснила Вера, вечером, на крыльце.

— Ирму твою выписать нельзя, — сказала она. — То есть можно, но считай сам. У Валентины Сергеевны было одно сожаление на двоих с мужем, локальное, мы его изъяли с документами. А у Ирмы сожаление — это она сама и есть. Тридцать лет, каждый день, каждый урок: «могла — не стала». Оно в неё вросло, как дерево в забор. Начнём пилить забор — свалим дерево. После выписки она не «расстроится», Савельев. После выписки она ляжет и не встанет, у Первой службы прогноз — четыре месяца. Понимаешь?

— Понимаю. А что вместо?

— А вместо — ей дадут доиграть, — сказала Вера. — Целиком. Один раз. Концерт в клубе, афиша уже висит. Сожаление, которое высказано до конца, до дна, — гаснет само: ему больше нечего хотеть. Это называется «выпуск пара». Разрешение подписано на самом верху, потому что метод… — она усмехнулась без веселья, — метод не наш. Метод — с той стороны устава.

— Погоди. Вы же сами говорили: высказанное — топливо. Целый клуб народу, она играет, все слушают, все — как это у вас — в резонансе. Это же не выпуск пара. Это костёр посреди сеновала.

Вера посмотрела на него долго, и в сумерках ему показалось, что она улыбается.

— Быстро учишься, — сказала она. — Да. Поэтому в зале будем сидеть мы. К завтрашнему привезут ещё три фургона таких, как мы, из области — рассадка через два кресла на третье, гасить по площади. Наша работа завтра — слушать Шопена и не чувствовать ничего. А теперь сам: кто в этом зале будет единственным из наших — без прививки?

Артём молчал.

— Вот именно, — сказала Вера. — Поэтому ты завтра стоишь на улице. У входа. И что бы ни было — внутрь не заходишь.

* * *

Клуб набился полный — посёлок пришёл весь, от шлагбаума до дальних домов, и никто не спрашивал, почему учительнице музыки вдруг концерт: афиша висела, значит положено.

Артём стоял на крыльце, у двери, спиной к залу, лицом к темнеющей улице — как стоят в почётном карауле. Дверь за его спиной была двойная, обитая дерматином, и через оба слоя, через вату и клеёнку, музыка всё равно доставала до него — не звуком даже, а давлением, как достаёт через стену соседский праздник.

Она играла два часа. Артём не знал названий — что-то он слышал по телевизору, что-то не слышал никогда и никогда больше не услышит, потому что, он понимал, некоторые вещи она играла не из нот, а из тридцати лет школьных коридоров, и нот таких нет. Посёлок за дверью сидел не дыша. Один раз — Артём почувствовал это лопатками — весь зал разом сделал вдох и не сделал выдоха, и серый кругляш над дверью клуба защёлкал так, что Артём взялся за ручку двери.

Но выдох случился. Зал выдохнул, кругляш унялся, музыка пошла тише, ниже, к земле — и кончилась.

Аплодировали долго, по-деревенски, тяжёлыми ладонями. Потом посёлок расходился мимо Артёма, и он всматривался в лица: лица были заплаканные и лёгкие. С людей будто сняли по мешку. Их сожаления — маленькие, среднего размера, всякие — выговорились сегодня чужой музыкой, за два часа, задаром.

Ирму Яновну вывели с чёрного хода, под руки, — она не могла идти сама, но держалась прямо. У служебной машины она остановилась, посмотрела на свои руки — долго, при свете фонаря, ладонями вверх, как тогда. Потом сложила их — обыкновенно, по-старушечьи, у живота, — и села в машину сама.

Руки ушли с музыкой. Всё, что могло звучать, — прозвучало; изделию в ней больше нечего было хотеть. Прогноз Первой службы на дожитие сняли той же ночью.

Николаев стоял рядом с Артёмом на пустом крыльце и смотрел, как гаснут окна клуба.

— Запомните сегодняшнее, инспектор, — сказал он. — В подробностях запомните. Вы сейчас видели, как это работает: дать сбыться — и погасить на излёте. Красиво, гуманно, эффективно. Так вот, у этого метода есть имя, есть автор, автора расстреляли в тридцать седьмом, и всё, что вы сегодня чувствовали, — «ведь работает же, ведь по-людски же», — всё это уже думали до вас. Целыми отделами думали. Дважды в истории конторы эти отделы получали волю. Про первый раз вам расскажут на учебке. Про второй не расскажут — про второй у вас нет формы.

— А почему тогда сегодня — разрешили?

— Потому что доза, — сказал Николаев. — Одна старуха, один зал, один вечер, оцепление из сорока привитых. Яд в дозе — лекарство. Вопрос всегда один: кто держит ложку. — Он поднял воротник; с воды тянуло первой осенью. — Сегодня держали мы. Идите спать, Савельев. В понедельник — Кольцо.

* * *

[отчёт по мероприятию; выдержка; адресат — Первая служба]

…фон по кусту после мероприятия — 2,9 еж (до: 3,8). Расчётное гашение достигнуто. Носитель И. переведена в категорию «погашенные, наблюдение».

ОСОБОЕ МНЕНИЕ (аналитик 1-й службы, к листу не подшивать — подшито Инспекцией):

Баланс не сходится. Совокупное сожаление зала оценивалось в 6,2 еж-часа. Погашено (по датчикам) — 4,1. Разница — 2,1 еж-часа — не рассеялась. Спектральный след ведёт за пределы куста, в сторону акватории. Совмещение с данными по И-74 даёт совпадение 0,93.

Вывод, который я обязан записать, хотя предпочёл бы ошибиться: излишек стёк в воду. Изделие-74 приняло его. Оно принимает всё, что генерирует очаг, с первого дня вспышки — очаг работает на него, как зарядное устройство.