Вне времени войны

Глава 1.

Знак с неба

Такого даже на памяти старожилов не случалось: чтобы средь бела дня в деревенскую избу влетела шаровая молния. Арсений, пяти лет от роду, часто оставался дома один. В тот жаркий летний день он сидел у окна в ожидании, когда сестрёнка Иринка вернётся от подружки.

В небе засверкали молнии. Раскаты грома то стихали, то грохотали с такой силой, от которой в груди мальчика всё сжималось. Ветер усиливался, рама окна поскрипывала, а свинцовые тучи заслонили солнце. Арсений почувствовал, как страх пробежал по телу, и отодвинулся от окна.

В этот момент сильный порыв ветра опрокинул раму на стол. Через проём влетел оранжево-жёлтый диск, вспыхивая искрами и издавая гул встревоженного пчелиного роя. Арсений сжался в комок. Огненный шар неистово метался по избе, едва не касаясь его. Мальчик смотрел на него с восторгом и трепетом, как на чудо. Описав несколько петель, молния вылетела в окно. Преодолев страх, Арсений выглянул наружу: в конце участка вспыхнул стог сена, который тут же превратился в кучу серого пепла.

Вскоре вернулась сестрёнка, а следом и братья. Обычно Арсений первым бросался им навстречу, но теперь он сидел неподвижно, словно продолжал диалог с огненным чудом.

— Арсений, ты чего? Что-то случилось? — спросила Иринка, подходя к брату.

Он отрешённо посмотрел на сестру и промолчал. Убедившись, что ему ничего не угрожает, она оставила его в покое. А братья, увидев разбитое окно, стали вставлять его на место.

К вечеру тучи ушли, развеявшись, за горизонт и снова засияло солнце, не оставив от этого яркого события никакого следа, лишь Арсений остался под впечатлением и сидел у окна в задумчивости.

Старшие дети уже похрапывали на полатях, а он никак не мог заснуть и ютился рядом с мамой.

— Мама… а папа наш на войне? — шёпотом спросил он.

Мать кивнула: — Да, сынок… На войне. Ни писем от него, ни весточек.

— А расскажи, как вы с папой познакомились?

— Эх, сынок… это было ещё до войны. Я жила в селе Завражье, на медсестру училась. А папа жил в трёх верстах, в посёлке под названием «Квартал №60». Странное такое название — как связь между небом и землёй. Он туда после техникума приехал — всё снабжение на нём было. Ребята к нам часто на вечеринки приходили, и папа с ними.

Вдруг в глазах Анастасии Петровны заиграл озорной огонёк:

— В молодости я бедовая была! Как-то на Троицу устроили борьбу у сельского клуба, и я туда же. Вышел против меня белобрысый, глаза весёлые, улыбается: «Ты-то куда лезешь, малышка? Ведь зашибу!» А я взяла его и — раз! — уложила на лопатки. Может, поддался… Так мы и познакомились.

Рис. 1. Вышел против меня белобрысый, глаза весёлые, улыбается… А я взяла его…, и уложила на лопатки.

Может, поддался… Так мы и познакомились.

— Мам, мам, а где я родился? Здесь, где живём? — не унимался Арсений.

Глаза Анастасии Петровны увлажнились. Она сдержала чувства, смахнула слезу и крепче прижала сына к себе:

— Все уже спят, сынок. В другой раз расскажу. Пойдём и мы укладываться.

Дом погрузился в тишину. Анастасия Петровна долго не могла сомкнуть глаз, возвращаясь в мыслях к прошлому. Но вскоре уснула и она.

Глава 2.

Бумажные птицы

Шел 1947 год. Война отгремела салютами, мир залечивал раны. Но от мужа за последние два года так и не пришло ни весточки. Здесь, среди лесов, седых мхов и болотных ягод, время словно застыло. Тридцать шесть верст до райцентра превращали деревню в остров: добраться до «большой земли» можно было только на гужевой повозке, тракторе или вездеходе.

Связующей нитью с миром оставалась почта — маленькая комнатка в здании сельсовета. Раз в неделю туда доставляли почтовую поклажу, и в эти дни на почтальона ложилась почти сакральная ноша. Он нес в сумке не просто письма да газеты — целые судьбы.

В военные годы весточки казались бумажными птицами — аккуратными треугольниками из клетчатых листов. Но страшнее всего были прямоугольные казенные конверты с сургучными печатями: чаще всего они приносили горе, которое невозможно было пережить без слез.

Анастасия Петровна всеми силами гнала мысли о худшем, но сердце, в отличие от разума, обмануть было нельзя: оно болело, скулило по-собачьи, и слезы всё чаще вырывались наружу.

На дворе вовсю хозяйничала весна. В лужицах на первых проталинах отражались яркие, пшеничные лучи солнца, перемежаясь с сырым ветром. Арсений с тоской смотрел на улицу — в доме не было ни обуви, ни тёплой одежды, чтобы прикрыть его хрупкое тело.

Ласковое солнце так настойчиво заглядывало в избу, а освободившаяся от снега земля так манила, что мальчик не выдержал. Соблазн оказался сильнее запретов. Он накинул на плечи старую телогрейку и босиком выскочил на крыльцо. Забыв обо всём, Арсений резво прыгал по островкам ещё не высохшей травы, взвизгивая от накатившего пьянящего восторга.

Анастасия Петровна, выглянув в окно, похолодела: ценой этой мимолётной шалости могла стать тяжёлая простуда. В отчаянии она схватила вожжи и выбежала на улицу, пытаясь поймать разыгравшегося сына. Но юркий Арсений, словно лисёнок, ловко ускользал, принимая погоню за игру, где главным призом был восторг свободы.

Обессилев, мать вернулась в избу. Она бросила в угол уже ненужные вожжи и рухнула на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула. Анастасия Петровна беззвучно зарыдала, сдерживая нахлынувшее отчаяние. В этих слезах была вся тяжесть жизни, которую она несла на своих плечах с упорством, не свойственным женскому сердцу.

Веселье Арсения оборвалось мгновенно. Поняв, что натворил, он тенью проскользнул в дом, сбросил намокшую одежду и виновато прижался к матери. Два родных человека тихо плакали на скрипучей кровати, осознав свалившуюся на них долю. В это мгновение они казались самыми близкими друг другу на всей земле, израненной шрамами войны.

Арсений, прильнув ещё ближе, спросил:

— Мамочка, а помнишь, я спрашивал, где я родился? Расскажешь?

— Помню, сынок, — отозвалась мать и, помолчав, продолжила: — Я тебе рассказывала, как мы с папой познакомились?

Рис. 2. В отчаянии она схватила вожжи и выбежала на улицу, пытаясь поймать разыгравшегося сына.

Но юркий Арсений, словно лисёнок, ловко ускользал,

принимая погоню за игру…

Арсений кивнул.

— Через неделю папа приехал к нам в Завражье со сватами и увёз меня к себе в посёлок. Стали мы жить семьёй. Первым у нас появился Андрей, через два года — Ваня, через три — Иринка.

А ещё через три года, перед самой войной в сорок первом, родился и ты. Назвали тебя Арсением. Это значит — сильный, мужественный. Вот ты у нас такой и растёшь.

— Мам, мам, а дальше? Как всё было? — не терпелось Арсению.

Анастасия Петровна сникла, но продолжила:

— Дальше, сынок, было горько. Началась война, и отец ушёл на фронт. Провожали призывников всем посёлком, а мы его — всей семьёй. На прощание он обнял нас, тебя взял на руки, подбросил трижды над головой и вернул мне, как самое дорогое, самое ценное.

Арсений хотел спросить ещё что-то еще, но Анастасия Петровна спохватилась. Мать не имела права быть слабой перед сыном, который взрослел быстрее, чем шли его годы. Почти незаметно она смахнула слёзы углом выцветшего платка и крепко прижала мальчика к себе.

— Держись, маленький мой… — произнесла она, преодолевая дрожь. — Вот вернётся отец с войны, и всё у нас наладится. Перемелем все беды и заживём как в сказке, вот увидишь…

Она легонько подтолкнула сына к выходу, стараясь сменить горечь на деловитость:

— А ну, хватит сырость разводить. Пойдём, помогать будешь, дело есть.

Но сказка оборвалась, едва начавшись. Короткий, сухой стук в окно заставил её насторожиться.

— Петровна, открывай! Письмо тебе, — прозвучал негромкий голос.

В интонации Веры Сергеевны не было ни волнения, ни тревоги. За годы войны почтальон научилась гасить в себе лишние чувства, иначе сердце бы просто не выдержало. Она выполняла свою работу как тяжёлый ритуал: прийти, отдать, уйти.

Анастасия Петровна вышла на крыльцо. Тревога ещё не успела оформиться в ледяной ком, но пальцы уже мелко дрожали.

— Заходи, тётя Вера, — глухо позвала она.

Вера Сергеевна, женщина лет пятидесяти с лицом-маской, вошла в избу. Она вытянула из сумки конверт. Прямоугольный, казённый, пахнущий сургучом и штабными чернилами — он теперь лежал в руках хозяйки.

Анастасия Петровна не пыталась скрыть дрожь. Она рванула край бумаги и пробежала глазами строчки: «Уважаемая Анастасия Петровна… Ваш муж, Сосновский Иван Васильевич, в тяжёлых боях под Воронежем, проявив геройство и мужество… погиб…»

Слова расплывались, сливаясь в чёрные пятна. Спазм перехватил горло. Оцепенение длилось лишь миг, а затем суровая правда прорвалась наружу. Не чувствуя слёз, Анастасия Петровна вцепилась в свои волосы, которые ещё минуту назад были чёрные как смоль, а теперь подёрнулись инеем, становясь седыми, как утренний туман.

С нечеловеческим криком она выбежала из избы. На подламывающихся ногах она металась по двору, вскидывая руки к тому самому «большому небу», которое ещё утром обещало сказку. Её крик, похожий на рёв раненого зверя, летел над лесами и болотами, достигая самых дальних окраин деревни.

Дети стояли поодаль, прижавшись друг к другу — безмолвные, застывшие от ужаса, охватившего мать. Арсений не выдержал и первый ринулся к маме, а следом за ним присоединились остальные братья и Иринка.

Соседи сходились на этот плач, заботливо окружая вдову. Но такое горе невозможно было унять даже самыми искренними словами. В какой-то момент силы покинули Анастасию Петровну. Тело обмякло, голос сорвался на хрип, ноги подкосились. Женщины бережно подхватили её, ставшую почти невесомой, и повели в избу. Уложили на ту самую кровать, где совсем недавно они с Арсением мечтали о лучшей доле.

Дети тут же снова окружили её. Пристроившись на краешке, они ласково касались материнских рук. Окружённая этим живым кольцом, Анастасия Петровна погрузилась в забытьё. Сон — тяжёлый, но спасительный — окутал её; изредка она вздрагивала, словно отголоски боли всё ещё сотрясали её изнутри.

Мальчики замерли, боясь шелохнуться и нарушить этот хрупкий покой. Но Вселенная великодушна. Она всегда оставляет надежду на то, что завтра принесёт исцеление. Так и случилось.

Глава 3.

Председатель

Сон после тяжёлого потрясения не принёс отдыха. Он больше походил на глубокий обморок, чем на восстановление сил. Анастасия Петровна открыла глаза, когда первые лучи солнца, яркие и ослепляющие, бесцеремонно ворвались в избу.

Мимоходом взглянув в потускневшее зеркало, она не узнала себя. Из мутной глубины стекла смотрела чужая женщина с посеревшим от нужды и горя лицом, словно высеченным из камня. В каждой морщинке затаилась усталость человека, чей мир только что рухнул. Поднять четверых детей, обустроить дом, сохранить хоть каплю надежды — задача почти непосильная. Мысль эхом отозвалась в груди: впереди не просто жизнь, а битва за выживание. Дома в закромах шаром покати — надо идти в правление к председателю.

Ледяная вода из умывальника обожгла лицо, смывая остатки ночного оцепенения. Почувствовав прилив внутренней силы, она снова подняла взгляд на свое отражение. Теперь на неё смотрела совсем другая Анастасия Петровна: плечи расправились, в глазах вспыхнуло то пламя, которое не гаснет даже в беде.

— Я не сдамся, я выдержу, — прошептала она. Голос прозвучал твёрдо, без дрожи. — Ради деточек смогу всё!

Она быстро поправила платок, одёрнула одежду и с какой-то новой, ранее неведомой ей стремительностью вышла на крыльцо. Деревенский воздух был свеж, но Анастасия Петровна едва его замечала. На мгновение она остановилась, сверяя правильность принятого решения, а затем решительно зашагала по пыльной дороге к зданию правления колхоза «Новая заря».

Лицо председателя Гурьяна Ивановича было знакомо ей до мелочей. За маской руководителя скрывалось уязвлённое мужское самолюбие. Он не раз пытался подступиться к Анастасии Петровне, но каждый раз натыкался на стену неприступности. Эта тихая война длилась не один год: Гурьян Иванович мстил мелко и расчётливо, урезая трудодни или вовсе «забывая» их начислить. Жаловаться было некому — здесь его слово было законом.

— Ничего, посмотрим, кто кого! — пронеслось в голове у Анастасии Петровны.

Она не вошла — она влетела в кабинет, принося с собой запах утренней свежести и холодную решимость. На мгновение в глазах председателя мелькнуло замешательство: такой он её ещё не видел. Но он быстро взял себя в руки и нацепил привычную маску сочувствия.

— Здравствуй, Петровна. — произнес он. — Слышал о твоем горе. Искренне соболезную, правда… Присаживайся.

Он указал на жёсткий стул. Анастасия Петровна села, не сводя с него прямого, жгучего взгляда. Она уже набрала в грудь воздуха, готовясь высказать всё, что копилось месяцами, но председатель прервал её коротким жестом.

— Знаю, Настя, зачем пришла. Не в первый раз ведь… — он внезапно осёкся, заметив двусмысленность своих слов. Поправив воротник френча, добавил:

— Ты же знаешь моё отношение к тебе. Сейчас всё решим. Выпишу на первое время продовольствие, а там и новый урожай подоспеет.

Резкая отповедь уже висела на языке — годы терпения и гордость требовали выхода. Но перед глазами встали дети — их голодные, выжидающие взгляды. Ради них она заставила себя сдержаться. Анастасия Петровна лишь молча кивнула, принимая перемирие в этой затяжной войне.

Гурьян Иванович, нарочито церемонно, выписал накладную: два пуда овса, два пуда пшеницы и пуд гороха. В голодное время эти цифры весили больше золота; зерно означало жизнь.

Он поднялся со стула и протянул листок. В этом жесте сквозило привычное покровительство, которое он так любил демонстрировать.

— Подойдёшь к Игнату Петровичу, бригадиру. К вечеру всё привезут. Рад помочь в трудную минуту, — добавил он с улыбкой, словно делал одолжение.

— Благодарствую, Гурьян Иванович, — сухо ответила она, забирая бумагу.

Но внутри у нее всё бурлило: обида за прошлые притеснения и годы борьбы с его самодурством. Она не удержалась и, глядя ему прямо в глаза, добавила:

— Но ведь ты знаешь: всё это давно должно было быть у меня на дворе. И то, что колхоз за прошлые трудодни задолжал, — тоже. Это мой труд, Гурьян Иванович, мой пот. Да что с тобой говорить…

Лицо председателя исказилось, но он подавил гнев. В голосе прозвучала вынужденная сдержанность:

— Иди, Настя, иди. Соберём новый урожай — сочтёмся.

Выйдя из душного кабинета, Анастасия Петровна направилась к бригадиру. Игнат Петрович, молодой мужчина лет тридцати пяти, был полной противоположностью председателю. Весёлый, разбитной, он вернулся с фронта на втором году войны. Оставил там левую руку, но сохранил удивительную душевную щедрость.

Увидев Анастасию Петровну, он искренне улыбнулся — и у неё отлегло от сердца, а комок обиды растворился.

— Всё сделаем, Петровна, — мягко сказал он, изучив накладную. — Иди домой, не беспокойся. К вечеру телега будет у тебя на дворе, разгрузим и разложим всё, куда покажешь.

Ноги не слушались, мысли блуждали между пережитым унижением и грядущими заботами. Обидно было не за себя — за детей, которых приходилось кормить тем, что росло под ногами. Она думала о старшем, Андрее, который уже стал опорой. Он ловил в силки клестов, обрывал с лип почки для лепёшек, собирал живицу и берёзовый сок. Без него выжить было бы невозможно.

Собрав остатки сил, Анастасия Петровна подошла к дому уверенной походкой, без следа грусти на лице. Дети гурьбой окружили её. Все вместе они ввалились в избу, бережно уложили мать на кровать и укрыли поношенным байковым одеялом. Потом разбежались по делам, и только Арсений остался рядом, пока она не погрузилась в глубокий сон. И этот сон принесёт загадки, которые откроются ей не сразу.

Дети и родной дом были для Анастасии Петровны тем самым местом, где она могла расслабиться, черпая силы из самих стен. За ночь душа пришла в равновесие, успокоилась — и этого хватало на новый день, полный хлопот и бесконечного деревенского быта.

Глава 4.

Вещий сон

Арсений еще долго сидел у изголовья, с любовью наблюдая, как дыхание матери становилось ровным. На ее лице мелькала едва заметная улыбка. Это был знак: разум погрузился в глубокий сон, где реальность переплелась с видением.

Перед ней открылось широкое поле, залитое золотыми лучами солнца. Легкое ситцевое платье шелестело на ветру, обвивая стройную фигуру. Вдруг вдали показались дома; дети с сумками из грубой ткани спешили в школу. Среди них Анастасия увидела и своих: Андрея с Иринкой и маленького Арсения. Иван нехотя плелся следом, но руки его были пусты.

Видение изменилось. Дети растворились в пространстве. Перед взором возникли привычные очертания родного дома и единственная улица, тянущаяся через всю деревню. Вдалеке, словно в тумане, замаячила фигура мужчины. Стройный, высокий, — он был одет по-городскому. Проходя мимо ее избы, незнакомец всё время оглядывался на окна, а затем исчез так же незаметно, как и появился.

Очнувшись, Анастасия Петровна долго лежала с открытыми глазами, пытаясь осмыслить загадочный сон.

— Почему Андрей и Иришка шли с книжками, а Иван плелся налегке? — И кто этот мужчина, что возник из тумана, словно призрак?

Но размышления прервал тихий шорох. Арсений сидел у изголовья, никуда и не уходил. Осторожно, боясь потревожить её покой, он поглаживал мамины руки и, заглядывая в глаза, тихо спросил:

— Мама, мамочка, как ты?

Сердце Анастасии Петровны сжалось от нежности. Она прижала любимца к себе. И словно по команде, остальные дети, почувствовав мамину улыбку, тоже подбежали, окружив её теплыми объятиями. Эта ласка на мгновение вернула её из мира снов в суровую реальность.

Она обхватила их всех крепкими руками и тихо произнесла:

— Деточки мои, родные… Вы — моя жизнь, моя опора. Вместе мы всё преодолеем, и всё у нас будет хорошо.

Эти слова добавили ей сил. Дети — самые дорогие существа на свете — снова давали ей уверенность. Она почувствовала, что никакие беды не сломят её, пока сердце наполнено их теплом. Но Анастасия Петровна еще не знала: впереди ждет выбор, сделать который будет ой как непросто.

Глава 5. Несостоявшаяся любовь

В тот день привычная сонная тишина деревни была нарушена гулким шумом. Сквозь вязкое бездорожье, с глубокими колеями и канавами, словно медленно ползущий гигант, в деревню доставили железного исполина — локомотив сороковых годов. Два гусеничных трактора, спаренных в одну упряжку, протащили из райцентра это чудовище за двое суток. Машина, вся из клёпаного железа, с запахом остывшего пара и старой смазки, казалась живым монстром: в её громоздкой утробе сжигалась мелко наколотая древесная чурка, превращая механизм в ревущую печь на колёсах.

Чтобы оживить этого чудо-великана, из района прислали опытного машиниста, а председатель колхоза выделил ему трёх местных помощников. Через неделю гигант был готов к пробному запуску. На церемонию собралась вся деревня — от мала до велика. Воздух словно вибрировал от напряжения. Сначала послышалось натужное сопение, затем тяжёлый, гулкий рокот, который отражался от кромки леса и расходился по окрестностям. На этот зов, подобно набату, потянулись любопытные из соседних сёл.

И вот машинист натянул тросик клапана, гудок прозвучал так мощно, что у многих присутствующих подкосились ноги и они садились на корточки прямо на траву. Когда локомотив заглушили, после такого рева наступила почти мистическая тишина.

Председатель колхоза, поднявшись на небольшой пригорок, торжественно произнёс короткую речь:

— Дорогие односельчане, этот исполин — лишь начало механизации труда в нашем колхозе. Он будет работать во благо всех нас — крутить пилораму и давать продукцию на все окрестные деревни. Мы с вами будем жить лучше, и у нас всё ещё впереди!

Дружные аплодисменты прокатились по толпе, и люди постепенно начали расходиться, обсуждая чудо техники и робко выказывая удивление — уж больно громоздкая.

Анастасия Петровна шла домой с детьми, увлекая их за собой. Все они пытались разглядеть гиганта в деталях, задавали нескончаемые вопросы, но в общем шуме было трудно что-либо расслышать. Да и мама сама видела эту технику впервые, поэтому лишь с мягкой улыбкой слушала неуемные реплики сыновей и дочки.

И тут боковым зрением она заметила машиниста, который неотрывно смотрел на неё. Их взгляды пересеклись на долю секунды, и в голове у Анастасии Петровны мелькнула мысль — вот она, вторая часть того сна, который она уже стала забывать. Но задерживаться не стала. Легонько подтолкнув детей, она повернула к дому, всё ещё ощущая на себе чужой, едва уловимый интерес и лёгкое дрожание сердца, словно предчувствуя, что эта встреча лишь останется в памяти, но никогда не перерастёт в нечто настоящее.

Локомотив был запущен, но кто-то из местных должен был им управлять. Машинисту поручили подготовить двух человек из числа механизаторов колхоза и оставили в деревне на неопределённое время.

Дни текли своим чередом, но привычный ритм жизни Анастасии Петровны был нарушен состоянием неопределённости. Каждый вечер, когда сумерки окрашивали деревню в золотисто-багровый цвет заката, за её окном мелькала одна и та же фигура.

Присмотревшись, она узнала того самого машиниста, с которым встретилась взглядом во время пробного запуска локомотива. Он медленно прогуливался вдоль дороги, словно поджидал кого-то. Анастасия Петровна невольно усмехнулась про себя, вспомнив отголосок сна: «Надо же… всё в точности, как привиделось…» — прошептала она.

Приезжий был впечатляющим: стройная фигура, спокойная, уверенная походка, идеально сидящая на нём одежда — всё говорило о его внутренней силе и вызывало восхищение.

Но рядом с этим восхищением накатывала волна сомнения: четверо детей на руках, дом, хозяйство. Какому мужику нужна такая ноша? И всё же мысль о вещем сне уже глубоко пустила корни в её сердце.

Случай представился неожиданно. Анастасия Петровна возилась во дворе, когда услышала шаги за спиной. Негромкий голос в вечерней тишине прозвучал словно гром:

— Здравствуйте. Можно ли вас отвлечь на минутку?

— Здравствуйте. — Она замерла, стараясь справиться с волнением, и ответила чуть строже, чем хотела: — Спрашивайте, раз пришли. Вы у нас человек новый… Что же вас здесь могло заинтересовать?

— Меня зовут Олег Иванович, — мягко произнёс он. — Про паровоз вы и так всё знаете. Меня оставили здесь ещё на пару недель, чтобы подготовить смену. Время летит быстро, поэтому… позволите мне сразу перейти к делу?

Анастасия Петровна насторожилась, но, понимая, что тянуть нет смысла, сказала:

— Меня зовут Анастасия Петровна. И я — мать четверых детей. Раз есть у вас дело — выкладывайте как есть.

Олег Иванович едва заметно улыбнулся:

— Знаете, когда мы запускали локомотив, я сразу вас приметил. Вы другая. Нет, я не про красоту, хотя вы очень красивая… В вас чувствуется какая-то внутренняя сила, которая манит сильнее, чем внешняя привлекательность.