Смена кода: Кристаллизация
- -
- 100%
- +
— А ты случайно не умеешь… ну… светиться? Или ещё что-то волшебное делать? — спросила она вдруг со жгучим интересом.
Макси растерянно моргнула.
— Ну… вроде нет.
Марина ахнула, схватила её за руки:
— Тогда, дорогая, мы шьём тебе платье с подсветкой! Представь: ты входишь в зал, и платье мерцает, словно звёздное небо!
В этот момент Макси окончательно осознала: она стала живым холстом для неукротимой фантазии Марины. Её раздражение копилось, тихое и ядовитое. Все эти шёлковые намётки, бирюзовые и серебристые оттенки — они были для кого-то другого. Для хрупкой эльфийки из сказки Серёги. Но не для неё. Ей нужна была броня. Чёрная, серая, плотная. Без намёка на эту дурацкую, навязанную женственность.
На миг перед глазами мелькнула старая растянутая толстовка с облезлым принтом — та, что он носил до дыр, не думая ни секунды, просто хватал с кресла и натягивал. Тогда одеваться значило не выбирать вообще ничего. Теперь, кажется, придётся выбирать всё.
— Боже, да ты же куколка! — воскликнула Марина, закончив с мерками.
Макси застыла. В голове метались мысли, но ни одна не желала оформиться в слова.
— Я… э-э-э… — только и смогла выдавить она.
Но Марина была в своей стихии. Она присела на корточки, осматривая пристально Макси. Потом достала коробочку с образцами кожи.
— Давай подберём тон. Руку давай, — скомандовала она.
Макси покорно протянула руку. Её раздражала эта игра в «подбор палитры». Она не картина. Ей не нужен «лунный шёлк». Ей нужно что-то, во что можно провалиться, стать невидимкой.
— Холодный фарфор… Нет, слишком бледно… О, или вот этот — лунный шёлк! — вещала Марина.
В дверях возник Серёга с полупустым стаканом.
— Ну что, уже шьёте бальное платье для Золушки? — не удержался он.
Марина даже не обернулась.
— Заткнись, варвар. Я творю.
Макси поймала взгляд Серёги и беззвучно прошептала губами:
— Спаси меня…
Но было поздно. Марина торжествующе достала объёмный каталог.
— А теперь самое интересное — выбираем бельё!
Макси с тихим стоном закрыла лицо руками. Серёга подавился водой и закашлялся.
— Эй, осторожнее, — просипел он. — Не пугай её. Она как Эльза — чуть что, в истерику, и снегом всё засыплет.
Марина замерла, медленно приподняв бровь:
— Как… снегом?
Серёга широким жестом обвёл комнату:
— А вот так. Её тут накрыло. Потом почти час снег в окно выкидывали.
Марина медленно повернула голову к Макси. В её взгляде теперь читалось жадное любопытство. Она прищурилась, будто пыталась разглядеть невидимые нити магии.
Макси съёжилась под этим взглядом. Воздух вокруг неё стал прохладнее и плотнее.
— Волшебная она, — с ухмылкой добавил Серёга. — Снегом пуляется. И в самом прямом смысле.
Макси, чувствуя, что ситуация уходит в ненужное русло, резко подняла руку. Внутри всё кричало, требуя остановить этот маскарад.
— Стоп. Мне нужна одежда. Обычная. Без рюшей. И со штанами. Я в юбке никуда не выйду.
Марина нахмурилась, будто ей предложили нарядить фарфоровую куклу в мешковину.
— Но с такой фигурой?! Это же преступление — прятать себя под брюками!
Макси скрестила руки на груди, и в её голосе впервые зазвучала твёрдая, непреклонная нота:
— Штаны. Футболка. Толстовка. И точка.
Серёга, видя нарастающее напряжение, решился. Он подошёл к сестре, отвёл её в сторону и начал быстро, тихо шептать ей на ухо, кивая в сторону Макси.
Марина слушала, и её выражение лица менялось от недоверия к изумлению, а затем к понимающему, чуть озорному веселью. Она обернулась, её взгляд скользнул по серебристым волосам, хрупким плечам, испуганным глазам.
— Так ты… это… Максим? — спросила она, и в её голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с внезапной нежностью.
Макси съёжилась и медленно кивнула, отведя взгляд в сторону. Ожидала насмешки, отвращения, чего угодно. Но только не того, что произошло дальше.
Марина расхохоталась — заразительно, беззлобно.
— Ну, братец, ты превзошёл сам себя! Нашёл самого уникального «друга для косплея» в мире! — Она подошла к Макси, и её взгляд стал мягче, почти материнским. — Всё ясно. Ладно… Без кружев. Но, милая, даже для штанов нужно знать размер. И даже под толстовкой должно быть что-то… эмм… базовое. Давай без паники.
Что-то в тоне Марины дрогнуло. Не переделать — помочь встать. И в этом, сквозь раздражение и страх, Макси смутно ощутила крошечную, тёплую точку опоры. До принятия себя было ещё далеко. Но, может быть, здесь — в этой мелочи — начиналось шаткое перемирие с новой реальностью.
Марина, выдохнув, перешла в деловой режим. Фэнтезийный восторг улетучился, сменившись прагматичной заботой.
— Фигурка у тебя нестандартная — взрослое не всё подойдёт, подростковое будет жать… Придётся искать вещи свободного кроя или править. Чёрный, говоришь? Ладно, уговорила. Но хотя бы один цветной аксессуар! Шарф, что ли.
Макси обречённо кивнула:
— Только без юбок… Просто обычные джинсы…
Марина снова рассмеялась, но теперь уже без издёвки.
— Милашка, какие джинсы?! Тебе ВЕСЬ гардероб с нуля! Бюстгальтеры, трусы, футболки, кофты, куртки! — она ткнула пальцем в сияющие волосы Макси. — И косметику! И средства для волос! Или ты думаешь, такими локонами хозяйственным мылом управляться?!
Макси сникла. Она действительно не думала… вообще ни о чём из этого. Паника снова подползла к горлу. Целый чужой мир. С непонятными правилами. И миллионом необходимых мелочей, о которых она даже не подозревала.
Марина протянула руку, и её голос стал твёрдым, обнадёживающим:
— Всё, стоп. Истерику отменяем. Мы действуем по плану. Где твоя карточка?
Макси молча кивнула на шкаф. Марина моментально выудила карту, сделала несколько фото Макси на телефон для примерки и схватила за руку растерянного Серёгу:
— Поехали! У нас операция «Базовый гардероб»! Ты, — она обернулась к Макси на пороге, — не исчезай. И не замораживай квартиру. Мы скоро.
Дверь захлопнулась, отрезав бурю активности. Наступила звенящая, оглушительная тишина.
Макси осталась одна в пустой квартире, среди невысохших грязных разводов. Она медленно опустилась на диван. Наступившая тишина давила, но теперь в ней был отзвук только что отгремевшего вихря. Она подняла руку, разглядывая тонкие, чужие пальцы, потом медленно провела ладонью по серебристым волосам — мягким, живым.
«Господи… я даже не знаю, как девушки этим всем пользуются…»
Но в этот раз мысль прозвучала не только как стон отчаяния. За окном горели фонари, отражаясь в лужах. Она была одна — в теле, которое было незнакомо. В мире, который требовал от неё того, чего она не понимала.
Она встала и подошла к зеркалу в прихожей. Тусклое стекло отражало хрупкий, чужой силуэт. Она смотрела на него долго. И тогда, сквозь толщу страха и отрицания, случилось нечто едва уловимое: она не узнала это лицо, но впервые не отвела взгляд — и отражение перестало быть абсолютно чужим. До конца пути было ещё далеко.
И зеркало, тусклое и беспристрастное, теперь отражало не просто силуэт. Она начинала узнавать в нём себя.
Глава 6: Уборка
Макси сидела на краю дивана. Её глаза были тусклыми и отражали лишь внутренний хаос прошедшего дня.
— Кто я теперь?
Вопрос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Весь этот безумный день состоял из её метаний из стороны в сторону: шок, паника, буря, нашествие Марины. Ни минуты, чтобы остановиться, осмыслить. А теперь, оставшись в одиночестве, она наконец почувствовала всю тяжесть этого вопроса. Он давил, как гиря на груди.
Работа. Документы. Магазин. Люди. Снег. Всё.
Казалось, каждый новый аспект проблемы впивался в мозг острой льдинкой. Как зайти в метро? Куда деть эти дурацкие уши? А если чихну — и снова всё снегом засыплет?
По щеке скатилась слеза, потом другая. Она сидела и плакала от жалости к себе. И тогда её накрыло.
Запах.
Гнилостный, кислый, въедливый. Он висел в воздухе плотной, липкой пеленой. Пустые пачки чипсов, пролитое, засохшее пиво, гора нестиранного белья в углу… И собственная, вчерашняя футболка, валяющаяся на полу. Его футболка. От неё пахло отчаянием, потом и пивным перегаром — запахом прежней жизни, которая теперь казалась даже более чужой, чем это новое тело.
Макси резко встала, чуть не споткнувшись о мокрый ковёр. Тело отозвалось непривычной лёгкостью, почти невесомостью, от которой закружилась голова. Она оперлась о спинку дивана, чувствуя, как тонкие пальцы впиваются в обивку.
— Хватит, — её голос дрогнул, но в нём пробивалась хрупкая нить решимости. — Если уж я теперь… это. То хотя бы не буду свиньей. Иначе я сойду с ума от вони прямо здесь.
Она дёрнула шторы нараспашку и распахнула окно. Струя холодного осеннего воздуха, пахнущего дождём, асфальтом и далёким дымом костров, ворвалась в комнату, взметнув облако застоявшейся пыли. Контраст был ошеломляющим — чистота против гнили. Она вдохнула полной грудью, и лёгкие, казалось, впервые за долгое время наполнились жизнью.
Слёзы ещё текли, но теперь они смешивались не с жалостью к себе, а с яростным отвращением к этому бардаку. Макси дёрнула мусорный пакет, и пустые банки с грохотом полетели внутрь. Потом — смятые пачки, обёртки, какой-то старый, прилипший к полу носок… Каждое движение отдавалось в мышцах по-новому — точной, почти изящной работой сухожилий.
Она протёрла стол тряпкой, но кислый запах не исчез. Он висел, насмешливый и невидимый. Макси закрыла глаза, втянула воздух носом — и ощутила направление — холодную, сизую дымку, тянущуюся тонкой струйкой от дивана. Её новый нюх вырисовывал в пространстве чёткий, отвратительный маршрут, как тепловизор, показывающий источник заразы.
— Вот ты где…
Она заглянула под диван. И там, в царстве пыли и забытых крошек, лежали они. Носки. Насквозь пропитанные — потом, пивом и чем-то невыразимо тленным. Запах ударил в нос с такой силой, что у неё потемнело в глазах, скрутило желудок, а на языке выступил горький, металлический привкус. Это было куда больше, чем просто запах.
— Блиииин… — её голос сорвался на высокий, жалобный писк.
Она схватила их за самый край, как ядовитую тварь, и швырнула в пакет, мгновенно завязав его на тугой узел. Но общее зловоние не исчезло. Потому что это была её квартира. Её наследие. Её новая, вонючая реальность.
Макси сжала кулаки, ощущая, как по спине бегут мурашки от гнева и беспомощности. И тогда она заметила другое. Пыль на полке рассыпалась отдельными частичками, каждая из которых отбрасывала микроскопическую тень в свете уличного фонаря. Текстура старого дерева комода под её ладонью ощущалась испещрённой миллионом царапин и пор, каждая из которых рассказывала свою историю. Мир стал не ярче, а глубже. И невыносимо детализированным.
— Ладно… — голос дрогнул, но не сломался. — Значит, так. Сначала — уборка. Потом — душ. Потом…
Она бросила взгляд на зеркало в прихожей. В нём отражалась хрупкая девушка с красными от слёз глазами. Но в полумраке она разглядела больше, чем лицо: как влага на ресницах преломляет свет, рассыпаясь крошечными радужными бликами. Красиво и чудовищно одновременно.
— …потом разберёмся, кто в тебя вселился.
Прохладный ветерок гулял по комнате, понемногу вытесняя затхлость. Макси глубоко вдохнула, и впервые за день её грудь расширилась без боли. Уголки губ дрогнули в улыбке.
Было страшно. Было непонятно. Но в этом акте простого, физического очищения пространства таилась странная, первобытная правда. Убери грязь — станет легче дышать. Даже если дышишь ты в новом, чуждом теле.
Но потом её взгляд упал на кухню. И все намётки на облегчение испарились.
Холодильник. Тот самый. Даже прежний Максим, с его притуплённым обонянием, приближался к нему с опаской, как сапёр к мине. А теперь… Теперь её нос был сверхчувствительным детектором смерти. Она медленно подошла к белой громадине, как к спящему дракону. От него исходило слабое, неумолимое излучение холода и тлена.
— Нет, нет, нет… — прошептала она, касаясь холодной ручки. Металл под пальцами был ледяным, и холод проникал сквозь кожу прямо в кость. — Я и в прежней форме туда без душевной подготовки не лез. А сейчас…
Она представила, как откроет дверцу, и на неё обрушится Оно. Облако запредельного зловония, коктейль из испорченных продуктов, заплесневевшего сыра и того, что, возможно, уже эволюционировало в новую, враждебную форму жизни.
— Вдохну — и конец. Сразу.
Макси решительно бросила вызов кухонному аду. На столе — засохшие, многослойные пятна неясного происхождения. В раковине — гора посуды, на которой уже цвела новая, пузырящаяся цивилизация. А под столом… Лучше вообще не смотреть, что творилось под столом.
— Ладно. По частям.
Она дёрнула кран. Вода, смывая бурую плесень с кружки, хлынула чистейшим, хрустальным потоком. Макси замерла, вслушиваясь. Это была целая симфония — гул в трубах, плеск о фарфор, тихое бульканье в сливе. Она слышала всё.
— Сначала посуда. Потом стол. Потом… потом, может, этот линолеум просто сжечь.
Мыльная пена поднималась выше, пузырясь на поверхности древних тарелок. Она обволакивала её пальцы, щекотала нос своим чистым, химическим ароматом. Макси коротко чихнула — звонко, по-кошачьи. И в этот момент…
Бр-р-р-р-р!
Холодильник заурчал. Громко, протяжно, словно пробуждаясь ото сна. Звук был полон немого укора и скрытой угрозы. Он гудел и подрагивал разом, и эта дрожь отдавалась в её новых, чувствительных ушах тонким, неприятным звоном.
Макси медленно обернулась, не выпуская из рук пенную губку. Её взгляд встретился с белой, безликой дверцей.
— Не сегодня, — тихо, но твёрдо сказала она, и её голос в этой тишине прозвучал удивительно властно. — Сегодня я воюю только с тем, что не даёт дышать. Ты — на завтра.
Холодильник умолк, но в тишине будто повисло его обещание: «Завтра мы сведём счёты».
А Макси уже повернулась обратно к раковине. Пена была белой, вода — чистой, а запах моющего средства перебивал всё остальное. Это был маленький, но осязаемый островок порядка. И пока она скребла тарелку, счищая с неё наслоения прошлой жизни, впервые за этот день в ней что-то успокоилось. Руки двигались сами, находя правильный угол и давление. Тело, это новое, незнакомое тело, оказалось удивительно ловким в таких простых, повторяющихся движениях.
Ужас и истерика этого дня выгорели дотла, оставив после себя усталую, ровную ясность. Ответов по-прежнему не было — ни одного. Но сидеть и ждать, пока всё само рассосётся, значило тонуть в этом хаосе ещё глубже. Нужно было двигаться. Точкой опоры стало не размышление, а действие.
Чистая тарелка на сушилке. Выброшенный пакет с мусором. Свежий воздух, наполняющий комнату. Себя такой она ещё не приняла. Но она уже двигалась — а значит, пока не тонула.
Глава 7: Первая ночь
Макси захлопнула дверцу шкафчика, вытерла руки. Потом прошлась по комнатам, лёгкими и бесшумными шагами. Воздух, очищенный уборкой и напоенный свежестью из распахнутых окон, был прохладен и чист. Она медленно покружилась на месте, вдыхая полной грудью — и вдруг замерла. Нос сморщился.
— Что… это?
Лёгкий, но настойчивый запах витал вокруг неё, усиливаясь с каждым движением. Что-то среднее между мятой, влажной землёй и… шерстью? Чистой, но живой.
«Кошмар, — мысль ударила с отрезвляющей ясностью, — я же не мылась с момента превращения».
Короткие серебристые волосы у корней казались чуть тусклее. Кожа, несмотря на всю свою фарфоровую нежность, начинала излучать тонкий, но отчётливый, хоть и странный аромат. Будто лесная поляна после дождя, смешанная с чем-то глубоко личным.
Макси поднесла руку к носу — и дёрнулась назад, как от огня.
— Нет. Абсолютно не хочу знать, как пахнет немытая эльфийка.
Она резко развернулась и маршем направилась в ванную, по пути стягивая с себя футболку. Дверь захлопнулась за ней, будто пряча происходящее от всего мира. Через мгновение раздался шум воды, а из-под двери пополз лёгкий пар, понемногу растворяя в себе следы этого безумного дня.
Макси замерла перед запотевшим зеркалом. Отражение принадлежало незнакомке… и в то же время нет. В утончённых чертах, в огромных серо-голубых глазах она вдруг увидела призрачное эхо собственных детских фотографий. Тот же овал лица, тот же изгиб бровей, но пропущенный через какой-то невозможный фильтр красоты и миловидности. Это была она, и не она. Самое жуткое сочетание из всех возможных.
Она забралась в ванну. Пальцы дрожали, когда она потянулась к единственной бутылке — мужскому шампуню «3 в 1», суровому наследию прошлой жизни.
— Ну… поехали, — прошептала она мелодичным голосом, выдавливая шампунь на жёсткую капроновую мочалку.
Вода хлынула горячими струями, и она ахнула. Температура, которая раньше считалась комфортной, теперь обжигала новую, нежную кожу. Она старалась не опускать взгляда. Каждое движение мочалки отзывалось острой, почти болезненной чувствительностью. Особенно… там, где раньше ничего особенного не было.
Макси рефлекторно задержала дыхание, скользнув пальцами по плоскому животу, — и резко одёрнула руку, когда волна мурашек, тёплых и смущающих, покатилась ниже.
— Проклятье! — вырвалось у неё в потолок, и эхо в кафеле многократно усилило этот шёпот.
Мужской гель пах грубо, химически, но этот резкий, знакомый запах был хотя бы островком старой реальности. А потом — нечаянное, скользящее прикосновение ладони к груди.
— А-а-а!
Она швырнула мочалку, словно электрический провод. Тело отзывалось на каждое касание с такой интенсивностью, будто все нервные окончания вывели на поверхность. Это было невыносимо и… пугающе ново.
Она замерла под струёй воды, смотря на мыльный след, оставленный мочалкой на кафеле. В голове пульсировало: «Я не знаю, как прикасаться к себе».
— Ладно… — она стиснула зубы, немного успокоившись. — Просто быстро помыться и выйти.
Но когда она наконец завернулась в полотенце, её лицо пылало, дыхание сбилось, а в голове крутился один и тот же, безнадёжный вопрос: «Как же теперь со всем этим жить?»
Макси крепко закуталась в полотенце, словно в доспехи. Пар рассеялся, обнажив в зеркале покрасневшее, растерянное лицо. Тяжёлая усталость наконец накрыла её с головой. Глаза слипались, ноги подкашивались.
— Всё нормально… — бормотала она себе под нос, бредя в сторону спальни. — Просто реакция. Новые нервы… эндорфины… или что там ещё…
Она сделала шаг к кровати и остановилась.
«А если я усну… и проснусь снова в этом теле?»
Мысль заставила сглотнуть ком в горле. Но усталость была сильнее любого страха.
— Ладно… хотя бы прилягу.
Она рухнула на кровать, ожидая привычного, мгновенного погружения в сон — тяжёлого и без снов. Вместо этого её тело вздрогнуло, будто упало на колючки.
— Что за?! — она резко подскочила, словно её ударили током.
Простыня, которая привычно казалась мягкой, теперь ощущалась как грубая мешковина, усыпанная песчинками и хвоей! Каждый нерв на спине и бёдрах кричал — даже через полотенце ткань жгла кожу.
— Да как так-то?! — её голос сорвался на визгливую, беспомощную ноту.
Раньше он мог заснуть хоть на голом полу в походе. А теперь… Макси трясущимися руками сгребла простыню, сжала в кулаке — и почувствовала, как каждый шов, каждая микроскопическая неровность ткани впиваются в ладонь.
— Это… та самая гиперчувствительность?
А потом она, уже почти рефлекторно, понюхала простыню.
— О БОЖЕ.
Пахло. Им. Старым потом, затхлостью немытой, одинокой жизни. Она отшвырнула простыню, содрогаясь всем телом.
— Ну нет. Нет, нет, нет. Если я теперь должна спать в этом… этом теле, то хотя бы не на этом!
Она оглядела комнату диким, отчаянным взглядом.
«Выход. Нужен выход. Сначала — новая постель. А потом… потом, может, я наконец усну».
Макси рылась в шкафу, отбрасывая грубые джинсы и футболки, которые теперь казались ей наждачной бумагой. И вот — под стопкой забытых вещей — её пальцы наткнулись на что-то другое.
Бежевый плед с длинным, пушистым ворсом. Подарок от коллег, который годами валялся без дела. Раньше он был просто тряпкой. Сейчас…
— О… — её голос дрогнул, когда она провела ладонью по поверхности.
Мягкий. Невыразимо мягкий. Тёплый. Каждая ворсинка обволакивала пальцы, не царапая, не раздражая — так, как, должно быть, ощущается облако. Это была та самая нежность, которой так не хватало её новому, хрупкому телу.
Без лишних раздумий Макси развернула плед посреди комнаты, тщательно разглаживая его. Потом — медленно, в каком-то личном ритуале — начала сворачивать его в кокон. Маленький, отвоёванный у враждебного мира островок безопасности.
— Вот так…
Она подворачивала края, создавала углубление в центре с сосредоточенностью реставратора, собирающего по кусочкам что-то очень хрупкое.
— Тут будет голова. Тут — спина, — её движения были осторожными и благоговейными.
Она прижала ладони к пледу, вдыхая его едва уловимый запах — чистый, без химии, без прошлого. И впервые за этот бесконечный день что-то внутри неё — какая-то вечно напряжённая пружина — наконец, со скрипом, начала расслабляться.
— Ладно…
Макси осторожно, будто входя в холодную прорубь, опустилась в центр своего импровизированного убежища и закуталась в мягкие волны ворса. Тепло обняло её. Тишина убаюкала. Никаких колючих простыней, никакого грубого белья, никаких запахов чужой, неудачной жизни.
Она прикрыла глаза, чувствуя, как дыхание наконец выравнивается само собой, без усилий.
— Может быть… так… и получится.
А плед, словно понимая, обнял её чуть крепче.
Тени в комнате сгущались, превращаясь в мягкие, тёплые волны, которые медленно окутывали Макси. Дыхание становилось глубже, ровнее. Мысли, ещё недавно метавшиеся, теперь лениво перетекали одна в другую, теряя остроту.
«Новый нос… слишком чувствительный… а эти волосы… Завтра — холодильник… но сначала… А что, если это навсегда…»
Даже эта, самая страшная мысль, уже не могла пробиться сквозь барьер усталости и этого неожиданного, хрупкого уюта. Где-то за окном пролетела машина, и свет фар на мгновение золотой полосой скользнул по потолку. Но Макси уже не видела этого. Сознание погружалось глубже, в тёмные, тёплые воды, где не было ни страхов, ни вопросов, ни зеркал.
— Может быть… завтра…
Последняя связная мысль растаяла, как дымка. Где-то на самом дне сознания ещё тлели смутные образы — отражение в зеркале, резкий запах шампуня. Сон, настоящий, глубокий, милосердный, наконец взял своё. Так она и уснула — закутанная в плед, в своём коконе, с туманным, слабым чувством, что завтра, возможно, будет не так страшно.
Глава 8: Пробуждение
Утро. Дверной звонок прозвонил уже третий раз, заставив Макси вздрогнуть и повернуться. Она недовольно застонала, выпутавшись из мягкого кокона пледа. Короткие белые волосы торчали во все стороны, глаза слипались. Тело, отдохнувшее и непривычно лёгкое, протестовало против пробуждения. Она медленно поднялась, почесала бок и по привычке, не думая, пошлёпала к двери — в том, в чём проснулась.
— Да иду я, иду… Кто там? — голос звучал хрипло, с сонной, ещё мужской интонацией.
За дверью раздался знакомый бас:
— Это я, Серёга. С покупками от Марины.
Макси не задумываясь потянулась к ручке, широко зевнула и распахнула дверь.
— Заходи…
Но Серёга не вошёл. Он застыл на пороге, словно его ударили молотком. Челюсть буквально отвисла, глаза расширились до размера блюдец, а пакеты в руках замерли в неестественном положении, будто паря в воздухе.
— Что с тобой? — Макси нахмурилась. Мозг ещё не успел проснуться.