- -
- 100%
- +
Сова, до этого молча смотревший на свои пальцы, сжимавшие гриф общего «Урала», поднял голову. Лицо было бледным под выцветшей тканью футболки, глаза – как два колодца, полные усталости и чего-то неуловимого. Костяшки на руке побелели, пальцы так сильно впились в гриф, что казалось, он вот-вот треснет. Его голос, когда он заговорил, был низким, тяжелым, словно слова выдавливались из глубины груди.
– Я играть металл не буду. – Сказал он. – Грохот, скорость… Это не мое. Не нравится. – Он посмотрел прямо на Маху, глаза – две щелочки во льду, холодные и непроницаемые. – Если будете играть металл – я не участвую.
Взгляд Совы был вызовом, но в нем сквозила тень уязвимости, будто он ждал, что его слова разорвут хрупкое единство, которое держалось на этом общем хаосе.
В дальнем углу, на табурете, притулился Фазер. Его свежая, короткая стрижка «под горшок» резко выделялась на фоне шевелюр металлистов, как знак чужеродности. Он молча смотрел в окно, на грязные мартовские крыши, где снег таял, оставляя черные пятна, похожие на следы от пуль. Его пальцы бесшумно отбивали на колене монотонный, навязчивый ритм – техно, чуждое гитарному грохоту, чуждое этой обстановке, этим людям. В этой реальности 1996 года его тело присутствовало по инерции, душа уже витала в другом мире, с другими битами, с другими людьми, где не было места для ржавых струн и лыжной палки с тарелкой. Он не произнес ни звука, но его молчание было громче всех слов – как предвестие раскола, который уже зрел в этой комнате.
***
Пивная «Пилзнер» на Тверской встретила их стеной гула – десятки голосов спорили, смеялись, орали под рев футбольных комментаторов с экранов, висящих по углам. Воздух был густым и теплым, пропитанным запахом жареного бекона, соленых крендельков и вездесущего хмеля, въевшегося в деревянные стены и липкие скатерти за долгие годы.
Игорь Новиков, слегка запыхавшийся, протиснулся к большому угловому столу, уже напоминающему поле боя после пиршества: лужицы пролитого пива, горы пустых скорлупок от фисташек, крошки сухариков и серебристая чешуя от «вонючки» – сушеной рыбы. Атмосфера была ощутимо легче, чем на похоронах три недели назад, но вибрация абсурда витала в воздухе – встреча почти пятидесятилетних мужчин, внезапно ставших «голосами поколения».
Геннадий Беляев, раскрасневшийся и сияющий, как новогодняя елка, с азартом разливал из огромного глиняного кувшина темное, почти черное пиво по высоким бокалам.
– Наливаю, мужики, наливаю! – гремел его голос, пытаясь перекричать футбол. – Сегодня пьем за неожиданное восхождение! На Олимп андеграунда! Или как его там? Пивной Олимп!
Рядом с ним Валерий Федоренко, уже изрядно покрасневший, с глазами, блестевшими влажным блеском, энергично жестикулировал, едва не сбивая бокал с руки осторожно присевшему Александру Камневу.
– …и главное – атмосфера! Понимаешь? Нужен не просто зал! Нужен… дух! Дух тех лет! Чтобы все вспомнили! – Федоренко громко захохотал и чокнулся бокалом с Беляевым, расплескав пену на стол. Камнев, в слегка помятом от долгого дня пиджаке поверх белой рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами и черных джинсах, лишь сдержанно кивнул, отодвигая свой бокал подальше от эпицентра волнения. Его лицо выражало усталую терпимость ученого, наблюдающего за неконтролируемым экспериментом.
– Дух очереди за талонами мы можем воссоздать прямо здесь, в очереди в туалет, – парировал Виктор Гришин, сидевший напротив. Он отставил свой полупустой бокал светлого пива и потянулся к нагрудному карману модной куртки. – Игорь, Гена, не желаете подышать настоящим московским воздухом? Тут, знаете ли, концентрация «духа» зашкаливает. – Он многозначительно махнул рукой в сторону закопченного потолка и густой завесы шума. Новиков, только что усевшийся и успевший сделать пару смачных глотков темного, тут же оживился:
– А что, идея! Пошли, а то тут действительно, как в парилке.
Беляев, не выпуская кувшин, кивнул:
– Да да, иду! Только дополню-ка я сначала, а то пиво ждать не любит! – Он торопливо налил себе еще, чуть не пролив.
Трое поднялись и, извиваясь между столиками, направились к выходу на улицу.
Максим Степанов сидел чуть поодаль, спиной к стене. Перед ним стоял большой стакан крепкого черного чая с долькой лимона. Его пальцы, толстые, с припухшими суставами, медленно водили по стеклу. Он наблюдал за уходящими курильщиками, потом перевел взгляд на Камнева и Федоренко, потом на Кирилла Белова, сидевшего рядом с ним. Белов молча смотрел в свой стакан с клюквенным морсом. Его лицо было непроницаемым, пальцы теребили край скатерти.
– Ну что, Александр, – Федоренко повернулся к Камневу, явно навеселе, но стараясь говорить внятно, – как твои аудиты? Всех врагов режима выявил? Готовься, скоро тебя на концерт отвлекать будут! Ха! Представляю, ты на сцене с гитарой, а тебе звонок: «Саш, тут дебит с кредитом не сходится в третьем квартале девяносто восьмого года, срочно приезжай!» – Он снова залился хриплым смехом, хлопнув Камнева по плечу.
Камнев едва заметно поморщился, отстраняясь, но сохраняя вежливую маску.
– Валера, я пока рассматриваю это предложение исключительно как курьез, – произнес он четко, делая глоток. – И отвлекаться от работы никто не позволит. Ни звонки, ни… гитары. – Он подчеркнуто поставил бокал на подставку.
– Курьез? – Федоренко надул щеки. – Да запись уже пол-интернета слушает! Цифры-то видел? Это тренд, Александр Дмитриевич! ТРЕНД!
– Тренд, говоришь? – в разговор вклинился Роман Мишин, пододвигая свой бокал с пивом. Его глаза бегали, выискивая слабину. – Тренд – это хорошо. Значит, можно монетизировать. Я тут подумал, нам нужно срочно зарегистрировать товарный знак! И авторские права на песни. Особенно на тексты. Я уже нашел толкового юриста, специалиста по интеллектуальной собственности… – Он замолчал, увидев, как Камнев поднял руку, словно останавливая поток.
– Рома, прежде чем монетизировать воздушные замки, давайте разберемся, есть ли под ними фундамент, – холодно заметил Камнев. – Этот Вадим… Что мы о нем знаем? Ничего. Его контакты – номер телефона. Его предложение – расплывчато. «Гонорар обсудим». Это даже не уровень дилетанта. Это уровень мошенника или провокатора.
В этот момент вернулись курильщики, неся с собой волну холодного воздуха и запах табака. Гришин, поправляя куртку, сел на место.
– Провокатора? – переспросил он, скептически приподняв бровь. – Саня, ты чего во всем видишь подвох? Раньше ты таким не был. Человек увидел хайп, понял, что на нем можно заработать, и предложил сотрудничество. Логично же? Нам – слава и, возможно, деньги. Ему – процент. Стандартная схема промоушена. Я, кстати, готов взять на себя коммуникацию с медиа.
– Слава? – перебил его Максим Степанов. Его хриплый голос прозвучал неожиданно громко. Все повернулись к нему. Он не отрывал взгляда от стакана с чаем. – Какая слава? От того, что нас послушало пара десятков тысяч человек, которые через неделю и названия-то не вспомнят? Это не слава. Это… – Он поискал слово. – Шум. Просто шум. Как лай пуделя… на записи. Все ржут, а потом забывают.
Наступила короткая пауза. Даже Федоренко притих. Белов поднял глаза от своего морса и впервые за вечер посмотрел прямо на Степанова, в его глазах мелькнуло что-то неуловимое – понимание? Солидарность?
– Шум… – протянул Игорь Новиков, садясь и хватаясь за свой бокал с темным. – Шум, говоришь, Макс? А мне нравится этот шум! Он… живой! Лучше, чем тишина в моей мастерской, когда ни одна деталь не звенит. И потом, – он хитро подмигнул, – кто сказал, что шум нельзя превратить в музыку? Хотя бы на один вечер?
– Превратить в музыку? – Камнев скептически покачал головой. – Игорь, мы не играли тридцать лет. Никто. Ни на чем. Коня нет и где он никто не знает. Даже если допустить бредовость всего этого… кто будет играть? На чем? Ну ладно, гитары-басы, вроде 30 лет назад все подержались, может вспомнят. Хотя сейчас наши пальцы помнят разве что клавиатуру или гаечный ключ. Ударником кто будет?
– Ой, не пессимизируй, Саш! – Беляев снова взялся за кувшин, подливая всем, кто не успел прикрыть бокал. – Помните, как мы тогда на чем только не играли! И за «ударной установкой» до появления Вани Левина все посидеть успели. Чемодан вместо барабанов, коробки картонные! А сейчас уж инструменты-то нормальные достать можно! Главное – желание! И пиво! – Он звонко чокнулся с бокалом Федоренко, который тут же его поддержал:
– Абсолютно верно! Дух! Желание! И… коллективный разум! Мы же команда! Ну, почти!
– Команда… – Кирилл Белов произнес это слово так тихо, что его почти заглушил рев трибун с экрана. Он не стал продолжать, снова уткнувшись взглядом в свой стакан с клюквенным морсом, его пальцы снова начали теребить скатерть. Но в уголке его губ, казалось, дрогнуло что-то – не улыбка, но тень чего-то, что могло бы ею стать. В очень далеком прошлом.
Шум пивной нарастал, обволакивая их стол, смешивая споры, сомнения, редкие шутки и щемящее чувство чего-то знакомого, старого, что начинало потихоньку просачиваться сквозь трещины в их взрослых, усталых «Я».
***
Майский зной, густой и тягучий, как расплавленная смола, въелся в каждую щель чердака четырнадцатиэтажки. Воздух в «ЧП» – Чердачном Помещении – стоял неподвижным, тяжелым столбом, пропитанный пылью, сладковатой вонью голубиного помета, кисловатым духом дешевого пива, десяток бутылок которого уже опустел, оставляя на полу липкие лужицы, и дешевого болгарского бренди «Сланчев Бряг». Каждый вздох обжигал легкие. Конь, футболка насквозь мокрая, сидел, скрючившись, за своей фантасмагорической ударной установкой: стул с выбитым днищем, на котором покоился ведущий барабан; между ножек – большой черный пластиковый чемодан, исполнявший роль бочки (самодельная педаль кардана, содранная бог весть откуда, била по нему с глухим, утробным бум-бум, от которого вибрировала вся конструкция); на спинке стула проволокой были примотаны три зеленых бонга разного калибра; справа – пионерский барабан с облупившейся краской, напоминавший о забытой пионерской линейке; к ножкам – две лыжные палки, на концах которых болтались и дребезжали при каждом ударе две тарелки, некогда добытые в похоронном бюро, – их звон был пронзительным и жалобным. Пот стекал по вискам Коня, оставляя темные пятна на рубашке.
– Э-эх, жарко, б***ь! – крякнул Савва, вытирая пот с лица грязным рукавом клетчатой рубахи. Он сидел на ящике, перебирая аккорды на акустической гитаре. Звук был чистым, звонким, странно нежным в этом пыльном аду. – Как в бане, только без пара! Кто еще пивка? – Он потряс почти пустой бутылкой. Жидкость внутри пенилась мутно.
Сова, обливаясь потом , перебирал толстые струны баса «Урал 510Л». Лицо было каменным, взгляд устремлен куда-то внутрь себя, в какую-то свою даль. Он лишь мотнул головой в ответ Савве – отказ. Маха, в черной, мокрой насквозь футболке с портретом Кинга Даймонда с альбома Conspircy, яростно молотил по струнам «Урала 650». Гитара была подключена через дисторшн «Лель DS» – черную с красным коробочку с тумблерами, одолженную у знакомого. Звук вырывался из динамика «Электроники» грязным, ревущим потоком, как выхлоп разбитого грузовика. Маха ворочал плечами, длинные волосы хлестали по спине.
– Давай, Жук, вступай! – крикнул он поверх грохота, обращаясь к Жуку, который сидел на корточках, прислонившись к стене, и держал в руках «Аэлиту». Жук вздрогнул, словно очнувшись, неуверенно провел медиатором по струнам. Звук «Аэлиты», слабый и звонкий, потерялся в металлическом рыке «Урала».
Они пытались играть что-то вроде ЧайФа. Жук, откашлявшись от пыли и дыма, запел хрипловато, с надрывом, глядя куда-то поверх голов остальных:
Хотел бы ты жить, но бывает так часто…
не можешь ты знать, что случится с тобой…
Голос звучал устало, но искренне, пробиваясь сквозь грохот. Конь аккомпанировал ударно, но его ритм был неровным, сбивчивым.
Потом наступила пауза. Сова поставил бас прислонив к стене, вытер лицо.
– Ладно, парни, – сказал он хрипло. – Давайте свои наработки скинем. Может, что выйдет. У меня вот… – Он взял у Саввы акустику. Пальцы его замерли над грифом, потом заиграли тихий, грустный перебор – чистый, как слеза, контрастирующий с общим грохотом. Лирика. Неспешная баллада, навевающая мысли о чем-то ушедшем, о потерях.
– О, Совушка загрустил! – поддел его Савва, подхватывая электрогитару. – Эх, давай веселее! Вот так! – И он выдал бодрый, залихватский рок-н-ролльный проигрыш, подмигнув и притопывая ногой, заставляя пыль подниматься облачком. – Чуешь драйв?
Сова только помотал головой, не прерывая своего перебора.
– Не, это не мое, Игнатьич. Слишком… попсово.
Маха, тем временем, выкрутил «Лель» на максимум. Звук завыл, как сирена воздушной тревоги. Он выдал серию мрачных, низких, диссонирующих рифов – чистой воды блэк-метал, будто доносящийся из преисподней. Звук заполнил все пространство, заглушая все остальное.
– Йеееах! Вот это да! – заорал Маха в экстазе. – Чуете мощь? Настоящая тьма!
Сова поморщился, будто от зубной боли.
– Выруби эту хрень, Мах! – крикнул он, перекрывая рев. – Уши вянут! Совсем е***лся?
– А что? Круто же! – парировал Маха, не прекращая играть. – Жук, поддай огня!
Жук, оживившись, попытался подыграть ему на «Аэлите», выдавая какие-то свои, более мелодичные, но все же тяжелые пассажи, пытаясь вписаться в мрак Махи. Получалось коряво, но с энтузиазмом.
– Видишь, Сов? – кричал Маха. – Жук чувствует! А ты застрял в своем унылом… – Он не договорил, увлекшись игрой.
– Да уж, мощно, – усмехнулся Савва, отхлебывая пива. – Только вот у нас похоронные тарелки, а не нормальные крэши. И бочка – чемодан. Ну и звук… – Он кивнул на шипящую «Электронику». – Как будто демоны в сортире блюют.
– Зато честно! – парировал Маха, закончив свой адский риф. – Без понтов! И потом… Ты слышал Thorns? Или ранний Emperor? Можно подумать, что они звучат лучше.
Жук, заканчивая свою попытку, заиграл что-то плавное, мелодичное, узнаваемо напоминающее риф из какой-то песни Кино или Алисы – простые, но цепляющие аккорды, звучавшие чужеродно и даже наивно на фоне только что отгремевшего ада.
– О, попса пошла! – засмеялся Савва. – Жук, ты чего, на «Песню года» метишь?
– А что? – Жук пожал плечами, не прекращая играть. – Мелодично. Людям нравится. Не все же в ад метить.
– Ты бы еще Пугачеву спел! – фыркнул Маха, отключая дисторшн. Его «Урал» зазвенел чисто, но безжизненно. – Глобус, ты Аллу Борисовну уважаешь?
Жук только усмехнулся в ответ, закончив свою мелодию. Никто не пытался найти общий знаменатель. Музыкальные идеи сталкивались и расходились, как корабли в тумане, каждый плыл своим курсом.
– Я вам напишу! –заорал с дивана в самом темном углу Глобус, которого разбудил вопрос Махи. Он был пьян в стельку, лицо багровое, глаза мутные, как две грязные лужи. В руке он сжимал почти пустую бутылку «Сланцева Бряга», из которой капало на пол. – Тексты! Офигенные! Как «Жоп-звезда»! Лучше! На раз! Х**и вы тут… тут трепыхаетесь без слов? – Он попытался встать, пошатнулся, едва не упал, и рухнул обратно на продавленные пружины старого дивана, издав громкий стон. – Но вы… вы мне… музыку сделайте! На что класть-то? А? Иначе… иначе смысла нету! Напрягаться! – Его голос слился в неразборчивое бормотание: «…жизнь копейка… менты-суки… сплошные черви кругом», а затем перешел в громкий, прерывистый храп.
– Спи давай, Глобус, герой наш! – крикнул Савва, смеясь и поднимая свою бутылку в тост. – Не мешай творческим мукам! Выспишься – напишешь шедевр про… Аллу Борисовну! А мы пока… – Он махнул рукой в сторону инструментов.
Жук отложил «Аэлиту» на ящик, вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Он смотрел не на инструменты, а куда-то в пустоту между балками.
– Если этим летом не поступлю в институт… – сказал он негромко, но так, что слова прозвучали отчетливо на фоне храпа Глобуса. – Заберут. В армию. – Внезапная, тягостная тишина повисла в воздухе, нарушаемая только шипением магнитофона и сопением Глобуса. Даже Конь перестал постукивать палочкой по бонгу. Все взгляды устремились на Жука. – Говорят, сейчас… в Чечню много кого шлют. Прям эшелонами. – Он не смотрел ни на кого, его пальцы нервно теребили ремень гитары. Неозвученный страх, густой и холодный разлился по помещению, смешиваясь с пылью и запахом пива. – У знакомого брат… не вернулся. Месяц назад. – Он замолчал, сглотнув слюну.
– Б**я… – тихо выругался Савва, поставив бутылку на пол. Его обычная улыбка исчезла.
– Может, пронесет? – неуверенно пробормотал Конь, потирая натруженную ладонь. – Да и потом… Кто сказал, что не поступишь?
– Кому как, – глухо ответил Жук, так и не подняв глаз. – Лотерея. Может и поступлю. Может и нет. Может отправят. А может и нет.
Сова вздохнул, снова взял бас. Он посмотрел на Маху, который рассеянно крутил колок на своем «Урале», будто настраивая несуществующую струну.
– Мах, а ты вообще дома занимаешься? – спросил он беззлобно, но с оттенком усталого раздражения. – Грязь сплошная в твоих рифах. Надо шлифовать. Каждый день. Хотя бы по часу. Играешь, будто в первый раз пальцы на гриф ставишь.
Савва кивнул, поддержав, его веселье окончательно угасло после слов Жука:
– Ага, братан. Красоты ноль, один треск. Ты б хоть пентатоники дома поучил, как Жук. А то на репетициях только и успеваешь, что пробелы заполнять. Время зря тратим.
Маха отмахнулся, как от назойливой мухи, даже не поднимая головы. Он поправил свои мокрые волосы, вытер лоб.
– Скукотища смертная, пацаны, – буркнул он. – Сидеть, как Жук, часами эти пентатоники вверх-вниз гонять? – Он кивнул в сторону Жука, который лишь пожал плечами, без обиды. – Не мое это. Я лучше к экзаменам готовлюсь. Институт, все дела. Тоже буду поступать. – Он сказал это небрежно, словно речь шла о походе в киоск за сигаретами.
Раздался сдержанный, но дружный хохот. Савва фыркнул, чуть не поперхнувшись слюной.
– Ты? В институт? – закатил глаза Савва, его харизма вернулась в виде добродушного издевательства. – Да ты же, Мах, раздолбай конченый! Кому ты там нужен? Ты ж зачетку через неделю потеряешь! Надо было два года назад в ПТУ, честное слово. Или в грузчики – твои мозги отдохнут, мышцы поработают. Время не теряй, серьезно! – Он засмеялся, и к нему присоединились Конь и даже Сова хмыкнул. Фикус, до этого молча жевавший бутерброд с колбасой у входа на чердак, прислонившись к старому шкафу, фыркнул.
– Попытка не пытка, – буркнул Маха, но улыбнулся в ответ. Злости не было, только привычное легкое раздражение, тут же растворяющееся в общей атмосфере. Он достал пачку, вытряхнул сигарету. – А ты, Сов, чего молчишь? Тоже в грузчики?
Сова закурил, глубоко затянулся. Дым струйкой поплыл в луче света.
– Я… наверное, тоже поступать буду, – сказал он тихо, выпуская дым. Голос звучал отрешенно. – Отчим достал уже. Каждый день пилит. Говорит, поможет устроиться. Надо… как-то жить. – Он посмотрел на бас, стоящий у стены, будто видя его впервые.
– А я на журналиста! – выпалил Фикус, гордо выпрямляясь. Он откусил от бутерброда. – Буду правду-матку рубить! – объявил он с натужной бравадой.
– Ого! Фикус-разоблачитель! – засмеялся Савва. – Только смотри, тебя самого первым не разоблачили за твои… – Он многозначительно пошевелил бровями.
– Да пошел ты! – огрызнулся Фикус, но без злобы, больше для вида.
Никто не спорил. Никто не возмущался. Никто не пытался вернуть разговор к музыке, к группе, к общему будущему. Сидели, курили, пили теплое пиво, кто-то наливал в стаканчик «Сланчев Бряг», передавая по кругу. Звуки их инструментов – разные, чужие друг другу рифы, баллады, рок-н-ролл, шипение дисторшна – смешивались в странную, дисгармоничную, но почему-то не режущую слух какофонию, фоном к которой шел храп Глобуса. Это был не конец света, не крах мечты. Это был просто… Чердак. Пыль. Невыносимый зной. Вкус дешевого пива, бренди и колбасы. И тень Чечни, витавшая где-то рядом, как холодок от сквозняка из щели.
***
Воздух в «Пилзнере» сгустился – терпкий хмель, жареный лук и всепоглощающий гул сплетались в плотную завесу. Пустые глиняные кувшины уступили место полным, бокалы наполнялись с лихорадочной скоростью. Стол превратился в липкую топь из пивных колец, рассыпанных сухариков и серебристой чешуи от рыбы. Лишь два островка трезвости выделялись в этом бурлящем море: Максим Степанов допивал третий стакан крепкого, почти черного чая, а Кирилл Белов методично, с хирургической точностью, отделял ложкой клюквенные ягоды от почти не тронутого морса в своем стакане. Остальных накрыла волна вечера.
Гена Беляев плыл на гребне этой волны. Его лицо пылало румянцем, рубашка прилипла к спине, а громовой хохот раскатывался над столом, заглушая даже футбольных комментаторов. Он хлопал всех подряд по спинам с силой медведя, требовал немедленно спеть хоть куплет прямо здесь и сейчас, и его кувшин с темным пивом казался неиссякаемым источником веселья.
Рядом с ним Валерий Федоренко достиг стадии философского умиротворения. Подперев щеку ладонью, он смотрел на собравшихся влажными, слегка расфокусированными глазами, бормоча обрывки фраз: «Жизнь-то, мужики… она ведь… как река…, а мы в ней…». Пиво в его бокале колебалось опасными волнами при каждом неосторожном движении.
Виктор Гришин излучал гладкую, отполированную уверенность. Вернувшись с очередного перекура (от него все еще тянуло холодком и табаком), он развалился на стуле, будто в кресле продюсера. Его пальцы отбивали невидимый ритм по столу, а слова текли плавно и назидательно, полные терминов вроде «медийный резонанс», «бренд-айдентика» и «таргетированная аудитория».
– Так, мужики, к делу! – Игорь Новиков стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть солонку. – Вадим ждет ответа! Концерт! Гонорар! Весь этот цирк! Кто «за»?
Игорь Новиков горел азартом. Его глаза блестели, он подливал всем, кто не успевал отдернуть бокал, и жестикулировал так широко, что едва не сбивал официантку с подносом пустых кружек. Он выглядел так, будто уже стоял за пультом перед толпой.
Роман Мишин, напротив, сжался в комок подозрительности. Его взгляд метался от лица к лицу, цепляясь за детали, будто выискивая улики для будущего иска. Он отодвинул свой бокал с пивом, словно оно было уликой, и сидел, насупившись, готовый в любой момент ввернуть колкость о «юридических рисках» или «непрозрачности схем».
– И главное – зачем нам это? – добавил к тираде Новикова Федоренко. – Давайте по честному! Гена, ты сегодня наш камертон веселья, начинай!
Беляев, ловя кувшин, грозивший свалиться со стола, засиял еще ярче:
– Я за! Конечно за! Почему? Да потому что весело! Как раньше! Собраться, побухать… ну, подрепетировать! Поиграть для души! Для старых друзей! И для этих… фанатов новых! – Он махнул рукой в зал, чуть не задев официантку. – Деньги? Да ну их! Главное – драйв! Чтоб ток по коже! Вот!
Камнев держался как скала посреди шторма, но трещины были видны. Взгляд, устремленный поверх голов, выдавал интенсивную внутреннюю калькуляцию рисков.
– Драйв – это хорошо, – кивнул Федоренко, с трудом переводя мутный взгляд на Новикова. – Но я… я за другое. За память. За Витьку-Фикуса. Он бы… он бы это оценил. Увидел бы. Там, где он… – Голос его дрогнул, он схватился за бокал, сделав огромный глоток. – Чтобы не зря… эта коробка с кассетами всплыла. Чтобы был финал. Со слезами… и пивом. Я за. Без вопросов.
– Финал? – фыркнул Мишин, отодвигая свой бокал подальше от Федоренко. – Финал – это когда подписан акт и деньги на счету. Я за концерт только при наличии железного контракта. С Вадимом. С прописанным гонораром. С процентами от всего – билеты, стримы. Может атрибутику какую сделать. И, ключевое, – его колючий взгляд скользнул по лицам, задержавшись на Гришине, – чтобы всё было по-честному с деньгами. Я помню вклад каждого. Или его отсутствие.
Гришин, поправляя манжет дорогой рубашки, снисходительно улыбнулся:
– Рома, Рома… Вечно ты в бухгалтерии увязаешь. Настоящую ценность имеет только резонанс! Я за концерт, потому что это – трамплин! Точка входа в информационное поле! Представьте: легенды андеграунда восстают из пепла! Интервью! Репортажи! Ток-шоу! – Он расправил плечи, будто уже видел себя в кадре. – Мне было бы логично взять на себя диалог с прессой и… курирование имиджа. Гонорар? Само собой. Но важнее – статус. Узнаваемость. Игорь, не откажи в темненьком, а?
Новиков налил, широко ухмыляясь:
– Я за, потому что это – драйв чистой воды! – объявил он, ставя кувшин. – Офис целый день – скучища смертная. А тут – огни, сцена, народ! Пусть на раз! А гонорар… – он хитро прищурился, – гонорар вложу в ламповый раритет из Токио. Мечта с детства!
Все взгляды, словно по команде, устремились на Камнева. Он сидел неподвижно, пальцы медленно вращали стакан.