Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Глава 5

Кухня Максима Степанова пахла остывшей сковородкой с налипшими кусками яичницы, дешёвым кофе из пакетика и въевшейся пылью, что копилась в углах между потрёпанным линолеумом и облупившимися плинтусами. На столе – кружка с бурыми разводами, корочка хлеба, затвердевшая, как окаменелость, и телефон, старый, с экраном в паутине трещин. Максим крутил его в руках, пальцы, шершавые от мозолей и следов машинного масла, мяли холодный пластик, словно пытались выдавить из него хоть каплю тепла. Сердце стукнуло – раз, другой, гулко, как молоток по ржавой трубе, и споткнулось где-то в груди, отдавая странной, не то болью, не то тоской. Хрен с ним, – подумал он, выдохнул, будто сбрасывая груз, и ткнул в контакт «Санька».

Гудки тянулись. Максим сжал телефон сильнее, костяшки побелели.

– Алё? – Голос сына, ровный, без трещин, без намёка на радость. Как будто звонит не отец, а спам-бот с предложением кредита.

– Сань… Привет. Это я. – Максим кашлянул, голос хрипел. Он поправил телефон, прижав его к уху, и тут же пожалел – потная ладонь скользила по пластику.

– Па. Привет. – Пауза. Густая, как сырость. – Как дела?

– Жив-здоров, – буркнул Максим, потирая щетину. Взгляд зацепился за холодильник: магнит с фоткой Саши – лет пять, зубастая улыбка, шапка с помпоном. – Работаю. Ну, как всегда. А ты… там… как? Учёба? – Он сглотнул, чувствуя, как слова вязнут в горле. Учёба. Чёрт, он даже не знал, на каком курсе сын. Первый? Второй?

– Нормально. Сессия скоро. Закрываю потихоньку. – Голос Саши – сухой, но без раздражения. Просто… пустой.

– Ага. Сессия. Это… хорошо, – Максим заёрзал на стуле. Надо было сказать что-то. Не про работу, не про погоду. Что-то настоящее. – Слушай, Сань… ты ж гитару брал? Ну, рок там… играешь ещё? Зацепило?

Пауза ожила. Будто на том конце провода Сашка шевельнулся, выпрямился.

– Ну… да. Пробую, – голос сына потеплел. – С пацанами джемим иногда. Кривовато, конечно, но… прикольно.

– Ха? – Максим хмыкнул, невольно вспомнив их собственный подвал, а потом чердак. – Это дело. Музыка – она… душевно. – Он попытался влить в слова энтузиазм, но вышло фальшиво. – Ты ж говорил, инструмент искал. Купил уже? Нормальный попался?

– Купил. Squier. Бэу, но живой. Гриф ровный, лады не убитые. – Саша помолчал, будто прикидывал, стоит ли продолжать. – А что?

Максим почувствовал, как спина взмокла под старой футболкой. Взгляд метнулся к объявлению на экране компьютера. Ibanez GIO. Индонезия. 25 т. р.

– Да так… – Он замялся, потёр шею. – Просто… думаю. Вы, молодые, сейчас выбор – ого-го. Хочешь Squier, хочешь Fender, хочешь как его… этот… Ibanez. – Он хохотнул, но смех вышел скомканным – Вот… Ibanez… GIO, говорят, для старта нормальная гитара? Сколько нынче за такое просят? С комбиком, там… – Он кашлянул, маскируя неловкость.

Максим представил, как сын хмурится, щуря глаза, как в детстве, когда ловил его на вранье.

– GIO? – Саша протянул слово, будто пробуя его на вкус. – Ну, бюджетки. Если бэу, главное – гриф проверить, чтоб не повело. Лады чтоб не гудели. Цена… от 15 до 25, смотря в каком состоянии. Плюс комбик – ещё десятка. – Пауза. В голосе мелькнула тень подозрения. – Пап, а тебе зачем?

Максима обдало жаром. Ложь, которую он пытался слепить, трещала по швам.

– Да… приятель один, – выдавил он, чувствуя, как слова царапают горло. – У него сын, тоже… ну, в рок ударился. Хочет ему подогнать что-то. Спросил меня, я ж… Рассказывал, что ты играешь. – Он выдохнул, стараясь звучать небрежно. – Вот, думаю, подсказать.

– А, ясно, – Саша хмыкнул, но в голосе не было веры. – Ну, GIO норм для начала. Только пусть сам щупает, а то влетит на хлам. – Ещё пауза, короче. – Ладно, па, я побежал. Учеба, сам понимаешь.

– Ага. Удачи, Сань, – Максим выдавил слова, чувствуя, как они проваливаются в пустоту. – Держись там.

– И ты. – Голос сына дрогнул, будто хотел добавить что-то, но связь оборвалась. Щелчок в трубке.

Максим опустил телефон на стол, рядом с корочкой хлеба и кружкой, от которой пахло застарелой горечью. Тиканье настенных часов било в уши, сливаясь с гулом в голове. Он встал, ноги тяжёлые, как будто налиты свинцом, подошёл к холодильнику. Вернулся к компьютеру. Ibanez GIO. Индонезия. 25 т. р. Торг. На фото – красный корпус, чуть потёртый, с бликом от вспышки. Парень, тоже сын… – мысленно сплюнул он, злясь на свою ложь. Пальцы, пахнущие маслом и металлом, набрали номер из объявления.

– Алё! – Голос в трубке – бодрый, нагловатый, как у барыги с рынка. – Гитара свободна, бро! Ibanez GIO, состояние – огонь! Царапки мелкие, но звук – чистая вода, клянусь! Комбик в придачу, Fender, маленький, но орёт как надо. Приезжай, потрогаешь, поторгуемся!

– Завтра. – Максим хрипло бросил, голос сел, как старый усилок. – После обеда. Алтуфьево, да?.

– Окей, бро. Алтуфьево, да, жду! Не пожалеешь! – Трубка загудела тишиной.

Максим швырнул телефон на стол, экран мигнул и погас. Кухня сдавила его – запах прогорклого масла, пыль, тиканье часов, серость за окном. Он посмотрел на свои руки: шрамы от операций после того, как пьяные «деды» в армии за день до отправки в Чечню сломали ему все пальцы на обеих руках. «Гитарист, да?» – он до сих пор слышал их смех. Зато вместо Чечни он поехал в госпиталь («сам упал»), а из пяти избивавших его «дедов» вернулись живыми только двое. Въевшаяся грязь под ногтями, мозоли, как медали за жизнь в гараже. Завтра эти руки возьмут гитару. Зачем? Чтобы сыграть призракам юности? Чтобы заглушить тишину, которая легла между ним и сыном? Или просто чтобы почувствовать себя тем, кем он был до армии, до бутылки, до этой серой кухни? Хрен его знает, – подумал он, уставившись в окно, где мутное небо отражалось в лужах на крышах гаражей. – Но попробовать надо.

***

Тусклая лампочка, болтающаяся на потолке сражалась с мраком подвала, отбрасывая резкие тени на бетонные стены. Плесневые разводы, похожие на грязные акварели, соседствовали с кривым «SLAYER», выведенным краской, и выцветшим «Гр.Об.» с потёкшей точкой. Воздух был густым, как суп: сырость от стен, едкий дым «Примы», кисловатый дух пролитого «Жигулёвского», что растёкся бурой лужей у мусорной ямы. Тёплые трубы отопления у стены гудели, добавляя низкий, монотонный бас в общий хаос звуков.

На драной софе цвета неопределённой грязи полулежал Жук, лениво перебирая струны акустической гитары – потрёпанной, с дребезжащей пятой струной. Маха восседал на крепком деревянном ящике, как генерал перед битвой, лицо его выражало смесь стратегической озабоченности и лёгкого раздражения. Сова балансировал на пластиковом ящике из-под стеклотары, который поскрипывал, будто жалуясь на его вес. Остальные расселись кто где: Фунтик – на корточках у мусорной ямы, Савва – на шатком стуле, скрипевшем при каждом движении, а Глобус и Фикус – прямо на липком бетонном полу, усеянном окурками, крошками батона и осколками стекла. В углу, где магнитофон «Электроника-302» цеплялся за патрон лампочки спутанными проводами, хрипела их старая запись – визгливый аккорд и какой-то неразборчивый фон, похожий на вой котов в мешке.

– Ну и дерьмо, – Жук поморщился, отложив гитару на софу. – Это что, мы? Серьёзно? Или это магнитофон так жрёт ленту? Сразу после записи как-то лучше звучало.

– Аутентично, блин, – Фазер, прислонившийся к тёплой трубе, хмыкнул, затягиваясь «Примой». Дым вырвался изо рта, как призрак, и растворился в полумраке. – Андерграунд, Жук. Летов вон тоже на говённой аппаратуре пишет, и ничего.

Маха махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху.

– Фигня это всё. Звук – дерьмо. – Он ткнул пальцем в свою гитару, лежащую у ящика, – струны ржавые, корпус, как дрова для костра. Акустика для рока – это как… как на «Запорожце» по бездорожью гнать и орать, что ты в «Формуле-1». Нам нужны электрички. Бас. Барабан хотя бы один нормальный, а не эти коробки хрен пойми от чего! – Он пнул ногой картонку, валявшуюся рядом, и та с шорохом улетела к стене. – Чтобы грохотало, блин!

Сова встал, его тень вытянулась по стене, как у злодея из дешёвого боевика, и лампочка мигнула, будто подыгрывая.

– Точняк, Маха прав. Акустика – это для бардов, для «Кумбая» у костра. Нам ватты нужны! Надо к родителям идти… Объяснять… культурную ценность. – Он сделал пафосную паузу, прищурившись, как будто уже видел себя на сцене ДК. – Мол, это не просто гитара, а… вклад в искусство!

Савва поднял голову.

– Ага, у тебя папа – секретарь райкома, да? Или заведующий складом? – Он засмеялся, теребя край своей куртки. – Вот у Борьки Ключина, помните? Папа его теперь в «фирме» какой-то. У них магнитофон японский, джинсы Levi’s, всё такое. Ему бы электрогитару купили – раз плюнуть. Только ему она в жопу не упёрлась.

Жук фыркнул, хлопнув себя по коленке, и его хохот отразился от стен, как мячик.

– Борька Ключин? Ха! Ну, да. Папа из партийных аппаратчиков и члена КПСС в рыночные «бизнесмены». Быстро и сердито. А у нас? – Он обвёл взглядом подвал, задержавшись на каждом. – Мои старики от зарплаты до аванса еле тянут. Мама, если про гитару за десять тыщ услышит, чайник уронит и за сердце схватится.

Глобус, сидевший на полу, подтянул колени к груди и мрачно буркнул:

– У меня батя – сантехник, по всему Строгино носится. Получает три копейки, а работы – во! – Он показал кулак, будто это был весь район. – Скажи ему «электрогитара» – подумает, что я с катушек съехал. Или спросит, сколько на этом заработать можно.

– Вот и я про то, – Маха кивнул, почесав висок. – Родители сейчас в своём мире. Рынок, очереди, инфляция… – Он неопределённо махнул рукой в сторону входа в подвал, откуда тянуло холодом и запахом сырого асфальта. – Им не до наших рок-мечт.

Фунтик, до этого молчавший, лениво пнул пустую бутылку, и та звякнула, прокатившись по полу.

– А если не просить? – Его голос был низким, с хрипотцой, как будто он уже неделю не спал. – Вон, на Горбушке пацаны кассеты с Metallica переписывают, толкают по пятьсот. Может, тоже замутим? Я знаю чувака, он с «Филипсом» двухкассетным сидит, бизнес крутит.

– Кассеты? – Фикус, до этого молча ковырявший штукатурку ногтем, оживился, подняв палец, как школьник на уроке. – Ага. У нас у каждого по двухкассетному «Филипсу». С «Шарпом» впридачу. И даже если и был бы. Чтобы такой бизнес замутить, надо сначала пустых кассет купить и записей, чтобы переписывать. А это денег стоит. И? У нас в доме, на первом этаже, бывшая прачечная, а теперь там контора какая-то. Машины к ним приезжают – Девятки, даже иномарки. Пацаны их моют, я видел. Платят нормально, говорят. А если всей бандой?

– Мыть машины? – Глобус скривился, будто ему предложили жевать окурки. – Ноябрь на дворе. Декабрь на носу, блин. Вода ледяная, руки отвалятся.

– Да похер! – Жук вскочил, глаза его загорелись. – Намылил, смыл, бабки в кармане! Как в кино про мафию, только без стволов. Главное – бабло на Великую Цель!

Фазер выпустил очередное облако дыма, философски прищурившись.

– Не в кино, а наяву, Жук. И бабки не на чипсы, а на рок. На настоящий рок. – Он ткнул сигаретой в сторону магнитофона, откуда вырвался очередной хриплый аккорд. – Слышите? Это мы. Пока – хреново. Но с электричками будет… – он замолчал, подбирая слово, – …огонь.

– Решено! – Сова хлопнул ладонью по своему пластиковому ящику, тот жалобно взвизгнул, чуть не треснув. – Операция «Блестящий Капот»! Все карманные деньги – в общак. Бабушкины рубли на день рождения – туда же. И моем машины, пока пальцы не отвалятся. – Он обвёл взглядом компанию, остановился на Фунтике, который всё ещё теребил куртку. – Казначей – Фунтик. Он у нас… не растратчик. Не спустит всё на «Баунти».

Фунтик дёрнулся и судорожно закивал, будто ему вручили ключи от Кремля.

– Я… это… да, не спущу! Запишу всё! Всё до копейки посчитаю!

Лампочка мигнула, будто подмигнула их плану, а из «Электроники» вырвался новый визгливый аккорд. Звук был дерьмовый, но в нём была их юность – яростная, абсурдная, живая. Подвал дрожал от хохота, звона бутылок и скрипа стульев, а холодный сквозняк напоминал, что за стенами – ноябрь 92-го, где всё рушилось, но здесь, в их королевстве плесени и «Жигулёвского», они были готовы строить свою мечту. Хоть из мыла и ледяной воды.

Зима вцепилась в Строгино ледяными клыками. Декабрь и январь слились в одну бесконечную, пронизывающую до костей, пытку холодом. Двор дома Фикуса, где в бывшей прачечной ютилась контора с загадочной вывеской «Северо-Западный Трест», превратился в арену ледяного ада. Сугробы, слежавшиеся и грязные громоздились баррикадами. Между ними зияли колеи, заполненные коричневой жижей из снега, соли и мазута – дорожный коктейль конца века. Воздух резало морозом, выхлопом бесконечных «девяток», чей рыжий или синий металл блестел под редким солнцем, и редких, но вызывающе гордых «иномарок» – чаще всего подержанных Ford Sierra или Escort в цветах «мокрый асфальт» или «больничная зелень». Иногда, как призрак роскоши, появлялась старая Audi 100 или BMW E30, вызывая почтительный шепот: «Вот это тачка… Наверное, у директора». И над всем этим висел густой смог: дешевый бензин «Аи-76», вездесущий дым «Примы» и «Беломора» (самых дешевых, самых едких сигарет, ставших их единственным табаком) и едкий, леденящий душу запах ледяной воды. Воды, которую таскали ведрами из квартир Фикуса и Жука, расположенных в этом же доме. Она замерзала в ведрах коркой уже по дороге вниз.

Два месяца. Два месяца воскресений и суббот и времени после школы. Два месяца битвы с морозом, грязью и человеческой скупостью.

Жук, лицо синее от холода, обмотанное шарфом так, что видны только злые, слезящиеся от ветра глаза, скреб лопаткой по колесным аркам «девятки». Грязь смерзлась в камень. «Девятки» были бичом – вечно грязные, вечно заляпанные соляной жижей.

– Твою мать, – хрипел он, пар клубами вырываясь из-под шарфа. – Хозяин! Да ты по таким дорогам только на танке ездить должен! Или пешком! Зачем машину мучаешь?! – Удар лопаткой отколол кусок грязного льда. Руки в промокших перчатках-«работишках» не чувствовали ничего, кроме жгучей боли.

Каждый удар по льду отдавался колотой болью в плечах. Теплое дерево грифа, – пронеслось в голове Жука, ярко, как галлюцинация. Струны… Медные, гладкие… Звук, как ток… Он сжал черенок скребка так, будто это был гриф. Боль в пальцах стала острее, но и мечта – ближе, осязаемее. Этот адский холод, эта грязь – не просто препятствие. Это была плата, которую брали с них за право прикоснуться к той, другой реальности, где грохочут усилители, а не трактора. Где они – не ломовые лошади, а те, кто диктует ритм.

– Думай об электрогитаре, Жук! – поддерживал Сова, пытаясь намылить капот такой же «девятки» серо-голубого цвета. Мыло в его ведре смерзалось в комья, вода покрывалась льдом за минуты. Щетка скользила по холодному металлу, оставляя жалкие полосы пены, которые тут же белели от мороза. – Каждая смытая грязь – это чистая нота будущего соло! – Его пальцы, опухшие, багровые, были похожи на обмороженные сосиски. Никакой гитарной виртуозности.

Фазер, «ответственный за ополаскивание», стоял с дырявой пластиковой лейкой у ведра. Он затянулся «Беломором» до хрипоты, пытаясь согреться едким дымом.

– Философия, – бубнил он, глядя, как струя воды из лейки тут же замерзает тонкими сосульками на крыле Ford Sierra. – Ты не воду льешь, Жук. Ты льешь… эфир творчества. Лед – это временно. Рок-н-ролл – вечен. – Он плеснул водой на бампер. Вода звякнула, как стекло, и замерзла ажурным, но бесполезным узором. Водитель «Форда», мужчина в кожанке наблюдал за этим, куря «Мальборо».

– Пацаны, вы… нормальные? – спросил он, стряхивая пепел. – Руки-то отвалятся. И зачем вам это? На водку?

– На рок, дядя! – выдохнул Маха, который бегал между машинами, как замерзший полевой командир. —Нам инструменты нужны! Электрические! Чтобы грохотало! – Он пытался растопырить пальцы в перчатках, чтобы показать размах, но они не гнулись. – Через год – «Лужники»! Головой мотать будем!

Водитель хмыкнул, достал кошелек:

– Держи, рок-н-рольщики. На чай… или на ваши «Лужники». Только не помирайте тут. – Он сунул Махе несколько хрустящих купюр. Маха, не глядя, передал деньги Фунтику, который метался как шустрый, посиневший гном, собирая деньги в жестяную банку из-под печенья «Юбилейное». Банка стала их святыней, их Граалем, холодным на ощупь.

Фунтик дрожал не только от холода. Каждая купюра, каждая монета – священна. Он покупал только самый черствый батон. Как и все.

Глобус и Конь возились с темной Audi 100. Конь старательно вытирал фары тряпкой, уже покрытой ледяной коркой. Глобус поливал лейкой, восхищаясь чистыми линиями кузова.

– Красота… – шептал он. – Не то что наши корыта… – Его пальцы примерзали к холодному металлу.

– Да пофиг! – Конь зло сплюнул на снег. – Главное – чтоб заплатил. А то вон, в прошлый раз, хозяин «девятки» – вообще смылся, не заплатив! Сказал: «Качество хреновое!» А сам всю машину в грязи пригнал!

Конфликты были разные. Сначала – с другими пацанами. Местные, из соседних дворов, тоже смекнули, что у «Треста» можно подзаработать. Появились с ведрами и тряпками.

– Эй! – кричал рыжий паренек. – Вы тут что, монополию устроили? Место общее! Давайте, разбираем машины – кто первый подбежал, того и тачка!

Маха пытался ввести порядок:

– Ребята, давайте цивильно! Очередь! Или по бригадам! А то толкотня, машину поцарапаем!

До драк не доходило – было слишком холодно и мокро. Просто стояли, злобно косясь друг на друга, куря «Беломор» и отнимая друг у друга клиентов. Иногда водитель, видя толпу мойщиков, просто махал рукой и уезжал, оставляя всех ни с чем.

Но главная опасность пришла позже. В один из январских дней, когда уже смеркалось, и они, промерзшие до костей, подсчитывали дневную выручку (рубли, промокшие и смерзшиеся), из-за угла вышли трое. Старше. Крепкие, в куртках «адидас» без лейблов, с тупыми, злыми лицами. Лица тех, кто знает силу.

– Пацаны, – сказал передний, широкоплечий, с шрамом через бровь. Голос был тихим, но в морозном воздухе он резал, как стекло. – Подрабатываете? Молодцы. Только забыли занести за место. За аренду точки. – Он протянул руку в рваной перчатке. – Давайте, что намылили. Быстро.

Маху пронзил ледяной спазм страха, острее мороза. Не от кулака размером с грейпфрут, а от спокойной, привычной наглости в голосе. Так говорили в школе – директор или завуч. Так, наверное, говорили в райкоме. Теперь так говорят они, – мелькнула мысль, обжигая простотой. Эпоха сменила вывески, но не правила: сильный всегда прав. Только теперь у сильного не партбилет, а пистолет под курткой (Махе почудился его тяжелый контур). Детство с его пионерскими линейками и верой в «справедливость» окончательно рухнуло где-то там, в сугробе, под ногами этого типа. Остался только холодный расчет и жестяная банка в руках Фунтика.

Сова попытался встать между ними и Фунтиком, сжимавшим банку:

– Какая аренда? Мы тут с конторой…

– Я тебе сказал – БЫСТРО! – парень шагнул вперед. – Или ща по морозу по рогам получите, и все равно сами все отдадите.

Жук вскинул скребок, но руки его дрожали. Маха замер, оценивая неравенство сил. Фазер съежился. Глобус сделал шаг назад.

– Отдай, Фунтик, – тихо сказал Маха. – Отдай им.

Фунтик, белый как снег, не от страха, а от ярости и отчаяния, судорожно прижал банку к груди. Два месяца. Два месяца холода, голодных взглядов на «Сникерсы», обмороженных пальцев. Его пальцы вцепились в холодный металл банки.

– Нет… – прошептал он. – Это… на гитары…

В голове мелькнул абсурдный образ: пионерский сбор, где вместо Ленина на стенде висел постер с Оззи Осборном, а вместо «Будь готов!» скандировали «Держи ритм!». Где-то там, в прошлой жизни, его учили, что деньги – зло, частная собственность – эксплуатация. Теперь он, внук офицера, сжимал жестяную банку с кровными рублями, как святыню, готовый отдать за них жизнь. Не за хлеб, не за тепло – за гитары. Вот она, новая святость, – промелькнуло у него с горькой усмешкой. И новые бандиты ее охраняют

Шрамовидный засмеялся, коротко и злобно.

– Гитарки? – Он сделал шаг к Фунтику. – Щас я тебе на гитарке сыграю…

И тут Глобус, стоявший у ведра с ледяной водой, не думая, швырнул его содержимое вперед. Грязная, ледяная волна накрыла нападавших с головой.

– АААРГХ! Б***Я! – взревели они, как подстреленные звери. Ледяная вода на морозе – это пытка. Они замахали руками, отпрыгивая, ругаясь матом, который клубился в морозном воздухе.

– Твари! Ублюдки! – орал шрамовидный, трясясь всем телом. – Я вас… я вас найду! П**ц вам!

Они отступили, спотыкаясь о сугробы, проклиная все на свете. Друзья стояли молча, дрожа не столько от холода, сколько от адреналина. Фунтик все еще сжимал банку. Ледяная вода из ведра Глобуса уже замерзала на асфальте.

Первым засмеялся Фазер, нервно, срывающимся смехом.

– Гитарки, б**! – выдохнул он, глядя на убегающих гопников, с которых капала ледяная жижа. – Хотели гитарки! Получили! По самые гланды!

Жук фыркнул, подхватывая:

– Могли бы сразу сказать – гитары будут мокрыми! Мы б сразу на водяные покупали! Сова, все еще бледный, тряхнул головой: – Главное – банка цела. И мы. И… – он посмотрел на Глобуса, – ты, Глоб, – орёл. Ледяной.

Грохот смеха, нервного, истеричного, но очищающего, прокатился по ним, согревая сильнее любой водки. В этом смехе был их бунт. Их победа. Они отстояли не просто деньги – они отстояли свою новую, безумную веру

Итог. Два месяца. Сорок пять тысяч рублей. Сумма, сложенная в жестяную банку «Юбилейное». Она стояла посреди подвала на ящике, освещенная тусклой лампочкой. Они сидели вокруг – Жук растирал уши. Сова пытался разжать пальцы, похожие на красные колбаски. Фазер курил «Беломор», его дым стелился низко. Фунтик аккуратно вытирал банку тряпкой. Глобус и Конь молчали. Фикус смотрел на банку как на чудо.

– На два «Урала»… – хрипло сказал Маха.

– …барабан… – добавил Жук.

– Главное – не на жратву, – пробормотал Фазер, но в его голосе не было насмешки. Была усталость. И гордость. Они пахли ледяной грязью, дешевым мылом и «Беломором». Но банка на ящике пахла будущим. Будущим, которое должно было загреметь.

Январь 1993-го вгрызался в Строгино ледяными клыками, и снег, тяжёлый, как сырой цемент, хрустел под ногами, будто мир ломался под каждым шагом. Девятка подростков – Маха, Сова, Жук, Фазер, Глобус, Фунтик, Савва, Фикус, Мопс – тянулась цепочкой от подвала. Рюкзак с деньгами болтался на Фунтике, который сжимал лямки так, словно нёс сердце всей компании. Куртки, драные на локтях, шапки, съехавшие набок, шарфы, завязанные до глаз, делали их похожими на бродяг, сбежавших из какой-то панк-антиутопии, но в их шагах звенела упрямая, мальчишеская вера. Они шли за мечтой – к магазину «Аккорд», где ждали гитары, способные разорвать тишину их юности.

Мост через Москву-реку, соединяющий Строгино и Щукино, встретил их воем ветра, что гнал снежную крупу, колючую, как рой ос. Река внизу, скованная льдом, лежала мутным зеркалом. Маха, шедший впереди, пнул сугроб, подняв тучу снега, что осела на его ботинках, и обернулся, ухмыляясь:

– Ну что, рокеры, готовы к крестовому походу?

Его голос, хриплый от «Беломора» и мороза, дрожал от пафоса, но глаза горели.

Сова, сгорбленный под ветром, буркнул: