Тени императорского солнца

Глава 1. Пробуждение в Йокогаме

Боль началась в висках. Тупая, раскачивающаяся волна, будто кто-то бил в набат прямо у него в черепе. Арсений попытался открыть глаза, и боль тут же вонзила позади них острые иглы солнечного света. Он зажмурился, снова погружаясь в темноту, и первым делом подумал: «Похмелье. Невероятно, до чего же похоже на похмелье».

Но он не пил. Он стоял у доски, объясняя десятиклассникам сложности русско-японской войны 1904-1905 годов. Спорил с Максимом, умным и ершистым парнем, о том, можно ли было ее избежать. «Война была неизбежна, Арсений Викторович! Империалистические противоречия!» – горячился Максим. А он, учитель, с улыбкой парировал: «История не знает сослагательного наклонения, Максим. Мы можем лишь констатировать факты. Цусима, Порт-Артур, Мукден – это данность. Наша задача – понять, почему это случилось».

Почему. Слово отдалось в мозгу новым уколом боли.

Он снова попытался приоткрыть веки, медленно, давая зрению привыкнуть. Пыль. Солома. Грязные доски над головой, с которых свисали какие-то высохшие водоросли. Он лежал на чем-то жестком и влажном, завернутый в грубую, пропахшую рыбой и потом ткань.

Арсений резко сел. Мир поплыл, закружился, и его вырвало. Пусто. Только горькая желчь. Он оперся лбом о прохладные дощатые стены, пытаясь отдышаться. Где он? Кабинет? Школа? Больница?

До него донеслись звуки. Не городской гул, не гудки машин и не музыка из наушников. Это был пронзительный, тоскливый крик чайки. Скрип дерева. Приглушенные голоса, выкрикивавшие что-то отрывистое, гортанное. И запахи. О, Боже, запахи! Сладковато-гнилостный дух гниющей рыбы, едкий дым угля, запах морской соли и чего-то незнакомого, пряного – может быть, чужих специй или благовоний.

Сердце заколотилось где-то в горле. Он подполз к щели в стене сарая, или что бы это ни было, и выглянул.

Его глазам открылся порт. Но не тот, знакомый по летним отпускам, с белыми лайнерами и нарядными туристами. Это был порт-труженик, порт-чудовище. К небу, затянутому рыжей дымкой, тянулись мачты парусных судов и дымовые трубы пароходов, больше похожих на железные коробки. По грязным мосткам сновали люди в странной одежде – широкие штаны, куртки с узкими рукавами, на головах круглые шляпы или повязки. Все они были японцами.

«Нет, – прошептал он. – Это… это съемки. Кино».

Но камера не висела на кране. Грязь под ногтями, вонь, холодок страха на спине – все было слишком реально. Слишком осязаемо.

Он осмотрел себя. На нем был его же костюм, в котором он вел урок, но пиджак был порван на локте, брюки в грязи, а на рубашке темнело бурое пятно – то ли ржавчина, то ли кровь. В кармане брюк нашел размокшую от сырости пачку сигарет «Ява» и зажигалку. Внутренний карман пиджака – пустой. Ни паспорта, ни телефона, ни ключей от квартиры.

Внезапно дверь сарая с скрипом отворилась, и в проеме возникла тень. Невысокий, сутулый японец в потертой форме портового рабочего смотрел на него исподлобья. Он что-то быстро и сердито проговорил.

Арсений не понял ни слова. Звуки были лишены смысла, просто шум.

– Я… я не понимаю, – хрипло выдохнул он. – Где я? Что это за место?

Японец нахмурился. Его взгляд скользнул по лицу Арсения, по его европейской внешности, по испорченному костюму. Он снова что-то сказал, на этот раз более медленно, тыча пальцем в сторону порта.

«Россия? Англичанин? Америка?» – угадывал Арсений в потоке речи.

– Россия, – кивнул он, почувствовав слабый проблеск надежды. – Я из России.

На лице японца что-то мелькнуло. Не дружелюбие, а скорее расчетливое понимание. Он сделал жест, приглашая выйти.

Арсений, пошатываясь, выбрался из своего укрытия. Солнце ударило в глаза, и он заслонился рукой. Перед ним кипела жизнь, которую он знал только по пожелтевшим фотографиям в учебниках. Двухколесные повозки, запряженные людьми, а не лошадьми. Грузчики, сгибаясь под тяжестью тюков, выкрикивали ритмичные песни. Где-то вдали, на рейде, стоял броненосец, уродливый и грозный, с флагом Восходящего Солнца на корме.

И тут его взгляд упал на смятую газету, валявшуюся в луже. Он наклонился. Бумага была тонкой, шрифт – иероглифическим. Но в углу стояла дата, напечатанная арабскими цифрами: 1901 год.

Сердце Арсения остановилось. Не буквально, конечно, но мир сузился до этой единственной точки – до цифр на мокрой бумаге. 1901. За три года до начала войны, которую он только что обсуждал в классе. Цусима, Порт-Артур, Мукден – это еще не данность. Это – будущее.

Его, учителя истории Арсения Викторовича, засосало в учебник. И выплюнуло на первую страницу самой мрачной главы.

Японец что-то сказал ему, похлопал по своему кошельку у пояса и показал на груду мешков у причала. Жест был универсальным: «Работай. Заработаешь. Ешь».

Арсений посмотрел на свои руки. Руки учителя, привыкшие к мелу и книжным страницам. Потом на порт, на этих людей-муравьев, на броненосец на горизонте.

Он кивнул. Потому что другого выбора у него не было. Он должен был выжить. А чтобы выжить в прошлом, нужно сначала научиться в нем жить. Или стать его тенью.

Глава 2. Язык теней и жестов

Работа оказалась каторгой. Не метафорой, а самой что ни на есть физической каторгой. Мешки с рисом были невероятно тяжелыми, шершавыми, и от них поднималась едкая пыль, которая забивалась в легкие, смешиваясь с потом. Старший, тот самый японец, что нашел его в сарае, – его звали Дзиро, как выяснилось из редких выкриков других рабочих, – не проявлял ни капли снисхождения. Он тыкал пальцем, кричал что-то гортанное и явно ругательное, если Арсений спотыкался или слишком медленно двигался.

Мышцы горели огнем, ладони быстро стерлись в кровь. Каждый шаг по шатким сходням, каждый бросок мешка в трюм парусной джонки был борьбой. Он был призраком, тенью из будущего, которая оказалась неспособной к самой примитивной работе прошлого. Ирония была настолько горькой, что он чуть не рассмеялся, споткнувшись о канат и едва не свалившись в мутную воду между причалом и судном.

Его спасли. Чья-то цепкая рука схватила его за разорванный локоток пиджака и резко дернула назад. Арсений грузно рухнул на ящики, отдышиваясь. Рядом стоял молодой парень, почти мальчик, с широким, простодушным лицом. Он что-то быстро проговорил, качая головой и показывая на воду, изображая, как Арсений тонет.

– Спасибо, – выдохнул Арсений. Парень не понял, но улыбнулся, показав кривые зубы. Он похлопал себя по груди. – Хироси.

– Арсений, – откликнулся учитель, тоже указывая на себя.

Хироси кивнул и протянул ему какую-то лепешку, завернутую в лист. Арсений хотел отказаться из вежливости, но желудок сжался от голодной судороги. Он взял и жадно впился зубами в жестковатое, пресное тесто. Это была самая вкусная еда в его жизни.

Так началось его обучение. Не японскому языку – до этого было еще далеко, – а языку выживания. Языку жестов, покачиваний головы, интонаций и выражения лиц. Он научился понимать сердитую брань Дзиро по одному лишь напряжению его шеи. Научился отличать жест «тащи сюда» от жеста «уноси отсюда». Научился по тону голоса понимать, когда объявляли перерыв на обед – несколько минут, чтобы сгорбиться в тени и глотнуть теплой, пахнущей древесиной воды из общего ковша.

Вечером, когда солнце садилось за лес мачт, окрашивая небо в кроваво-красные тона, Дзиро обошел всех рабочих и каждому вложил в руку несколько монет. Медных, с дырочкой посередине. Когда очередь дошла до Арсения, Дзиро задержал его руку и, глядя ему прямо в глаза, положил на две монеты меньше. Он что-то сказал, тыча пальцем в его порванный пиджак и в синяк на щеке, видимо, намекая на его неуклюжесть и испорченное имущество.

Арсений почувствовал, как по щекам разливается жар. Унижение. Он, человек с двумя высшими образованиями, автор научных статей, был оштрафован неграмотным портовым грузчиком за плохую работу. Он хотел крикнуть, объяснить, кто он такой, что он из будущего, что эти жалкие монеты – пыль истории!

Но он лишь кивнул, сжал монеты в кулаке и опустил голову. Инстинкт выживания оказался сильнее гордости.

Хироси, видевший эту сцену, подошел к нему позже, когда они брели по грязным, узким улочкам портового района. Он что-то пробормотал и сунул ему в руку одну из своих монет. Арсений попытался вернуть, но парень лишь отрицательно замотал головой и убежал в темнеющий переулок.

Остаться одному было страшно. Он стоял на углу, не зная, куда идти. Воздух был пропитан запахом жареной лапши, рыбы и неопознанных пряностей. Из-за бумажных стен домов доносились обрывки разговоров, смех, плач детей. Он видел женщин в кимоно, скользящих по улице в своих деревянных сандалиях, их лица были набелены, как маски. Видел пару солдат в мундирах цвета хаки, их сабли громко стучали по мостовой. Они шли гордо, расправив плечи, и прохожие невольно сторонились их.

Он видел будущее в их глазах. Пустое, уверенное в своей правоте будущее, которое вело к огненному вихрю войны.

Арсений нашел ночлег в том же сарае, заплатив его хозяину, оказавшемуся родственником Дзиро, одну монету. Лежа на колкой соломе, он смотрел в щель в крыше на холодные, чужие звезды. Он думал о Максиме, своем ученике. «История не знает сослагательного наклонения», – сказал он ему. Какая же это была глупость. Он сам теперь был этим сослагательным наклонением. Живым вопросительным знаком, затерявшимся в прошлом.

Он достал из кармана одну из медных монет. Она была холодной и незнакомой. На ней были выбиты иероглифы. Он не мог их прочитать. Он, знавший наизусть все ключевые даты и документы эпохи, был неграмотен. Он был слепым в мире, который, как ему казалось, он знал как свои пять пальцев.

Знание о том, что будет через три года, сжигало его изнутри. Оно было тяжелее всех мешков с рисом в порту Йокогамы. Оно было его проклятием.

Он сжал монету так сильно, что края впились в ладонь. Первый урок истории, который он выучил здесь, на собственной шкуре, был прост: знание – ничто без силы. А у него не было никакой силы. Лишь тень, которую он отбрасывал под колеблющимся светом уличных фонарей.

Глава 3. Игра в переводчика

Недели, превратившиеся в месяц, сгладили остроту первоначального шока, заменив его постоянной, фоновой болью. Болью в мышцах, которая стала привычным спутником. Болью от вечного легкого голода, ведь его заработка едва хватало на миску риса, похлебку с тофу и оплату угла в том самом сарае, который стал его домом. Но хуже всего была боль от собственного бесправия. Он был нем, глух и слеп в этом мире. Звуки японской речи, которая сначала казалась сплошным невнятным потоком, начали потихоньку дробиться на отдельные слова, но их смысл чаще всего ускользал. Он был как ребенок, вынужденный заново учиться жить.

Его спасала работа. Монотонная, изматывающая, она не оставляла сил на панику и самоанализ. Он стал одним из многих. Его звали «Росси-сан», и это имя стало его новой идентичностью. Даже Хироси, всегда готовый помочь, начал относиться к нему не как к диковинке, а как к неуклюжему, но старательному напарнику.

Перелом наступил в один из туманных дней, когда воздух был густым от влаги и запаха гниющих водорослей. В порту шла разгрузка небольшого парохода под британским флагом. Капитан, краснолицый и громкий британец, никак не мог объяснить японскому поставщику, почему часть товара в ящиках пришла в негодность от сырости. Японец, в свою очередь, кланяясь и улыбаясь, не понимал ни слова, а его собственный переводчик, судя по всему, знал лишь два десятка базовых фраз.

Арсений наблюдал за этой сценой, стоя по колено в воде и перекладывая тюки. Он слышал гневные реплики капитана на ломаном языке пиджин: «Вода! Бада! Очень бада! Деньги назад!» И видел, как японец, мистер Танака, в отчаянии разводит руками, повторяя: «Вакаримасэн!» – «Не понимаю!»

И тут в голове у Арсения что-то щелкнуло. Он отложил тюк и, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, медленно подошел к группе спорщиков.

– Извините, – тихо сказал он по-английски, обращаясь к капитану. – Может, я смогу помочь?

Британец уставился на него как на призрака. Грязный, в рваной одежде европеец, говорящий на чистом оксфордском английском – это было так же невероятно, как говорящая собака.

– Черт возьми! Да кто вы такой? – выдохнул он.

– Я… переводчик, – соврал Арсений, впервые используя эту легенду вслух. – Русский. Застрял здесь. – Он повернулся к мистеру Танаке и на ломаном японском, жестами показывая на ящики и на воду, попытался объяснить суть претензии: «Море. Вода. Испорчено. Товар плохой».

Это был не перевод, а пантомима, подкрепленная парой десятков слов. Но этого хватило. Мистер Танака, человек с умными, проницательными глазами, вдруг все понял. Его лицо прояснилось. Он закивал, начал быстро что-то говорить своему помощнику, а затем снова улыбнулся капитану, на этот раз более уверенно.

Через полчаса спор был улажен. Капитан, довольный, сунул Арсению в руку несколько монет. «За помощь, земляк, хоть вы и русский», – буркнул он. Но важнее были деньги. Мистер Танака подозвал его и, оценивающе оглядев, протянул ему еще несколько монет и сушеную рыбу, завернутую в бумагу.

– Аната ва, эйго га ханасэмасу ка? Росиа-дзин на но ни? – спросил он. («Вы говорите по-английски? И вы русский?»)

Арсений уловил суть. Он кивнул. «Хай. Вакаримасу». («Да. Я понимаю»).

С этого дня его жизнь изменилась. Он больше не был просто грузчиком. Мистер Танака, оказавшийся владельцем небольшой, но крепкой торговой конторы, начал изредка использовать его как посредника в сделках с иностранцами. Платили за это немного, но для Арсения это были целые состояния. Он смог купить себе вторую пару штанов, теплое кимоно на вечер и, самое главное, немного бумаги и карандаш.

По ночам, при свете коптилки, он начал вести дневник. Сначала это были просто отдельные слова, которые он запоминал. Потом – короткие фразы. «Амэ га футте иру» – идет дождь. «Самуй» – холодно. Он стал записывать имена: Хироси, Дзиро, Танака. Он пытался зафиксировать детали этого мира: запах жареных каштанов на улице, звук деревянных гэта, стучащих по мостовой, суровые лица солдат на плакатах, которые стали появляться все чаще.

Однажды, разгружая ящик с дешевыми немецкими замками, он наткнулся на смятый номер токийской газеты. Он не мог прочитать иероглифы, но дату разобрал: 1902 год. Его охватил странный холод. До начала русско-японской войны оставалось чуть больше года. Он смотрел на газету, на кричащие заголовки, и понимал, что за этими непонятными значками скрывается нарастающая истерия, милитаристский угар, который в его времени был уже давно прошедшей, сухой историей.

Его знания из будущего, которые он так тщательно пытался забыть, снова стали давить на него. Он видел, как по улицам маршируют молодые призывники, их лица озарены верой в императора и скорую победу. Он видел, как в порту все чаще разгружают не товары, а ящики с маркировкой армейского назначения.

Он был мухой, попавшей в янтарь. Он видел все детали надвигающейся катастрофы, но не мог ни крикнуть, ни предупредить. Его роль была ролью тени. Тени, которая может подсказать, как выгоднее продать партию риса, но не может сказать, что этот рис скоро пойдет на корм армии, которая отправится на убой.

Его новая роль «переводчика» дала ему крохи комфорта, но одновременно приковала его к этому времени прочнее любых цепей. Он начал понимать этот мир. И чем больше он его понимал, тем страшнее ему становилось. Он был историком, попавшим в самый эпицентр создаваемой истории. И единственное, что он мог делать, – это записывать ее по крупицам, сидя в своем сарае, в полной уверенности, что эти записи никто и никогда не прочитает.

Глава 4. Белый халат в сером городе

Новая роль «Росси-сана-переводчика» стала крошечным островком стабильности в бушующем море чужого мира. Работа у мистера Танаки, хоть и нерегулярная, давала не только дополнительные монеты, но и нечто более ценное – иллюзию контроля. Он начал понимать логику этого мира, его правила. Он уже мог не просто показывать пальцем, а изъясняться короткими, рублеными фразами. «Танака-сан ни ай тай» – «Хочу встретиться с господином Танакой». «Коно ко:каку ва футо: дэсу» – «Эта цена несправедлива». Язык перестал быть просто шумом, он начал обретать структуру, и это давало ложное чувство силы.

Именно это чувство и подвело его. Разгружая ящики с товаром для мистера Танаки в дождливый день, он поскользнулся на мокрых досках причала. Он не упал в воду, но тяжелый ящик с металлическими деталями больно ударил его по запястью, а ладонь он рассек о торчащий ржавый гвоздь.

Боль была острой и унизительной. Это была не просто физическая травма. Это был крах его хрупкого благополучия. Травмированная рука означала невозможность работать грузчиком. А значит – голод и возвращение в ту самую яму отчаяния, из которой он только начал выбираться.

Мистер Танака, наблюдавший за разгрузкой, нахмурился. Он подошел, его лицо выражало не столько сочувствие, сколько практическую озабоченность. Поврежденный товар и травмированный временный работник были дурным знаком.

– Ися, – коротко бросил он своему помощнику, указывая на окровавленную ладонь Арсения. – Ися но токоро э ике. – Врач. Иди к врачу.

Арсений кивнул, сжимая рану тряпкой. Он знал это слово. «Ися». Это был не просто врач. Это был шанс сохранить руку, а значит, и жизнь. Помня указания, он побрел вглубь города, в беднейший квартал, где, по словам помощника, была клиника, которая лечила и таких, как он.

Воздух здесь пах не рыбой и углем, а карболкой, травами и человеческими страданиями. Клиника оказалась просто большой комнатой, отгороженной от улицы потертой занавеской. Внутри на деревянных скамьях сидели и лежали люди с лицами, в которых читалась покорность судьбе. И среди них – она.

Женщина в белом, уже не новом халате, склонилась над стариком, промывая ему язву на ноге. Ее движения были точными, быстрыми, лишенными суеты. Но что поразило Арсения больше всего – это выражение ее лица. Ни казенной жалости, ни усталого безразличия. Было сосредоточенное, почти суровое уважение к процессу исцеления. Она что-то тихо говорила старику, и тот, стиснув зубы, кивал.

Она была молодой. Лицо – интеллигентное, со строгими, но мягкими чертами. Волосы, собранные в тугой узел, выбивались тонкими прядями. В этом царстве грязи и нищеты она выглядела как икона – строгая и чистая.

Она обернулась, услышав его шаги. Их взгляды встретились. Арсений замер. В ее глазах он не увидел ни страха перед европейцем, ни подобострастия. Она увидела пациента. И кровь на его руке.

– Давайте посмотрим, – сказала она на ломаном, но абсолютно понятном английском.

Он онемел. Английский! После месяцев японской гортанной речи и грубого пиджина портовых рабочих звуки знакомого языка прозвучали как музыка Моцарта в кабаке. Он молча протянул руку.

Она ловко обработала рваную рану. Ее тонкие, почти хрупкие пальцы были на удивление сильными и уверенными. Боль от прикосновения спирта заставила его вздрогнуть.

– Вы не моряк, – констатировала она, не глядя ему в лицо, сосредоточенно работая. – И не торговец. Руки грубые от работы, но не от канатов. И осанка… другая.

Ледяная струя страха пробежала по спине Арсения. Его стандартная легенда, так легко проходившая у портовых грузчиков и даже у мистера Танаки, рассыпалась при первом же взгляде этого человека.

– Я… переводчик, – выдавил он на том же английском, чувствуя, как язык заплетается от непривычки. – Случилась беда. Остался без работы.

Она подняла на него взгляд. Ее глаза были темными и бездонными, как ночное небо над заливом.

– Здесь у многих «случилась беда», – мягко сказала она, завязывая аккуратный узел. – Меня зовут Саюри Танака. Вы будете платить за лечение? Или работать не сможете?

Вопрос был задан без упрека, просто как констатация факта выживания.

– Я… заплачу, – пробормотал он, сжимая в кармане здоровой рукой несколько монет – весь свой скудный капитал.

Она посмотрела на его поношенную одежду, на его лицо, на котором запечатлелись недели лишений, и в ее взгляде мелькнуло понимание.

– Сегодня платить не надо. Придете перевязывать – тогда и заплатите. Если будете в состоянии, – она закончила перевязку и отпустила его руку. – Избегайте грязи. Приходите через два дня.

Арсений кивнул, не в силах найти слов. Благодарность, стыд и какая-то новая, непонятная надежда – все смешалось внутри.

Он уже собирался уйти, когда его взгляд упал на небольшую полку в углу. Среди банок с мазями и инструментов лежало несколько книг. И одна из них, в потрепанном переплете, была на английском. Название он разглядел: «О происхождении видов». Чарльз Дарвин.

В Японии начала века. В портовой клинике для бедных. У женщины-врача.

Он посмотрел на Саюри с новым, острым интересом. Это была не просто врач. Это была интеллектуалка. Читающая на иностранных языках. В стране, где роль женщины все еще определялась понятием «рёсай кэнбо» – «хорошая жена, умная мать».

– Спасибо, – наконец выдохнул он.

– Берегите руку, Россия-сан, – ответила она, уже поворачиваясь к следующему пациенту.

Он вышел на улицу. Серый, унылый день вдруг обрел новые краски. Воздух, пахнущий углем и нищетой, казался свежее. Он смотрел на свою перевязанную руку, на аккуратный узел бинта. Это был первый акт милосердия, который он встретил в этой эпохе, лишенной для него всякого смысла.

И тогда до него дошла вся грань абсурда. Он, учитель истории, знающий, что эта страна, эта империя, уже взяла курс на самоуничтожение, только что получил помощь от одного из тех, кто, вероятно, станет одной из ее первых жертв. От человека, чьи идеи – наука, гуманизм, прогресс – будут растоптаны каблуками солдатских сапог.

Он спас свою руку. Но какая цена ждала ее? И мог ли он, зная это, просто сказать «спасибо» и уйти, чтобы снова стать тенью? Впервые его знание о будущем ударило не по абстрактным «массам», а по живому, конкретному человеку. И это ранило больнее, чем ржавый гвоздь.

Глава 5. Игла и чернила

Рана заживала медленно. Вернее, заживала быстрее, чем ему хотелось признаться. Но мысль о том, чтобы снова прийти в клинику, стать перед этими ясными, умными глазами и заплатить долг, заставляла его находить оправдания, чтобы оттянуть визит. Он боялся. Боялся не боли, а того, что эта женщина, доктор Саюри, задаст еще один вопрос, на который его хлипкая легенда не сможет ответить.

Но долг висел на нем тяжким грузом. И однажды, проходя мимо лавки товаров для моряков, где он иногда покупал дешевый хлеб, он увидел в витрине то, что заставило его остановиться. Среди катушек с веревками, складных ножей и дешевых гребней лежали две перьевые ручки и небольшой флакон чернил. Не самые лучшие, но настоящие.

Идея родилась мгновенно, с трепетом, граничащим с безумием. Он зашел внутрь и, потратив почти все, что отложил для оплаты жилья, купил одну ручку и чернила.

На следующий день он стоял у входа в клинику, сжимая в потной ладони сверток, замотанный в обрывок чистой бумаги. Сердце бешено колотилось, будто он шел не в бедную амбулаторию, а на тайное свидание.

Саюри была там. Она перевязывала руку ребенку, и ее голос был тихим и успокаивающим. Увидев его, она лишь кивнула, давая понять, чтобы он подождал.

Когда последний пациент ушел, она подошла к нему, вытирая руки полотенцем.

– Рука лучше? – спросила она на своем ломаном английском.

– Гораздо. Спасибо, – он протянул ей сверток. – Это… в знак благодарности.

Она удивленно подняла бровь, развернула бумагу и увидела ручку и чернила. На ее лице появилось сложное выражение – удивление, радость и тут же настороженность.

– Это… очень дорогой подарок. Почему?

– Я видел ваши книги, – торопливо сказал он. – Подумал, что это будет полезнее, чем монеты.

Она медленно взяла ручку, повертела ее в пальцах. Ее взгляд смягчился.

– Вы правы. Бумага и чернила здесь дороже риса. Спасибо. – Она помолчала, глядя на него. – Вы не похожи на человека, который случайно оказался в порту. Вы заметили книги. Вы говорите… как образованный человек.

Арсений почувствовал, как подступает паника. Ловушка захлопывалась.

– В России… я учился, – уклончиво сказал он.

В этот момент из-за ширмы вышел молодой человек в очках, в простом, но опрятном кимоно. Он нес поднос с грязными инструментами, но его внимание сразу привлекла ручка в руках Саюри.

– О, новые чернила? – оживился он. – Наконец-то мы сможем нормально вести журнал, а не писать углем.

– Это подарок от нашего пациента, России-сана, – сказала Саюри. – Россия-сан, это Кэндзиро, мой помощник и… мой кузен.