Пятый угол

Глава 1.

Половина седьмого утра.

Громкий звон будильника разлетелся по квартире. Анна вытянула руку из-под одеяла, вслепую нашла кнопку выключения и нажала её. Тишина вернулась в комнаты. Лишь на кухне привычно гудел старый холодильник, да за стеной едва слышно бубнило соседское радио.

Сентябрьский рассвет с трудом пробивался сквозь плотные шторы. В такое утро хочется как можно дольше оставаться в постели, но Анна не могла себе этого позволить уже несколько лет. Отец всегда приучал дочь к дисциплине, он считал, что порядок может удержать её на плаву, даже если всё начнет вокруг рушиться. Анна свято этому верила.

Она села на кровати, потянулась и, не открывая глаз, нащупала ногами тапочки. Обувшись, Анна прошла на кухню. Квартира у неё была обычная. Жилье выдали, как специалисту, приглашенному из-за острой нехватки кадров в её сфере. Внутри было уютно и ухожено. Женщина терпеть не могла беспорядок, у неё всё лежало по местам. Книги по психологии на полках стояли строго в алфавитном порядке. Папки с рабочими записями ровно лежали на столе. Чашка стояла только на блюдце, никаких грязных следов на мебели. Даже столовые приборы в сушилке всегда стояли ручками вниз. Обычно таких людей называют занудами, но Анна считала это необходимостью. Ведь когда внешний мир упорядочен, внутренний невольно стремится ему соответствовать.

Анна зажгла плиту и хотела поставить чайник, но на дне бултыхалось всего полкружки воды. Она повернула кран, набрала полный чайник и отправила его на огонь, а сама направилась к холодильнику «Минск». Достала масло и вчерашний хлеб, купленный в гастрономе у дома. Пока вода закипала, женщина приступила к утреннему ритуалу — разминке. У подоконника она начала делать медленные наклоны, махи руками и приседания, чтобы разогнать кровь. Мышцы слушались неохотно, после сна всё тело словно окаменело, но Анна знала: через пять минут станет намного легче.

Окно выходило на Московский проспект. Воронеж медленно просыпался: люди спешили на работу, первые трамваи уже с грохотом катились по рельсам, а прохладный, но по-осеннему свежий воздух заполнил кухню, стоило ей открыть форточку. Анна пила чай и пристально наблюдала за происходящим на улице. Ей нравилось это время между сном и работой, когда ещё ничего не случилось. Никаких пациентов, диагнозов и чужой боли. Только она, утренний чай и любимый город за окном.

Выпив чай, она ополоснула кружку и поставила её на место. Залив кипятком термос с заваркой, Анна направилась в ванную комнату. Собственно, ванны как таковой у неё не было. Делая ремонт несколько лет назад, она решила избавиться от громоздкой чугунной чаши за полной ненадобностью. При росте почти метр семьдесят пять тесниться в полутораметровом корыте не имело никакого смысла. Её родной брат — мастер на все руки — ухитрился достать дефицитный кафель, аккуратно обложил им стены и соорудил отличный самодельный душ со сливом в полу. Анна открыла кран и умылась холодной водой: горячую отключили ещё в начале сентября из-за профилактических работ. Почистив зубы, она остановилась перед зеркалом. Еще один утренний ритуал, так любимый многими женщинами.

Из зазеркалья на неё смотрела женщина, чей возраст угадывался с трудом. На первый взгляд ей можно было дать лет тридцать. Но стоило вглядеться в глаза и заметить волосы, как становилось ясно: ей уже за тридцать пять. Уставшие глаза выдавали всё. В самой их глубине засела тень, которую невозможно было скрыть ни сном, ни дисциплиной. Светлые тонкие волосы были собраны в хвост, но кое-где проглядывала седина, которую Анна из раза в раз закрашивала. Высокий лоб, тонкие губы, спокойное и безмятежное лицо.

Одевалась она всегда быстро, по-военному: чёрная юбка, однотонный бордовый свитер. Белый халат аккуратно сложила в сумку. Никакой косметики и украшений, кроме наручных часов — подарка мамы в честь окончания медицинского института. Анна никогда не пыталась выглядеть привлекательно, считая, что строгость вызывает у пациентов больше доверия.

В прихожей она накинула драповое пальто, взяла коричневую кожаную сумку и увесистый портфель. В него она аккуратно сложила медицинские карты и больничные листы. Иногда Анна брала работу на дом, чтобы в тишине изучать истории болезней, вчитываться в чужие диагнозы и заполнять то, что не успевала завершить на приёме.

Перед самым выходом взгляд Анны упал на фотографию, стоявшую на комоде. Тяжёлая рамка была развернута так, что лиц на снимке не было видно — угадывался лишь небольшой кусочек чьей-то счастливой улыбки. Анна машинально поправила её, развернув ещё ближе к стене. После чего вышла на лестничную клетку и заперла дверь на два оборота ключа.

На улице было хорошо, но ветер дул уже совсем не летний. Анна приподняла воротник пальто и пошла по тротуару в сторону больницы. Ей нравилось ходить пешком, а ещё больше она ценила эти пятнадцать минут, проведённые наедине со своими мыслями. Подальше от грохочущих трамваев и набитых автобусов, где всегда было слишком много людей.

Булочная на углу уже открылась, и возле неё успела скопиться небольшая живая очередь. Мужчины в восьмиуголках, женщины в платках, старушка с авоськой... Анна привычно пробежала взглядом по лицам. Это была профессиональная привычка — сканировать и оценивать. Невыспавшиеся, недовольные, озабоченные — обычные люди в обычное советское утро.

Анна тоже встала в хвост очереди, которая, впрочем, продвинулась быстро. Купив полбуханки чёрного, она сразу же направилась дальше. Хлеб был ещё тёплым, а его аромат манил остановиться и отломить хрустящую корочку прямо на улице, но Анна не могла позволить себе такой слабости. Подходя к пункту назначения — серому зданию больницы, — она достала из сумки термос, допила остатки утреннего чая и вошла внутрь.

В приёмном отделении, как обычно, резко пахло хлоркой и медикаментами. Медсестра на посту устало кивнула вошедшей:

— Доброе утро, Анна Дмитриевна.

— Доброе, Зинаида Павловна, — ответила приветливо Анна.

Пройдя по коридору к лестнице, Анна поднялась на второй этаж, в отделение психиатрии. За дверью её кабинета всё было на своих местах: стол, два стула, кушетка, шкаф с архивными папками, тумбочка и доска с детскими рисунками, которые она время от времени меняла. Вчера она повесила новые: солнце с квадратными лучами, дом без окон и тёмная фигура с неестественно длинными руками.

Повесив пальто в шкаф, она села за стол и раскрыла журнал записи. Первый приём через двадцать минут. Мальчик, семь лет, страдает от бессонницы и ночных страхов.

Анна перечитала предварительные заметки коллеги, сделала пару пометок на полях карандашом и откинулась на спинку стула. Начался самый обычный день.

По крайней мере, первые двадцать минут он казался именно таким.

Раздался робкий стук. Дверь приоткрылась.

— Здравствуйте, можно? — спросила миловидная женщина, заглядывая в кабинет через узкую щель.

— Да, проходите, пожалуйста, — поспешила ответить Анна. — Здравствуйте.

В кабинет вошла измученная женщина с ребёнком. Мальчуган лет семи был совсем худым, бледным, с большими серыми глазами, как у матери. Вот только смотрел он исключительно в пол. Анна предложила мальчику присесть на стул, а его маме — на кушетку, чтобы не мешать осмотру. Но ребёнок наотрез отказался отпускать руку матери, чьё лицо хранило все следы многодневного недосыпа. Женщина, впрочем, не растерялась и мягко подтолкнула сына к столу.

— Серёжа, садись, пожалуйста. Это тётя доктор. Она нам поможет.

Анна про себя отметила, что мать выглядит ничуть не лучше сына. Такое часто бывало на её практике: родители детей, страдающих ночными кошмарами, порой казались более истощёнными, чем их чада. В замкнутом пространстве квартиры страх невероятно заразителен.

— Здравствуй, Серёжа, — мягко произнесла Анна, стараясь не делать резких движений. — Меня зовут Анна Дмитриевна. Я не совсем доктор, я просто тётя в белом халате, которая любит разговаривать с детьми. Не хочешь присесть?

Мальчик недоверчиво помотал головой. Мать тяжело вздохнула и открыла было рот, чтобы что-то послушно объяснить, но Анна едва заметным жестом её остановила. Она прекрасно понимала: когда ребёнок смертельно напуган, гиперопека матери только вредит. В такой ситуации родитель становится дополнительным источником стресса, ведь дети мгновенно считывают взрослую тревогу.

— Хорошо, если тебе уютнее стоять у мамы — стой, — спокойно согласилась Анна. — Хочешь, я тоже встану? Так будет честно.

Она поднялась из-за стола, обошла его и слегка оперлась о край, свободно скрестив руки на груди. Мальчик наконец поднял на неё глаза. Этого пока было достаточно.

— Как давно ты не спишь? — тихо спросила она.

Мальчик лишь вяло пожал худыми плечами.

— Он просыпается каждую ночь и кричит, это уже месяц продолжается, — вмешалась мать. — Мы сначала думали, что просто переутомился, ведь началась школа и новый учебный год. Но Серёжа говорит, что видит кого-то в комнате. Словно в углу кто-то стоит и прямо смотрит на него. Мы уже всё перепробовали, и свет на ночь оставляли, и дверь открывали, спали вместе с ним, даже валерьянку давали...

Анна внимательно выслушала и не стала перебивать. В голове уже начал вырисовываться диагноз. Обычный случай, ночные страхи. Но что-то её всё равно насторожило. Не сами симптомы и не состояние Серёжи. Ей не понравилось, как мать описывала происходящее. Слишком детально, будто она сама видела этот кошмар или настолько глубоко погрузилась в страхи сына, что начала в них верить. Это был плохой знак. Когда родители сами верят в галлюцинации своего ребёнка, вылечить его становится гораздо сложнее.

— Серёжа, — Анна присела на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Тот, кто стоит в углу... он что-нибудь тебе говорит?

Мальчик поднял взгляд, и у Анны в мгновение закружилась голова. Из-за этого взгляда она на секунду забыла, как дышать. Это не был обычный детский испуг перед темнотой или монстрами под кроватью, который она видела сотни раз. В его серых глазах застыл слишком осмысленный, тяжелый ужас. Анна уже видела такой взгляд раньше — у людей, которые столкнулись с реальной опасностью, но до последнего надеялись, что им всё почудилось.

— Он просто стоит… иногда зовет, но не голосом, а как будто внутри. — Мальчик прислонил ладонь к своей груди.

На мгновение Анна растерялась, но тут же силой воли заставила себя успокоиться. Вернувшись за стол, она открыла медицинскую карту и записала необходимую ей информацию: «Слуховые галлюцинации невербального характера. Больной ощущает мысленный призыв». Медицинские термины сразу же подействовали на нее как успокоительное.

Задав ещё несколько вопросов: о снах, о школе, об отношениях со сверстниками и дома, Анна продолжила заносить в карточку нужные ей данные. Серёжа отвечал односложно, но его настороженность постепенно таяла. К концу приёма он даже согласился пересесть на стул поближе к Анне. Мать наблюдала за этим с робкой надеждой.

— Я выпишу вам лёгкое седативное средство, — сказала Анна, заполняя бланк рецепта. — И жду вас на повторный приём ровно через неделю.

Анна подошла к матери и немного наклонилась в её сторону:

— Но главное — пожалуйста, ни при каких условиях не показывайте сыну, что вы тоже боитесь. Дети мгновенно считывают всё, что мы чувствуем или пытаемся скрыть. Если вы будете спокойны, ему станет намного легче.

Мать послушно закивала. Серёжа молча сполз со стула и крепко ухватился маленькой ручкой за мамину ладонь. Мать с сыном покинули кабинет, и Анна прикрыла за ними дверь. Вернувшись за стол, она села дописывать заметки в карточку пациента. Она отложила ручку в сторону и на несколько секунд замерла, уставившись в одну точку.

В голове прокручивались ещё слова мальчика: «Он зовёт. Не голосом. А как будто внутри».

Она покачала головой и тихо произнесла сама себе.

— Глупости.

Обычный детский кошмар. У тридцати процентов детей в этом возрасте бывают причудливые фантазии. Никакой мистики. Но неприятный осадок внутри никуда не делся.

До обеда Анна успела принять ещё трёх пациентов. Сначала была девочка, начавшая заикаться после перехода в новую школу. Затем — агрессивный мальчик, без видимой причины избивавший одноклассников. Последним оказался глубоко подавленный подросток. Замкнутый и угрюмый, он отвечал на вопросы исключительно кивками и жестами. Работа с ним шла тяжело: Анна потратила на него почти сорок минут вместо положенных двадцати, но так и не смогла пробиться сквозь глухую стену его отчуждения.

Когда часы зафиксировали время обеда, она вышла в коридор и направилась в больничную столовую. В очереди у раздачи Анна столкнулась с Верой — коллегой из соседнего кабинета. Вера была старше Анны лет на десять. Плотная, шумная, с непослушной копной рыжих волос, которые она никогда не могла усмирить и вечно заправляла за уши. Они работали вместе уже около пяти лет и частенько обедали за одним столом, обсуждая пациентов и больничные сплетни.

— Ну рассказывай, как твой утренний? — спросила Вера, взяв в руки поднос с борщом.

— Который? — Анна взяла такой же поднос, что и Вера.

— Сережка. Мамаша которого накрутила до полусмерти.

—Мамаша может и накрутила, — Анна села за свободный столик — Но ты видела взгляд Сережи? Совсем не детский. Я таких взглядов очень давно не видела.

Вера хмыкнула, размешивая борщ со сметаной.

— Мне кажется, ты слишком глубоко копаешь. Ночные страхи, они и в Африке ночные страхи. Пропиши ему снотворное, забудет про них через месяц.

— Может — Анна не стала дальше спорить — А может и нет, посмотри на следующей неделе.

Они ели молча. Потом Вера вдруг отложила ложку и начала говорить другим тоном.

— Новости слышала? Из райцентра Острогожска пришёл запрос. Ищут терапевта для интерната. Поговаривают, у детей что-то массовое. Такие же страхи как у твоего Сережки, галлюцинации и бессонницы. У всех. Местные уже не знают, что делать.

Анна немного прищурилась и медленно опустила ложку.

— Что значит "У всех"?

— Да то и значит. Там интернат небольшой. Человек тридцать, может сорок. И почти у всех детей то же самое. Видят кого-то. Говорят, что он "стоит и смотрит".

Анна почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Ведь она только утром видела мальчика с точно таким же диагнозом.

— И почему ни кто не едет? Или никто не хочет? — Спросила она.

— А кому хочется? — Вера пожала плечами — Там же глушь, сто километров от города, дорог толком нет, условия никакие. Да и случай странный, я точно не поехала бы.

В зале столовой было очень шумно. Но Анна на мгновение перестала это всё слышать. В её голове что-то закрутилось. Это мгновение для неё было очень долгим, у неё в голове было очень много мыслей. Они бегали. И в итоге пришли к одному: ей профессионально интересно, что там происходит. В её практике такого не было, массовая истерия в замкнутом детском коллективе? Это был бы отличный врачебный опыт для неё и одновременно вызов.

— Что за интернат? — Спросила она у Веры.

Вера посмотрела на неё с непониманием.

— Ты что хочешь поехать?

— Да нет, просто спрашиваю.

— Ну райцентр Острогожский, название я не помню точно. Заведующий будет раздавать направления завтра у него поинтересуйся.

До конца обеда Анна почти ничего не ела. Она была в раздумьях, а когда мысли были слишком громкими она привычно себе приказывала успокоиться и замолчать. Пока не время.

Но где-то в глубине, внутри, она уже понимала, что поедет именно она.

До конца рабочего дня Анна мысленно возвращалась к утреннему мальчику. Серёжа. Семь лет. Светлые волосы, серые глаза и этот его шёпот в конце: «Он зовёт. Как будто внутри». Что-то в этом было неправильно, какая-то трещинка, в которую проваливался весь её врачебный опыт. Она даже поймала себя на том, что в перерыве между пациентами открыла справочник по детским неврозам и пробежалась по симптоматике. Ничего нового она не нашла, но и легче от этого не стало.

Вечером, когда она уже складывала бумаги в портфель, в дверях оказалась Вера. Как всегда, она зашла без стука. Вера вообще была женщиной без тормозов. В хорошем смысле. Зашла, оперлась плечом о косяк и выложила то, о чём они уже немного говорили за обедом:

— Короче, я узнала подробности. Интернат в райцентре, сто двадцать километров отсюда. Сорок два ребёнка. У половины из них ночные кошмары. Представляешь? Двадцать детей видят одно и то же.

— Врёт кто-то, — сказала Анна не задумываясь. — Дети любят приукрашивать.

— В том-то и дело, что нет. Я специально уточнила. Воспитатели сначала думали, пересказывают друг другу. А нет. Те, кто в разных группах и вообще не общаются, описывают одно и то же. Темная фигура в углу, молча притягивает их к себе.

Анна молча закрыла портфель, застегнула пряжку. Она уже знала, что поедет. Потому что это её единственный шанс разобраться в том, что не давало ей покоя уже несколько лет. А вовсе не потому, что хотела что-то кому-то доказать.

— Я завтра поговорю с заведующим, — сказала она спокойно. — Если направление ещё не занято.

Вера внимательно посмотрела на неё, но комментировать её слова не стала. За пять лет совместной работы она научилась понимать, когда Анну лучше не отговаривать. Просто кивнула и вышла из кабинета.

Анна осталась одна. За окном медленно темнело, и фонари на больничном дворе уже зажглись, а их отражение размазалось по мокрому асфальту. Она немного постояла, рассматривая вечернюю погоду, после накинула пальто и вышла из больницы.

Воронежская осень всегда сопровождалась сильными ветрами, сколько Анна себя помнила. Подняв воротник, Анна направилась к остановке быстрым шагом. Сегодня она не хотела идти пешком. Ей хотелось просто тихой квартиры и не думать о мальчике, который видит то, чего не видят взрослые.

Она добралась до своей квартирки, но мысли никуда не уходили. Заварив себе чаю, Анна уселась с кружкой в кресло и достала свой блокнот. Она стала записывать всё то, что уже знала, даже случай мальчика Серёжи, который был сегодня у неё на приёме. Все детали, которые она только могла услышать из рассказа Веры. И обвела в толстую рамку слова мальчика о его кошмарах. Она долго смотрела на эту рамку. А потом захлопнула блокнот и выключила свет. Стоило закрыть глаза, как сон моментально накрыл её. Она даже не заметила, как утренний свет снова пробивается сквозь толстые шторы.

Утром она первым делом пошла к заведующему, пока приёмы ещё не начались. Она приоткрыла дверь. Заведующий уже сидел за широким столом, перебирал какие-то бумаги и, увидев Анну, жестом пригласил войти.

— Я по поводу интерната, — сказала она с порога. — Если направление ещё открыто, я готова ехать.

Мужчина приподнял брови. Он явно ожидал, что придёт кто-то другой, возможно, Вера, например, или молодой интерн, который хватается за любую возможность. Но не Анна, у которой своих пациентов на месяцы вперёд. Он помолчал, потом спросил.

— Вы точно уверены, Анна Дмитриевна? Условия там, прямо скажем, не санаторные. И случай там не из простых, массовый, вам тяжело будет одной.

— Уверена.

Он ещё немного помолчал, но кивнул. Анна не в первый раз его удивляла, и он привык, что с ней спорить бессмысленно. Достав бланк, заведующий черкнул пару строк на нём и протянул ей.

— Держите. Выезд завтра. Автобус в семь утра с Юго-Западного автовокзала. Там вас встретят.

Анна взяла бланк, пробежала глазами. Интернат номер четыре. Райцентр. Сто двадцать километров. Завтра в семь.

Убрав в портфель направление, Анна вышла, не сказав больше ни слова. Напутствия ей были не нужны. Она хотела просто собраться и понять, что скажет своим постоянным пациентам, которых у неё по записи на несколько месяцев вперёд. И что будет с ней, когда она сядет в автобус и будет наблюдать пролетающие мимо поля и деревни.

Глава 2.

Ночь перед отъездом была для Анны тяжёлой. Она почти не спала.

Она лежала в темноте, уставившись в потолок. Слушала, как за стеной гудит её старый холодильник, и обычно этот звук её успокаивал. Звук был ровный, банальный, но сегодня он больше раздражал её. Она ворочалась, перекидывалась с боку на бок, на спину. Никак. Вроде улеглась, глаза закрыла — бесполезно. Мысли крутились и крутились, заезженная пластинка, ей-богу.

Анна думала. Верно ли она поступает? Пациентов своих — на недели вперёд. И каждый случай тяжёлый по-своему. Вера могла бы поехать, она вообще говорила, что ей не привыкать кататься по командировкам. Вера не раз была в интернатах и имеет уже понимание, как там работать. Но Анна вызвалась сама, пошла к заведующему и взяла направление, но зачем?

Встала, прошла на кухню и налила воды из чайника. Глотнула — тёплая, невкусная. Допила без удовольствия и обратно в кровать. Когда она укладывалась, вспомнила вчерашний разговор с Верой в столовой. Та говорила про массовые страхи, что дети видят одно и то же. Анна тогда сделала вид, что ей неинтересно. А теперь, в темноте своей квартиры, она этот разговор прокручивала. Снова и снова. Такого в её практике не было. Да, наверное, и ни у кого не было.

Она долго снова пыталась найти место, чтобы улечься. В итоге легла на спину, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. За окном уже медленно светлело, рассвет был серым, неохотным, ноябрьским. Она опять открыла глаза, посмотрела на время. Пять часов. Анна вернулась в старое положение и решила представить этот интернат. Старое здание, как она вспоминает из слов Веры, построенное на месте чего-то другого. Только на месте чего? И теперь этот вопрос повис у неё в голове и казался очень важным. Что же было там раньше и как дети видят одно и то же?

В глубине души она понимала почему так происходит. Пыталась отбросить, но не выходило. Тот случай, трёхлетней давности. Она себе его не простила. А интернат, это что-то искупления, или просто побег от самой себя, хотя она и сама ещё не разобралась в этом.

Под утро, когда до будильника оставался какой-то час, она всё-таки уснула. Сон был резким и поверхностным, какие-то обрывки образов. Тёмный коридор. Длинный. В конце кто-то стоял. Высокий и неподвижный. И в этом сне она всё понимала, она знала, что ей нужно подойти к этой размытой фигуре. Но ноги её не слушались. А та фигура, что была в конце коридора, просто стояла и ждала. Анна наконец сделала шаг вперёд, и в ту же секунду будильник зазвенел и вырвал её из сна.

Было ощущение, что она и не спала вовсе: голова была тяжёлая, и в глазах стоял туман. Анна умылась ледяной водой. Горячую воду так и не включили. Далее она почистила зубы и долго смотрела на себя в зеркало. Лицо было уставшее, с тёмными кругами под глазами. Она вздохнула, собрала волосы в хвост и направилась делать завтрак.

Чай. Хлеб с маслом. Обычный завтрак. Ела без вкуса, мысли были уже в дороге. Автобус в семь утра, Юго-Западный автовокзал. До Острогожска часа три, не меньше. Она решила проверить сумку, всё ли на месте. Документы, блокнот, ручка, сменное бельё, халат, кошелёк. Сумка была укомплектована в дорогу. Она надела часы, накинула пальто, схватила портфель и направилась к выходу.

Автовокзал встретил шумом. Бензин. Резина. Горячие пирожки из ларьков. Сырые сигареты. Людей — толпа. Где-то очереди, где-то, наоборот, пусто. У газетного киоска двое спорили, а какая-то женщина громко звала своего ребёнка, который, судя по всему, потерялся. Анна глазами пробежалась по платформам, обозначила место и направилась за билетом.

Зашла в здание вокзала. Людей не меньше, чем снаружи. Встала в очередь, полезла в сумку за документами, чтобы взять билет по командировочному. И тут он подошёл. Анна подняла глаза. Высокий. Худой. Тёмное пальто болтается как на вешалке. Плечи обвисли, воротник был помят. Физиономия у него была бледная, с ввалившимися щеками и красными глазами. Обычно такие глаза бывают у людей, которые не спали несколько суток или только что закончили ночную смену. От него пахло табаком и чем-то кислым, и этот запах достиг её раньше, чем он заговорил.

— Простите? — он подошёл почти вплотную. Голос тихий, и сильно неприятный, так показалось Анне. — Который час, не подскажете?