НАСЛЕДНИК. Книга вторая

Глава шестая

Я уже замечал, что дом — он способен многое рассказать о своих хозяевах. Так вот, дом, в котором проживал Семён, являл собой полную противоположность жилищу Ксении и Радика. Да и можно ли было это, вообще, назвать домом? Это был не дом. Это была, скорее, какая-то убогая хибара.

Да, именно хибара. Вот так я и буду его далее называть.

На пороге этой убогой хибары нас встретила «кукла-неваляшка», на которую, вместо головы, как будто бы насадили луковицу. Брезгливая гримаса, как будто она собиралась плюнуть кому-то в физиономию, мутные глаза, расплывчатые черты лица.

— Вот, это моя Алёна, — представил её Семён. — А это отец Радика, Евгений Николаевич.

Алёна окинула меня оценивающим взглядом и состроила губами нечто отдалённо напоминающее улыбку.

Я состроил губами примерно то же и вежливо поздоровался.

Семён игриво хлопнул свою сожительницу по «пятой точке».

— Ох, женщины! — театрально воскликнул он. — Женщин нужно носить на руках. Ну а на голову они уже сами тебе усядутся.

Алёна неодобрительно фыркнула и кокетливо отстранилась.

— Вот что, Алёна, — свёл брови Семён, — сходи-ка, навести свою мамочку. А то нам нужно тут кое-что обсудить.

Алёна беспрекословно повиновалась. Она накинула на себя платок, надела фуфайку и натянула резиновые сапоги. Проходя между нами, она выразительно теранулась об меня своим тазом, что, по всей видимости, должно было означать завуалированное проявление симпатий.

В прокуренной насквозь комнате, — она была единственной во всём доме, не считая кухни, — царил полный хаос. Со стен свисали лоскутья отклеившихся обоев, на столе стояли грязные тарелки с остатками еды.

Я уселся на одну из стоявших у стола табуреток. Семён отнёс грязную посуду на кухню и вернулся оттуда с банкой маринованных огурцов.

— Трамбануть кишку хочешь? — спросил меня он.

— Чего? — не понял его я.

— Ну, в смысле, заморить червяка. Можем сварить пельмени.

Окружавшая меня обстановка аппетита что-то не навевала, и я, поблагодарив его, отказался.

Семён поставил на стол две рюмки, початую бутылку водки и уселся напротив меня.

— Ну что, за знакомство? — предложил он.

Я поморщился и помотал головой.

— Не хочешь — как хочешь, — проворчал мой шурин. — Дело хозяйское. Ну а я, с твоего позволения, хряпну.

Он налил себе рюмку, залпом опрокинул её содержимое и, закусив выпитое огурцом, сощурившись, уставился на меня.

— Ну, как тебе моя баба? — подмигнул мне он.

Я пожал плечами.

— Ты же с ней живёшь, а не я.

Семён налил себе вторую рюмку.

— Алёна — она баба хорошая. Да, она некрасивая, но зато она очень преданная… Ну, да ладно, — крякнул он. — Языком молоть — не дрова колоть. Так что, давай-ка поговорим о деле.

Я придвинулся ближе к столу и весь обратился в слух.

— Давай сначала проясним, по ходу, такой момент, — подался вперёд Семён. — Я, разумеется, понимаю, что никаких симпатий у тебя не вызываю.

— Ну, почему…, — из вежливости попробовал возразить я.

— Да пóлно, пóлно, — резанул ладонью воздух Семён. — Я же ведь не ребёнок. Я же прекрасно всё вижу. Да, я этого не скрываю, я сидел, — откинулся назад он. — Натворил, знаешь, дел по молодости. Сначала всплеск гормонов и пьяный энтузиазм, а затем острое чувство вины и горький стыд от содеянного. Но мой срок уже в прошлом!

Семён побарабанил пальцами по столу.

— Ты не беспокойся, в друзья я к тебе не лезу, — снова подался вперёд он. — Я хочу лишь помочь тебе найти сына. Хороший он у тебя. Скромный и работящий, заботливый и порядочный. Я, знаешь ли, его уважаю!

И Семён опрокинул вторую рюмку.

— А ты знаешь, кто надоумил его написать тебе то письмо? — выставил глаза он.

— Неужели, ты? — удивлённо вскинул брови я.

— Да, я, — подтвердил Семён. — И это действительно так. Я ездил недавно в Москву на заработки. Ну, он меня перед отъездом и попросил: разузнай, мол, по-тихому, как там дела у моего отца. И я сделал это довольно оригинально. Представился твоим соседям сотрудником телевидения — и они мне всё про тебя и рассказали.

— Значит, это был ты! — вскинулся я. — Они ведь говорили мне о твоём визите. А я-то думаю, чего этот режиссёр с телевидения ко мне-то потом не зашёл?

— А чего к тебе было заходить? — скривил губы Семён. — Что ты собой представляешь — это и так было видно. Да ты и сейчас-то выглядишь ненамного лучше. Ты уж извини меня за мою прямоту.

Я смущённо поник.

— Приехал я, значит, домой, — продолжал Семён, — и устроил тут твоему Радику грандиозную взбучку. Что ты, говорю, падла, делаешь! До чего же ты, падла, довёл своего отца!.. То, что я ему рассказал, стало для него настоящим шоком. Он ведь полагал, что ты живёшь хорошо. И он тут же, вот здесь, вот за этим столом, и написал тебе это самое-то письмо. Ну, а я на следующий день отправил его по ускоренной почте. Так что теперь ты знаешь, кому ты этим приглашением сюда обязан!

В моей душе мучительно защемило.

— Налей мне, — попросил его я.

— Да, пожалуйста, — охотно наполнил мне рюмку Семён и пододвинул мне маринованные огурцы.

— Так вот, — продолжил, дождавшись, когда я закушу, он, — я хочу помочь тебе потому, что это затрагивает мою сестру. Она ведь очень любит твоего сына, и без него, я боюсь, она просто усохнет.

И Семён снова наполнил наши рюмки доверху.

— У меня есть обоснованные подозрения, что могло случиться что-то серьёзное! — понизил голос он. — Твой сын — он ведь остро чувствует несправедливость. Про таких, как он, говорят, что он-де не из тихонь.

— Да, он с детства такой, — подтвердил я. — У него душа так устроена. Он и в детстве ходил по лезвию бритвы.

— Вот-вот, — вознёс свой указательный палец Семён. — Поэтому давай-ка будем действовать сообща.

Мой шурин по-барски закинул ногу на ногу.

— Там, где пахнет криминалом, тебе без моей помощи не обойтись, — нравоучительно произнёс он. — Ведь криминал — это такая среда, где более всего важен именно жизненный опыт. И я такой опыт, как ты знаешь, имею. А ты, уж извини меня, до него ещё не дорос… Ну, так как? — закурив, спросил меня он. — Будем держаться вместе или будем подчиняться своим эмоциям?

— Будем держаться вместе, — сделал свой выбор я.

— Ну, вот и славно.

Семён затянулся и выпустил дым. Морщины на его лице слегка разгладились. Мой шурин опять подался вперёд и поведал мне следующую историю.

По словам Семёна, всё началось около двух лет назад, после смерти прежнего настоятеля монастыря, отца Афанасия.

При отце Афанасии, который управлял обителью двадцать лет, Свято-Успенский Усть-Бардинский мужской монастырь представлял собой весьма убогое заведение. Убогое — в смысле нищенских условий жизни.

Да, богоугодные заведения и не должны выделяться роскошью. Но одно дело скромность и простота, и совсем другое — хозяйственная разруха.

Условия жизни, по мнению отца Афанасия, это было дело десятое. Главное, по его мнению, это было служение Богу. И если у тебя в стенах образовались трещины, и, кроме этого, течёт потолок, то значит Всевышнему так угодно, и ты к этому должен относиться смиренно.

Не беда, что под ногами хлюпают лужи, а в монастыре повсеместно разгуливают сквозняки. Главное — это служение Владыке нашему, и всё, что монаху нужно — это лишь только молиться!

После смерти отца Афанасия его место занял отец Ираклий. И с приходом нового настоятеля дела в монастыре заметно пошли на лад.

Первое, что сделал отец Ираклий — это устроил в монастыре капитальный ремонт. Переложили паркет, поклали новую крышу, заменили трубы и провели, наконец, долгожданную канализацию.

А как облагородили монашьи кельи! Не в каждой квартире имеется такая цивильная обстановка!

Молиться Создателю — оно, разумеется, хорошо. Но жить в хороших условиях — оно ведь тоже приятно!

И монахи отца Ираклия зауважали.

— А откуда же он взял на это деньги? — осведомился я.

— Да меня, вот, тоже интересует этот вопрос, — развёл руками Семён. — Ходили разговоры, что «бабки» пожертвовал его брат. Но правда это или нет — не знаю.

Другие изменения, последовавшие с приходом нового настоятеля, касались уже степени открытости монастыря.

Если при отце Афанасии в монастырь принимали отнюдь не всех, — отец Афанасий умел заглядывать в душу, и если он видел в ней какую-то червоточину, то без стеснения давал её обладателю «от ворот поворот», — то при отце Ираклии ворота обители открылись практически для любого. Новый настоятель объяснял это тем, что в монастыре не хватает рабочих рук.

— Рабочие руки монастырю, конечно, нужны! — веско вскинул палец Семён. — Но зачем, вот, ему нужны матёрые уголовники? — добавил он, усмехнувшись и понизив голос.

Когда отец Ираклий принял в обитель несколько освободившихся только что заключённых, Радик нутром почувствовал, что сделано это было неслучайно и неспроста.

Он за ними понаблюдал, после чего уяснил, что вся эта компания вершит какую-то незаконную контрабанду… хотя, какая контрабанда может называться законной! Что руководит этой контрабандой настоятель монастыря. И что монастырь для них — это перевалочный пункт.

— Ты представляешь, какое в нём вспыхнуло негодование? — воскликнул Семён. — Ведь это возмутительное, неслыханное кощунство, заниматься преступным деянием под прикрытием святой обители!

— Он обратился в полицию? — обеспокоился я.

— Какую ещё полицию? — выставил глаза Семён. — Ты что, не знаешь нашей полиции? Я не удивлюсь, если она окажется в доле!..

Снаружи послышался стук колёс и цокот лошадиных копыт. Я непроизвольно повернул голову — в окне промелькнула какая-то запряжённая лошадью телега.

— Митрич куда-то поехал, — кивнув на окно, заметил Семён. — Это наш бывший колхозный конюх. Во, энергия! И не скажешь, что ему уже восьмой десяток!

Мы снова опустошили рюмки, и Семён вернулся к своей прежней теме.

— Радик мне говорил, — тихо произнёс он, — что он хочет передать с тобой на Петровку своё письмо. Именно передать из рук в руки, ибо отправлять его отсюда почтой опасно. А ещё он мне говорил, что к твоему приезду соберёт подтверждающие его подозрения факты. И вот я очень боюсь, — Семён перешёл на шёпот, — что его за этим занятием и засекли.

У меня по спине поползли мурашки. Воцарилась напряжённая тишина.

— Я вот что мыслю, — гася сигарету, сказал Семён. — Чтобы понять, что произошло, нужно понаблюдать за монастырём изнутри. Мне туда соваться, ясное дело, нельзя. Меня там прекрасно знают. Ведь я шурин Радика. Ну а вот ты — это прекрасная кандидатура. Ведь тебя здесь никто не знает. Так почему бы тебе не поступить в монастырь?..

От Семёна я выходил в тревожной задумчивости. Я был настолько погружён в свои мысли, что едва не угодил под копыта мчавшейся мне навстречу лошади. Это была та самая повозка, которую я ранее видел из окна.

— Тпру-у-у!.. Ну ты что, ёшкин кот? — обрушился на меня сидевший в телеге сухонький старичок в старомодной широкой фуражке и очень маленьким острым носом. — Прямо, вон, под кобылу лезешь! Перебрал, что ли, лишку? А мне, что, потом за тебя отвечать?

— Извините, пожалуйста, — попросил его я. — Похоже, действительно перебрал. Иду, вот, и совершенно ничего не замечаю.

— Ладно, сделаем скидку, что ты не местный, — помягчел старичок. — Табачком-то не угостишь?

— Честное слово, бы угостил, — улыбнулся я. — Но вот так получилось, что не курящий!..

Глава седьмая

Есть такое понятие — «вымирающая деревня».

Можно ли было назвать посёлок Мустамятса вымирающим? Пройдя по его главной улице, — а всего их в нём было две, — я пришёл к выводу, что, скорей всего, можно.

Да, посёлок, хотя и скромно, но жил. В нём работали и почта, и магазин, и школа, и сельсовет. Но слишком уж много было в нём бесхозных домов! Так что движение к его вымиранию прослеживалось невооружённым глазом.

Миновав Мустамятсу, — чтобы пройти его от края до края, требовалось всего каких-то тридцать с небольшим минут, — и пройдя примыкавший к нему заснеженный луг с покосившимися, сделанными из дерева, футбольными воротами, я оглянулся на оставшиеся позади четыре ряда деревянных домов, — последних в посёлке было примерно с сотню, — и вдохнул в себя головокружительный аромат расстилавшегося передо мной и казавшегося издали непроходимым леса.

Я медленно шёл вперёд и невольно отмечал про себя его одновременно манящую и пугающую величественность. Но я не любовался этой его величественностью. Я всего лишь только её отмечал.

В другое время я, может быть, и наслаждался бы этой его изумительно чистой и по-настоящему первозданной красотой. Но посудите сами, разве можно погрузиться в поэзию, когда тебя переполняет граничащее с паникой беспокойство?

Мохнатые ветви могучих, казавшихся вековыми, сосен нависали над изгибающейся плавными волнами и укатанной в две глубокие колеи, постепенно сужающейся просекой. Это была единственная дорога, соединявшая оставленный мной посёлок с находившимся впереди, где-то за лесом, монастырём. Дорога смотрелась вполне ухоженной, а это означало, что ею здесь пользовались довольно часто.

— Ни шагу без согласования со мной! — инструктировал меня накануне Семён. — Твоя задача — пока лишь только слушать, да наблюдать. А на втором этапе мы будем действовать уже сообразно выясненной тобой обстановке. Понты корявые не колоти и вертухая из себя не строй, — строго-настрого наказал мне он. — И хорошенько запомни, что обитель здесь в заморозке, и что места здесь очень и очень глухие.

При всей своей имевшейся у меня тогда к нему неприязни, я должен признать, что мой шурин оказался довольно-таки неплохим стратегом.

Прошу обратить внимание, не тактиком, а именно стратегом!

Обсуждение рациональных вещей помогло мне справиться с нарастающей мало-помалу паникой. Семён разложил мне всё буквально по полочкам. Он разобрал передо мной всё буквально по мелочам.

— Ты должен выставляться как кило маргарина… ну, в смысле, погружённым в апатию тюфяком, — разъяснил мне он. — Скажи настоятелю, что ты полностью спился, что ты перестал чувствовать смысл своей жизни. Мне кажется, ты сможешь это сыграть.

— Конечно, — горько усмехнулся я. — Ведь это — играть самого себя.

Семён смущённо кашлянул.

— Ну, можешь думать так, если хочешь… Смотри, что приносят. Смотри, что уносят, — продолжил свои наставления он. — Работу выполняй через силу, без какого-либо энтузиазма. Не вступай ни с кем ни в какие переговоры. Понаблюдай, что происходит там по ночам! — вскинул указательный палец он. — И ходи, всегда опустив глаза. Короче, паси ёжиков и не бибикай…

Из разговоров с Ксенией я уже знал, что в посёлке этот лес называют Ведьминым. И по мере своего продвижения вглубь, я стал постепенно осознавать, почему.

Где-то примерно на середине пути я словно бы оказался в аномальной зоне. Это был протяжённый, устланный какой-то маслянистой чёрной землёй, участок, который как будто перенёсся сюда из другой реальности.

Мне тут же вспомнились страшные сказки из своего далёкого детства: непролазные чащи, злые лесные духи, козни нечистой силы, Баба-Яга и Кощей!..

Ну а вам бы они, вот, не вспомнились? Вот представьте себе следующую картину.

Вдоль тропинки — гигантские, скрюченные, словно корчащиеся в неописуемых муках, хищно раскинувшие свои ветви сосны. Отслоённые, напоминающие изгнившую человеческую плоть, бесформенные куски древесной коры.

Но главное — это тишина! Здесь была какая-то мёртвая и пугающая тишина!

Ещё каких-то двести метров назад до меня доносился стук дятла, шорох гонявшихся друг за другом белок. А тут вдруг бац — ну и прямо как в вакууме! Ни малейшего звука, свидетельствующего о присутствии какого-либо, даже самого маленького, живого существа.

Просеменив метров тридцать, я вдруг обнаружил, что я в лесу не один. Бросив в сторону случайный взгляд, я вдруг увидел какую-то скрюченную, кособокую, облачённую в широкую брезентовую штормовку и опирающуюся на увесистую клюку, старуху.

Старуха стояла у какой-то чахлой сосны и что-то шептала себе под нос. Она копалась в заполненном многочисленными гнилушками, разбивавшем ствол по самому её центру проёме и не обращала на меня ровно никакого внимания.

— Извините, пожалуйста, — крикнул я ей. — Скажите, а я правильно иду к монастырю?

Но глаза у этой «Бабы Яги» оказались настолько дикими и свирепыми, что я торопливо продолжил свой путь, не став дожидаться её ответа.

Лес вскоре начал редеть. Пройдя ещё с километр, я вышел на большую и слегка заснеженную поляну. Небо было чистым, как озёрная гладь.

Мой путь подходил к концу. Впереди вырисовывался монастырь…

Глава восьмая

Монастырь встретил меня недружелюбно. Едва я прошёл через ворота, как меня тут же облаяли две резвившиеся неподалёку дворняжки.

— Борька, Полина, цыц! — прикрикнул на них проходивший мимо ворот монах: чёрные волосы, узкое лицо.

Я вежливо поздоровался и смущённо изложил ему цель своего визита…

Настоятель Свято-Успенского Усть-Бардинского мужского монастыря игумен отец Ираклий мне в приёме не отказал. Но в ожидании оного мне пришлось провести порядка двух часов на скамейке, что стояла у монастырского храма.

Сначала я ждал, когда закончится утренняя литургия, — как мне объяснили, это самое важное богослужение, на котором восславляют Господа нашего, — а затем настоятель ушёл по каким-то своим делам, и мне опять пришлось его ожидать.

Чтобы скоротать время, — а лучший способ — это чем-то себя занять, — я принялся изучать проходивших мимо или просто попадавшихся мне на глаза насельников монастыря, втайне надеясь заприметить среди них и Радика.

Поглядывая на этих людей из совершенно чуждого для меня мира, я испытывал тоскливое одиночество и уныло вздыхал: эх, мне бы ваши заботы, господа отшельники!

Первыми, на кого я обратил внимание, стали отец Митрофаний и отец Феодор. Два закадычных друга, и в то же время явные антиподы! Причём антиподами они были во всём, начиная от черт своей колоритной внешности, и заканчивая особенностями своего характера.

Толстый, круглолицый, пышнощёкий отец Феодор смотрелся полной противоположностью на фоне худого, костлявого и узколицего отца Митрофания. А суетливость и истеричная нервозность последнего, — среди насельников его именовали просто Митрошкой, — явно контрастировала со спокойствием и степенностью излучавшего респектабельность отца Феодора.

А может именно это и предопределило их дружбу? Ведь в жизни тоже имеет место эффект разнополярности магнитных полюсов!

Я впервые увидел их, когда они, увлечённые оживлённой беседой, выходили с утренней литургии. И предмет их беседы был каким-то очень уж философским. Вот что, помнится, уловил тогда при их появлении мой слух.

— Поэзия, отец Митрофаний — это ничтожнейшее искусство, которое питается одними лишь эфемерностями!

— Но псалмы, отец Феодор, они ведь тоже рождены поэзией!

— Псалмы, отец Митрофаний, рождены божественным вдохновением, а ваша поэзия заботится всего лишь о наслаждении!

— Нет, поэзия — это тоже божественное вдохновение! И вам не переубедить меня в этом, отец Феодор!..

Вторым, кто обратил тогда на себя моё внимание, был отец Киприан. У него были две сразу же бросающиеся в глаза основные приметы: лёгкая хромота на левую ногу и уж слишком откровенное косоглазие.

Особенно в этой паре выделялось второе. Даже если он смотрел на тебя прямо в упор, всё равно казалось, что он нацелился куда-то вбок.

В отличие от своих собратьев, Феодора и Митрофания, отец Киприан не остался равнодушным к моему присутствию.

— Кому вчера впаяли там епитимью? — сразу же огорошил меня вопросом он.

Но поняв по моему лицу (какую там ещё епитимью?), что по отношению ко мне этот вопрос прозвучал, ну, как-то явно уж невпопад, он досадливо отмахнулся и быстрым шагом направился к колокольне.

Чуть позже я узнал, что он был «правой рукой» настоятеля.

После отца Киприана моё внимание сосредоточилось на одной небольшой, кучковавшейся у ограды, компании. Она привлекла моё внимание тем, что манеры трёх составлявших её послушников, — то, что это были послушники, я понял по их подрясникам и скуфейкам, — как-то не совсем гармонировали с приличествующим им иноческим саном.

Приблатнённая жестикуляция, хриплые голоса и специфические выражения их лиц, — специфические в том смысле, что в них не было и тени присущей монахам отстранённости от всего мирского, — не оставляли никаких сомнений в том, что это были те самые бывшие заключённые, о которых мне накануне упоминал Семён.

Я сразу же почувствовал к ним неприязнь. Моя интуиция, этот тихий голос внутри, настойчиво мне подсказывала, что именно от них и исходит как раз таки главная опасность…

Рабочий стол в кабинете настоятеля монастыря пребывал в состоянии художественного беспорядка.

Отодвинув в сторону нагромождавшие его бумаги, отец Ираклий вопросительно уставился на меня. Выдержать взгляд игумена было непросто. Даже очень непросто. Он отличался такой пронзительностью, точно просверливал меня насквозь.

— Я хотел бы поступить в монастырь, — объяснил своё появление я. — Если, конечно, есть такая возможность, и если я могу быть вам чем-то полезным.

Отец Ираклий снял с головы свою чёрную камилавку. Под ней обнаружился высокий лоб интеллектуала и длинная прядь пепельно-серых, серебристых волос.

— Рабочие руки нам, конечно, нужны, — сказал он. — Рабочих рук у нас, увы, не хватает. Но позвольте всё же полюбопытствовать, а что стоит за этой вашей инициативой? Стремление послужить Богу или, извините, у вас просто не задалась жизнь?