- -
- 100%
- +
— Не задалась жизнь, — опустил глаза я и, сосредоточившись на носках своих ботинок, неторопливо поведал всё то, о чём мы накануне договорились с Семёном.
— То-есть, намерений принять монашеский постриг вы пока не имеете? — уточнил настоятель.
— Пока не имею, — помотал головой я. — Я просто хочу вернуть какой-то смысл в свою жизнь. А то, понимаете, и жить-то не хочется, если в ней нет никакого смысла.
— Ну, а почему вы пришли за этим именно в монастырь?
Я пожал плечами.
— Не знаю, прав я или не прав, но мне почему-то кажется, что монастырь — это то самое место, где можно обрести умиротворение и покой. А умиротворение и покой — это как раз то, чего мне сейчас так сильно не хватает.
Отец Ираклий повернулся к окну. Я только сейчас заметил, что у него был какой-то приплюснутый затылок. Я внимательно вгляделся в его лицо: высокие скулы — признак железной воли; кавказский, с горбинкой, нос…
И тут настоятель резко вернул голову в прежнее положение. Он, по всей видимости, почувствовал, что я пристально его рассматриваю.
Я снова смущённо опустил глаза. Не воспринял бы он это моё внимание к себе враждебно!
Воцарилась томительная тишина. Я покосился на дверцу серванта, в стекле которого вырисовывалось отображение игумена — он задумчиво наблюдал за моими, то поглаживавшими, то щипавшими друг дружку пальцами.
Я развёл руки в стороны и крепко сжал кулаки. Нет, что ни говори, а я всё же плохо умею владеть собой!
— Человеческая душа — это потёмки, — наконец вымолвил отец Ираклий. — Бывает, что её обладатель не в силах с ней совладать. К нам приходят разные люди. Встречаются и такие, как вы. У каждого своё прошлое, и у каждого имеются свои проблемы.
И он откинулся на спинку кресла.
— Ну, что я вам могу сказать? Некоторые, побыв у нас с месяц, уходят. Понимают, что пришли сюда, не подумав. По большей части, это молодые ребята, которые рассудили, что ежели девица им не дала, то и Армагеддон уже настал. А некоторые остаются. Случается, что и навсегда остаются. Сначала служат трудниками, потом послушниками, ну а затем уже принимают постриг. Как будет с вами — и я не знаю, да и вы, наверное, пока не знаете, — со вздохом промолвил он. — Как говорится, поживём — увидим… Ну что ж, давайте попробуем. У вас имеются какие-нибудь документы?
Я с облегчением кивнул и вытащил из кармана куртки свой паспорт.
— Чернышев Евгений Николаевич, — прочёл моё имя игумен и заглянул на следующую страницу. — Город Москва? — удивлённо воскликнул он. — Так это получается, что вы не из местных! И чем же вас так привлекли, интересно, наши края?
— Их отдалённость, — озвучил уже заготовленное мною объяснение я. — Захотелось, вот, знаете ли, скрыться от всех своих родственников и знакомых.
Отец Ираклий задумчиво забарабанил пальцами по столу.
— Должен вас официально предупредить, — и в его взгляде появилось какое-то недоверие, — что в наш монастырь, равно как и в другие монастыри, не могут быть приняты люди семейные, уклоняющиеся от своих долговых обязательств, а также скрывающиеся от уголовного преследования.
— Я давно разведён, — ответил я, — от полиции не скрываюсь и долговых обязательств ни перед кем не имею.
— Вы готовы дать мне в этом письменную расписку?
— Разумеется, — выразил свою готовность я.
Вернув мне паспорт, переписав перед этим все его данные, и приняв от меня вышеупомянутую расписку, отец Ираклий, подытоживая, произнёс:
— Я принимаю вас трудником. Вы знаете, что такое трудник?
Я помотал головой.
— Нет, не знаю.
— У нас принято говорить: не ведаю, отче.
— Не ведаю, отче, — исправился я.
— Давайте, я вам расскажу. Трудник — это самая первая ступень в нашей монастырской иерархии, — принялся объяснять мне он. — Это время становления будущего монаха, время для его раздумий: действительно ли монашество — его призвание, или всё-таки нет. В период трудничества человек молится, исповедуется, постигает азы монашеской жизни и работает на благо монастыря. Чем выгоден статус трудника — так это, конечно, своей свободой. Поскольку никаких обетов у трудника нет, он может в часы досуга свободно покидать пределы монастыря. Вам тоже будет разрешено в досуг покидать пределы монастыря. Но при этом есть, правда, одно условие: перед уходом вам нужно будет испросить моё благословение. Теперь переходим ко второй ступени, — вальяжно сменил позу он. — Вторая ступень — это послушник. Послушник — это человек, который готовится к постригу в монахи и проходит предшествующее ему духовное испытание. По сравнению с трудником, он имеет уже гораздо меньше свободы. Послушниками становятся те, кто в период трудничества не усомнился в своём монашеском призвании. Обычно срок монашеского искуса, — это срок послушничества, — он составляет не менее трёх лет. Но так, вообще, у нас принято, что он определяется для каждого индивидуально… Следующая, последняя, третья ступень — это уже монах! — со значением произнёс отец Ираклий. — Монах — это уже непосредственный служитель Бога, и на него накладываются пожизненные монашеские обеты…
Подробно рассказав мне об особенностях жизни монахов, — пересказывать их здесь я, наверное, не стану; я думаю, это будет излишним, — настоятель мне сообщил, что моим наставником будет некий отец Гавриил.
— Он определит вас сейчас на постой, всё покажет вам, всё расскажет. Обустраивайтесь, осматривайтесь, изучайте наш распорядок. Ну, а завтра утром — прошу на работу, — и отец Ираклий пододвинул к себе телефон. — У вас ещё остались ко мне вопросы?
— Да, — смущённо улыбнулся я. — Не могли бы вы объяснить мне смысл одного понятия?
— Какого понятия?
— Епитимья.
— Епитимья? А где вы уже успели с этим столкнуться?
И я поведал ему о реплике, которой озадачил меня отец Киприан.
— Епитимья — это церковное наказание, — улыбнувшись, разъяснил мне отец Ираклий. — Ну а что касается вчерашнего случая, то одного из наших трудников застукали вчера с сигаретой в туалете…
Когда я вышел из настоятельского корпуса, мной вдруг овладела лихорадочная тревога.
А ведь настоятель был не дурак! А что, если он с ходу меня раскрыл?
Глава девятая
Меня поселили на втором этаже в келью номер двенадцать.
Должен признаться, что кельи Свято-Успенского Усть-Бардинского мужского монастыря меня в тот день приятно удивили. Ведь мои представления о монашеских кельях на тот момент формировались главным образом посредством художественных кинофильмов, — ну, «Имя Розы», например, — где действие происходит в средние века. Каково же было моё удивление, когда заместо пустой, увешанной распятиями и иконами унылой пещерки, — а именно такой мне и представлялась монашеская келья, — моим глазам предстал чистый и светлый двухместный номер вполне себе приличной современной гостиницы!
Да, Семён говорил мне, что в монастыре недавно сделали хороший ремонт. Но я всё же никак не ожидал, что этот ремонт и в самом деле окажется действительно хорошим!
— С вашим соседом по келье, — его зовут Богдан, — вы познакомитесь вечером, когда он вернётся с трудовой повинности, — сказал сопровождавший меня отец Гавриил.
Это был лет семидесяти, весьма проворный для своего возраста, маленький старичок с отдававшими некоторой хитрецой глазами, и с обрамлённым аккуратной остроконечной бородкой лицом аскета.
— Трудовая повинность — это то же самое, что в миру означает работа. Так она называется в монастыре, — разъяснил мне отец Гавриил, заметив появившееся на моём лице недоумение. — В монастыре существует ещё и другая повинность — это утренняя и вечерняя молитва. Она называется «молитвенное правило», — дополнил он «каталог прелестей» насыщенной жизни монастыря. — И все насельники обязаны его неукоснительно соблюдать. Утренняя молитва — в шесть утра, вечерняя — в пять часов вечера, — и мой наставник указал мне на висевший на двери распорядок. — Ну, а сейчас кладите свои вещи и пойдёмте дальше.
Я поставил свою сумку за спинку свободной кровати, — она была справа, прямо напротив двери, — и ещё раз обвёл глазами отведённое мне под пристанище помещение.
Чистенькая, аккуратненькая комнатка, примерно восемнадцать квадратных метров, лишь с самой необходимой мебелью — два шкафа, две кровати, два стула и стол.
Всё, что требуется для жизни, здесь есть.
А не занимал ли до меня это место Радик?..
— Этот корпус называется паломническим, — пояснил мне отец Гавриил, когда мы с ним вышли на улицу. — В нём проживают трудники, послушники, обслуживающий персонал, а также гости монастыря. Монахи в паломнических кельях не проживают. Для монахов у нас предусмотрены братские кельи, — и он указал мне на здание напротив.
Я невольно сравнил их между собой: оба кирпичные, двухэтажные, — но каких-то отличий найти не смог.
Я уточню, отличий лишь внешних!
Ну, разве братский корпус был только немного почище.
Белокаменный одноглавый храм и трёхуровневая, с открытой верхней площадкой, деревянная колокольня были единственными сооружениями комплекса Усть-Бардинского мужского монастыря, которые располагались в самом центре его, окружённой высоким забором, не шибко обширной, но всё же достойной того, чтобы называться просторной, территории. Остальные входившие в его состав постройки тянулись по периметру вдоль ограды. И первая из них, куда привёл меня отец Гавриил, встретила меня запахом свежесваренных щей.
Я сразу же понял, что здесь находятся трапезная и кухня.
Едва мы переступили через порог, как навстречу нам вышел какой-то обрюзгший монах. На вид — лет пятидесяти-шестидесяти. Он обращал на себя внимание тем, что имел какую-то бутылочную, я бы даже сказал, женскую фигуру.
— Доброго вам здоровья, отец Гавриил!
— Доброго вам здоровья, отец Исаакий! — склонил в ответ голову мой наставник.
Их приветствия прозвучали, вроде бы, вежливо и вполне дружелюбно, но мне всё равно показалось, что в голосе отца Гавриила сквозила какая-то скрытая неприязнь.
Показав мне трапезную, — я опишу её чуть позднее, в следующей главе, — отец Гавриил повёл меня в соседнее, хозяйственного назначения, сооружение, которое было разделено на несколько частей.
— Вот здесь мы храним наши продовольственные запасы, — стал показывать он, — вот тут у нас производственный инвентарь… вот здесь у нас деревообрабатывающий цех; кстати, ваш сосед Богдан работает именно в нём… вот это у нас гараж… а вот это у нас конюшня.
— У вас даже и машина имеется? — подивился я.
— Да, имеется, — мол, а что тут такого, подтвердил мой наставник.
— Фургон или бортовик? — поинтересовался я.
— Нет, легковая, — ответил отец Гавриил. — Это служебный автомобиль нашего настоятеля.
Наружу стали высовываться любопытные лица. Новые обитатели здесь появлялись не часто, и поэтому вполне естественным было то, что всем вдруг захотелось на меня взглянуть.
В глубине продовольственного склада метал «гром и молнии» отец Митрофаний. Объектом его недовольства был какой-то лохматый цыган. Звали этого цыгана Шандор.
Как я узнал чуть позднее, именно его как раз и застукали накануне с сигаретой в туалете.
Дальнейшее моё ознакомление с монастырём происходило уже в сопровождении монастырских собак. Полина и Борька, видимо, перестали воспринимать меня чужаком и, наряду с отцом Гавриилом, также стали моими экскурсоводами.
Если производственно-хозяйственный корпус был в монастыре самым большим, то следующее здание, куда привёл меня мой наставник, являлось, напротив, здесь самым маленьким.
Впрочем, это «здание» даже и зданием-то не назовёшь!
— А вот это наша фармацевтическая лаборатория, — протянул руку отец Гавриил и указал мне на стоявший в углу ограды сарайчик. — Здесь у нас изготавливаются целебные настойки и сборы. Но посторонним сюда вход категорически запрещён.
— А кто здесь считается посторонним? — осведомился я.
— Все, кроме нашего травника отца Ксенофонта и его помощника брата Паисия.
— Даже вы? — изобразил удивление я.
— Даже я, — кивнул отец Гавриил.
— И даже настоятель монастыря?
— Да, и даже отец Ираклий.
Собаки, словно в подтверждение сказанному, разродились недовольным лаем.
Я вгляделся в приоткрытую дверь «лаборатории» и заметил там невзрачного, седого монаха и его рыжеволосого молодого напарника. Они процеживали какой-то раствор.
Из сарайчика повеяло каким-то терпким и горько-кислым запахом. Я невольно поморщился. Запах был неприятный.
— Наши травяные настойки и сборы обладают уникальными целебными свойствами, — заявил не без гордости отец Гавриил. — К нам приезжают за ними даже из других областей. Мы даже стали их уже возить за границу!
— За границу? — вскинул брови я.
— Да, мы возим наши настойки в Финляндию. Благо граница отсюда совсем недалеко.
И тут меня как будто бы передёрнуло. Я вспомнил слова Семёна о выявленной Радиком контрабанде.
Значит, посторонним сюда вход запрещён! А не таится ли причина исчезновения Радика здесь?
Я засунул свои скрючившиеся пальцы в карманы, чтобы они не выдавали моего волнения: а не сосредоточена ли вся эта контрабанда в этой, вот, «фармацевтической лаборатории»?
Я отвернулся и сделал вид, что рассматриваю возвышавшуюся в стороне колокольню. Я обоснованно опасался, что мои мысли спроецируются на выражение моего лица.
Обогнув вдоль ограды всю территорию монастыря, — мне показали ещё монастырскую лавку, завели в часовню, провели вдоль заснеженного огорода и небольшого монастырского кладбища, — мы снова вышли к паломническому корпусу, сопровождаемые звонким лаем словно бы обрадовавшихся чему-то собак.
У входа в корпус стояли отец Ираклий и отец Киприан. Они негромко переговаривались между собой.
По моей спине пробежал настораживающий холодок. Мне показалось, что они как-то подозрительно на меня посмотрели…
Вернувшись в свою келью, я скинул ботинки, повесил на стул свою куртку и, не снимая ни свитера, ни брюк, улёгся на отведённую мне кровать.
Скоро всё равно идти на обед. Обед здесь начинался в четырнадцать часов. Стрелки показывали уже начало второго. Какой тогда был смысл переодеваться?
«Ну, и какие у нас итоги?» — закрыв глаза, спросил себя я.
Да какие тут, к чёрту, могут быть итоги? После нескольких-то часов пребывания в монастыре.
Но один итог всё же был — это зародившиеся во мне подозрения относительно «фармацевтической лаборатории».
Но куда, вот, подевался мой Радик?
Эх, был бы хотя бы хоть малейший намёк для ответа на этот самый главный и самый важный для меня вопрос!
В келье было тепло. В монастыре топили на совесть. Батареи были очень горячие, и я вскоре почувствовал, что стремительно погружаюсь в сон.
Из царства Морфея меня выдернули чьи-то отдававшие эхом шаги.
Когда считаешь обстановку враждебной, любые звуки способны породить лихорадочную тревогу.
— Можно?
У заглянувшего в келью облачённого в подрясник старца было настолько блаженное выражение лица, что создавалось такое впечатление, будто он только что спустился с небес.
Поправив свои роговые очки, он вопросительно уставился на меня.
Я слегка кивнул головой, но он на этот жест никак не отреагировал.
Позднее я узнал, что для разрешения войти мне просто следовало произнести: «Аминь». Но я тогда ещё не знал всех монастырских порядков. И старец, видимо, это понял. Потоптавшись ещё примерно с десяток секунд, он осторожно переступил через порог.
— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе, Сын Божий, помилуй нас, — перекрестился он на висевший в углу кельи Образ, после чего, повернувшись ко мне, представился: — Отец Амвросий, библиотекарь.
Положив на стол принесённую им с собой книгу, он пододвинул к себе стул, после чего уселся рядом со мной.
— Те, кто несчастен в жизни мирской, часто обретают счастье именно в святой обители! — нравоучительно произнёс он. — И отрешение от мирских забот для них есть отрешение от никчемной и опустошающей душу жизни.
Далее отец Амвросий разъяснил мне, что если я настроен посвятить остаток своей жизни служению Богу, то я должен для этого делать следующее:
— быть православным христианином;
— проникаться душою в богослужения и любить их;
— совершать утреннее и вечернее молитвенное правило (то бишь, молиться по утрам и вечерам);
— соблюдать духовный и телесный пост;
— чтить православные праздники;
— читать духовную литературу, повествующую о монашеской жизни и об истории монашества.
С этими словами он пододвинул ко мне принесённую им с собой книгу.
— Почитай, сын мой, для обретения душевного спокойствия и для осознания своего пути к Богу.
Это была старая потрепанная книга, на обложке которой значилось: «Житие Святых».
— Монашество есть удел сильных духом и телом, — взяв меня за руку, принялся читать проповедь библиотекарь. — Жизнь монаха не есть пренебрежение окружающим миром. Жизнь монаха есть отречение от плотских удовольствий, от грешных наслаждений и от всяких, там, пагубных страстей. Монашество — это тесная связь с Господом нашим, с Богом. Это тихая радость от общения с ним. Это восстановление первоначальной чистоты и безгрешности, которыми были наделены в раю Адам и Ева. Монахи, сын мой, это первые спасители нашего грешного мира! — воодушевлённо воскликнул он. — И пока звучит монашеская молитва, — и он, наконец, отпустил мою руку, — существует и весь наш грешный мир!
Отец Амвросий поднялся со стула, снова осенил себя крестным знамением, после чего вышел из кельи с гордо поднятой головой и тихонько притворил за собою дверь.
Глава десятая
Монастырская трапезная мне понравилась. Это был уже второй раз за несколько часов моего пребывания в монастыре, когда действительность превосходила мои ожидания: сначала кельи, а теперь, вот, трапезная. Просторно, уютно, светло. Массивные длинные столы, расположенные буквой «П»: главенствующий — для монастырского начальства, остальные — для прочей братии. Чистые накрахмаленные скатерти, широкие деревянные скамейки, разрисованные библейскими сценами стены.
Глядя на всё это, я почему-то вспомнил царские трапезные палаты из сказочных кинофильмов своего далёкого детства.
Единственное, что мне тогда показалось странным — это трибуна со сделанной в форме золотого орла подставкой для книг, стоявшая по правую сторону от главенствующего стола. К чему она здесь?
Но потом я узнал, что эту «трибуну» именуют амвон, и что с этой «трибуны» дежурный чтец декламирует фрагменты «Жития святых» во время трапезы. Ну, это чтобы монахи вкушали одновременно и физическую, и духовную пищу.
Я подошёл к трапезной без пяти минут два. Оповещением о начале обеда здесь служил издаваемый о железное било ритмичный стук.
К слову, такой же стук о железное било служил и оповещением по утрам о подъёме. Этим занимались дежурные насельники монастыря. В тот день дежурным был отец Феодор.
Постояв немного в сторонке и дождавшись, когда все рассядутся по местам, я примостился на самом краю примыкавшего к правой стене стола.
Я, как и все остальные люди, конечно, посещал детский сад, учился в школе, служил после школы в армии и, разумеется, знал, что такое коллективный обед. Но мне, честно говоря, оказалось в диковинку, что монастырский простой обед будет сопряжён с таким серьёзным, таким торжественным ритуалом.
Обед начинался здесь с краткой молитвы.
«Отче наш, Иже еси на небесях! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…».
После молитвы игумен ударял в колокольчик, чтец становился к амвону, все усаживались по местам, и с этого момента начиналась трапеза.
Обед в монастыре был постным. Щи, картошка, салат из квашеной капусты, компот из сухофруктов и хлеб.
Но каким же вкусным был здешний хлеб! В монастыре его выпекали сами. Я даже уже и не помнил, когда я в последний раз вкушал такого вкусного и такого ароматного хлеба.
После второго удара отца Ираклия в колокольчик, чтец завершал своё чтение, спускался с амвона и принимал благословение у настоятеля монастыря.
После третьего удара настоятеля в колокольчик, вкушение пищи сразу же прекращалось. Все как по команде поднимались с мест, и в трапезной звучал нестройный, но дружный хор:
«Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных Твоих благ; не лиши нас и Небеснаго Твоего Царствия…».
В тот день, во время молитвы, я вдруг ощутил на себе чьё-то пристальное внимание. В меня, ну, просто впился глазами отец Исаакий. И он как-то странно смотрел на меня.
Поймав на себе мой вопросительный взгляд, он засмущался и опустил глаза. Меня охватило тревожное недоумение. Что бы это могло значить?..
Послеобеденная молитва закончилась. Отец Ираклий стал справа от выхода с приподнятой рукой. Напротив него, по левую сторону, выстроились и склонили свои головы повар, чтец и трапезарий. Этим своим поклоном они как бы просили прощение за возможные прегрешения в своём служении: повар за то, что, может быть, невкусно приготовил; чтец за то, что, может быть, плохо читал; трапезарий за то, что, может быть, неловко подавал.
Вся монастырская братия стала выходить из трапезной по этому коридору и получать благословение настоятеля монастыря.
Я тоже получил его благословение, вернулся в отведённую мне келью, сразу же переоделся и, умиротворённый сытным обедом, погрузился в сладостный и крепкий сон…
Меня разбудил стук двери и тяжёлые, размеренные шаги. Я повернул голову. Моему взору предстал грузный, неряшливый пожилой бугай с одутловатой физиономией и редкими, давно не чёсанными волосами.
Достаточно было одного взгляда, чтобы определить, что он прибился к монастырю не по наитию своей души, не ради того, чтобы общаться с Богом, а просто потому, что ему некуда было больше идти.
— Витаю (Приветствую; пер. с укр.), — усаживаясь на стул, буркнул он.
— Привет, — чуть приподнявшись, отозвался я.
— Ну что ж, давай знайомытыся. Богдан. (Ну что ж, давай знакомиться. Богдан; пер. с укр.)
— Евгений, — представился я, и мы обменялись лёгким рукопожатием.
— Значит, це тебе вызначилы на мисце Яшки? (Значит, это тебя определили на место Яшки; пер. с укр.)
— Какого-такого Яшки? — вопросительно свёл брови я.
— Та парубка, який тут жыв. Трудныка. Вин втик звидсы вже через тыждень. (Да пацана, который тут жил. Трудника. Он сбежал отсюда уже через неделю; пер. с укр.)
Мой сосед по келье говорил по-украински, но я, для вашего удобства, в дальнейшем буду излагать его фразы по-русски. Мне кажется, вам всё же так будет удобней. Ведь не все из вас знают украинский язык.
— Получается, что меня, — развёл руками я.
Я снова откинулся на подушку и закрыл глаза.
Ну что ж, вот появился ответ на первый из множества крутившихся в моей голове вопросов. Здесь до меня жил не Радик! Здесь до меня обитал некий Яшка!
Богдан, кряхтя, снял ботинки, забросил их в угол, после чего растянулся на своей койке.
— Фу-у-у! — устало выдохнул он.
Некоторое время мы лежали молча. Богдан, наверное, ожидал, что я заговорю с ним первым — логичная реакция ничего не знающего новичка на появление всё знающего старожила. Но в данном случае эта логика не сработала, и он решил проявить инициативу сам.
— Какими сюда судьбами?
Я немного помолчал, после чего, как бы нехотя, выдавил:
— Да так. Жизненные обстоятельства.
Снова возникла пауза.
— Я вижу, ты не охотник до разговоров, — прервал её, наконец, мой сосед.
— А что здесь говорить? — пробурчал я. — Здесь и говорить-то особо нечего.
Ох, сколько же мне стоило тогда усилий, чтобы удержать себя от рвавшихся из меня расспросов! Но требовалось соответствовать нужному образу. Я — сама апатия! Я — полностью потерявший жизненный смысл человек!