Книга Жизни. Как обрести святость

Глава 5

Доминантную установку на любовь у девушек вырабатывают социальные установки.

Алёша, наивно надеясь сделать Сфено счастливой, раз уж у него не получилось сделать таковой Сирингу, заявился в её расположение на ярко синей двух дверной «слепой» спортивке с заниженной посадкой, чуть ли не цепляя асфальт большими ярко-желтыми линзами противотуманных фар. С двумя квадратными съемными люками во всю крышу и отстегивающейся от задней арки дверью. Превращая машину в кабриолет. И просто шикарной «саунд-систэмз»!

Сразу было видно, что бывший хозяин «Эксы» себя баловал. Позволяя «с барского плеча» и Алёше на этой спортивной коляске с откидным верхом иногда побаловать и Сфено.

То украдкой пробираясь «чигирями» по ночной Находке на мелководный «Китайский пляж», чтобы полюбоваться на подымающиеся со дна друг за другом, сверкавшие в свете фар белой пеной, закручивающиеся полутораметровые мощные волны. Словно «тридцать три богатыря» из сказки Пушкина о царе Салтане. Что выходя друг за другом по каменистому морскому дну, разбивались у ног Сфено, обдавая её лицо солёными сантиментами преданности своей госпоже. Которая пришла сегодня, чтобы проверить их боевой порядок. И восхититься тем, насколько они, и в самом деле, сильны и прекрасны! Словно пешие витязи. Сверкавшие в мощном свете фар спортивки своими ослепительно белыми кольчугами кружевной пены, богато расшитой бесчисленным бисером втягиваемых в мощный накат жемчужных пузырьков воздуха. Выдавая в них весьма куртуазных мальчиков! Которые невольно выходили прямо из воды, чтобы с ней позаигрывать и хотя бы попытаться очаровать её своей невыразимой у других писателей красотой и крутящимся по гальке, ракушкам, ёжикам, звёздочкам и другим зазевавшимся и выброшенным на мелководье морским обитателям изяществом. Надеясь что хоть одному из них выпадет сегодня удача коснуться её улыбающихся губ своей солёной влагой. Разбиваясь перед ней «в лепешку» о песчаное дно в поклонении неистовой преданности, словно перед богиней. Морей и океанов! Присягая ей на верность. Словно бы добиваясь если и не её руки, то хотя бы её откровенно раскрытого в этот момент навстречу ветру и морю сердца! Очарованного пахнущим водорослями свежим весенним бризом, колыханием складок её одежды ласково касавшимся её чувствительного в ночи тела: рук, ног, развивающихся волос и осыпая воздушными поцелуями губы, шею, глаза и целуя в обе щеки. По-ильичёвски горячо! Внезапными резкими порывами. Под торжественный, словно вальс Мендельсона, накат. Посреди сверкающих в такт происходящему волшебству звёзд! Словно гигантская светомузыка. Буквально вознося её к себе, как ещё одну светящуюся от счастья звёздочку, когда Банан выключал фары и они вместе под шумную в эту ночь рапсодию моря любовались в полной темноте внезапно огромными голубовато-белыми загородными звёздами. Подымая вместе вверх руки. И возносясь, втягиваясь без остатка в этот огромный небосвод. Как Кришна несколько тысяч лет назад периодически с той или иной из своих любимых жён улетал к звёздам. И, словно галактика, «взрываясь» в её объятьях.

То на обратном пути включая на полную громкость музыку.

И неожиданно наткнулся на персеверацию былой любви. Лишь оживив её с новой силой в сто двадцать лошадей. Табун которых Сфено уже еле сдерживала в своём сердце, чтоб не наброситься на него прям в машине!

А у ней дома — включая эти и другие диски в сиди-чейнджер своего музыкального центра «Шарп» с потрясающе чистым и мощным звуком. Приобретенным им в Корее ещё до знакомства с ней. Как и другие заграничные «прелести», прельщавшие к нему Сфено. С той же силой и нескрываемым магнетизмом, как то прелестное обрутальное кольцо всевластия, которое она уже мысленно одевала ему на палец. Чтобы полностью отдаться! В его власть. Что позволяло ему благодаря общению с Хапером, следившему за музыкальными новинками, и в этом захолуйском, на первый взгляд, городишке оставаться на самом острие исторического момента. Её восприятия. Которое он менял. Своим присутствием. При самой сути её телесного существа!

И уже через пару дней после того, как он окончательно убедился в том, что уже полностью и без остатка залез ей под шкуру, Алёша совершенно искренне спросил её, решая для себя внутреннее противоречие, до сих пор терзавшее его по ночам:

— Почему ты вначале нашего знакомства разводила меня то на сапоги, то на другие вещи? Неужели я тебе тогда совсем не нравился? Ты что, всего лишь со мной играла?

Ведь осознание этого унижения заставляло Алёшу и сейчас смотреть на неё глазами Пенфея: сквозь призму возможного развода. И не доверять ей. Не позволяя себе внутренне расслабиться, довериться и упасть уже наконец-то в озеро её всепоглощающей любви.

Благодаря женской интуиции, Сфено всё это тут же поняла и охотно ему ответила:

— Конечно играла! — улыбнулась она, облокотившись в постели на локоть и закрыла одеялом грудь. — Ты думаешь, мне легко было сразу же взять и вот так вот запросто прервать двухлетний целибат и снова начать отношения с мужчиной? Ведь как только я откинулась на свободу, меня встретил мой бывший парень. И сказал, что он всё это время только меня и ждал. И жа-ждал! — усмехнулась она. — Я ему, конечно же, не поверила, но по совету Медузы решила попробовать «как раньше». Но мне это, если честно, совсем не понравилось.

— Теперь понятно, почему ты называла зону «монастырём Карамелек».

— Превращая «зону особого режима», где я сидела с Медузой, в «Зону» Стругацких. Устраивая там «пикники», пока охранявшие наш барак дубачки спали. То есть — «на обочине» восприятия охраны.

— От слова «дубасить»? — усмехнулся он.

— Ага. И поначалу я уже и на свободе всё пыталась устроить с ней «пикник». Но Медуза вышла на полгода раньше меня и уже давно нашла тут парня. Тутже сняв за его счёт квартиру. И Медуза вначале руками поворачивала мою голову в сторону парней. Постоянно повторяя, что здесь, на свободе, надо смотреть только на парней: «Чтобы их использовать. Для того чтобы они покупали тебе вещи, еду и одежду. И оплачивали твою квартиру». И периодически показывала взглядом на привлекательных, по её мнению, молодых парней, проходивших мимо. Я, конечно же, пыталась общаться с молодыми людьми, но все они были какие-то грубые и неотесанные. Но Медуза постоянно говорила мне, чтобы я привыкала. Они, мол, все такие. Поэтому-то я, поначалу, и тебя воспринимала как одного из них.

— И пыталась, в русле её логики, разводить меня на вещи?

— Так что если бы не ты, я так и продолжала бы тогда, по инерции, целибат. Но ты — это нечто!

— Так почему же ты всё это время мне отказывала?

— Ну, я всё ещё сомневалась, — призналась Сфено. — Ведь общаясь с Пенфеем, ты тоже был тогда далеко не ангел. Тем более что когда я уже почти решилась на наши отношения и повела тебя к своей прабабке…

— Чтобы она нас благословила?

— Ты же помнишь, что Кирка мне тогда сказала? Что ты меня кинешь!

— Видать, это из-за того, что я тогда плотно общался с этим кидалой. И бессознательно перенимал у Пенфея его повадки.

— И моя прабабка их прекрасно видела! — поняла Сфено.

— Ну, так что, кому из нас ты веришь теперь?

— Конечно тебе! Что за вопрос? Тем более что ты уже стал совсем-совсем другой.

— Честно-честно? — протараторил он игрушечным голосом.

— Я же не знала ещё, какой ты, на самом-то деле, нежный! — улыбнулась она. — Если честно, тогда ты был немного другой. Немного грубее и настойчивей.

— Я был ровно таким, каких вы и любите! — горделиво усмехнулся Алёша.

— Да. Но — не я, — напомнила ему Сфено, закатив глаза в небо своей любви. — Если честно, ты теперь гораздо нежнее!

— Так что, теперь ты сможешь любить и меня?

— Да, — прошепталая вода чуть слышно. — Спасибо тебе, что ты есть. Ты вернул меня к нормальной жизни!

— А я-то думал, что теперь ты будешь любить только меня! — надул он губы.

— И как я в тебя только влюбилась? — усмехнулась Сфено, ударив его пальчиком по надувным губам. — Ты невозможен!

— Не рассказывай, а показывай! — усмехнулся Алёша.

И Сфено стала играть касаниями губ столь же легко, как бегают чуткие пальцы по клавиатуре дрожащего, от возбуждения, фортепиано, вызывая в душе не меньший трепет. Вспоминая, как она с сестрой бесконечно трогали друг друга до глубины души, пока изнывали на зоне от заключения в безвольном упоении. Со слезами то ли муки, то ли мучительно преступного счастья на глазах.

Глава 6

Но вначале их брачным играм мешал Силен, то и дело внедряя в Алёшу на авторынке во Владивостоке курс экономики:

— Нищета — это те, кто ни-щетают денег. Они их не считают, и поэтому они у них и тают, — усмехался Силен. — Мне потому и удается содержать Эвридику и дочку и при этом ещё и постоянно куражиться, не ходя больше в море, что я думаю тут за каждую копейку. Не покупая ничего из того, что у меня просят девушки, предварительно не заручившись их согласием компенсировать натурой мои расходы. Запомни, — поучал он, — каждая копейка, которая выходит из твоих рук, должна к тебе же и вернуться. В том или ином виде.

И своими «капитальными» заклинаниями вызывал из туманного капища его подсознания Творца. А тот, дабы избежать надвигающейся лавины чрезмерной рационализации разума, окапывался в поэзии. И случайно отрыв в себе талант археолога, кропотливо обнажал от наносов Банана, покрывшегося гигантским слоем глины разочарования в себе после потопа слёз.

«Приятно в мартовский фланелевый сезон

Первопроходцем вырядить в иероглифы следы.

Как мрачный люк, задраив комнат бастион,

Прогулкой выбрить личико души!

Руками антиквара нежить зелень трав,

Бродить, припоминая летний город.

Хотя, сорвав лохматый снежный шарф,

Земля ещё в плаще гуляет чёрном.»

Поэтому о Банане в тот период толком-то не было и речи.

Вернее, он был, но чисто механически. Даже во время секса со Сфено думая совершенно о другом. А то и — о другой. Чем лишь невольно растягивал или расцвечивал исполнение этого вечернего ритуала. Начав вдруг относится к ней с той неистовой нежностью и благоговением, словно бы под ним сейчас оказывалась вовсе не она, а… Сиринга.

По малейшему требованию кладя своё тело на жертвенник её постели.

Не удивительно, что Сфено cтала говорить тогда, что он — «чудо из чудес!» И вечерами дарила ему минуты (часы, казавшиеся минутами) блаженства. Когда садилась к нему на колени и из глаз её исходил, истаивал такой нежнейший свет неземной любви, что он уже и не жалел о том, что пустился в дрязги эксперимента.

Несмотря на то, что приходившая иногда к ним в гости Анжела, откровенно завидуя Сфено в этот их «конфетно-букетный период», пыталась тут же уверить свою подругу, что это у них не навсегда.

— Отнюдь. И очень-очень скоро закончится! — уверяла она. Саму себя. Непроизвольно ставя у себя в списке потенциальных любовников напротив имени «Алёша» жирную галочку.

Которую он в следующей книге непременно оживит своим сердечным теплом и превратит в живую галку.

Ну, хотя бы потому, что Анжела всегда была намного шикарнее Сфено, да и…

Да, да, что там греха таить? И самой Сиринги. Симпатичной и не более того.

И он тогда откровенно завидовал Пенфею, не понимая, какого лешего тому ещё надо от этой жизни? Ведь Пенфей был лишь жалким подобием тех, бывших у Анжелы до него по-настоящему крутых любовников, которые и помогли ей тогда своей незримой, но вполне себе ощутимой в каждом её слове и жесте властной тенью внутренне, а затем и внешне тут же избавится от Пенфея, как только тот обрёл для себя Люси.

Поэтому в тот период, когда Алёша расстался с Сирингой, Анжелаа и не думала брать его в оборот. Откровенно считая, что на большее, чем Сфено, он «не тянет». Тем более что — задорный ранее Алёша — стал выглядеть тогда каким-то слегка поистрёпанным на пронзительно-розовых ветрах страстосферы, измотавших его до дыр. Сквозящей в глазах грусти. С каким-то пронзительным холодком. За те пару месяцев, пока она его не видела. И уже не могла узнать. Когда Анжела скорее из сострадания, по старой дружбе, дала ему новый адрес Сфено. И Алёша не вызывал у неё тогда такого наплыва желания пообщаться с ним чуть ближе.

Как теперь. И усесться к нему (вместо Сфено) на колени. Обнять его, по-настоящему нежно-нежно поцеловать и прижаться уже своим роскошным декольте к его лицу, стремясь поглотить его целиком и полностью… Как в следующей книге.

Особенно, когда она курила на кухне в окно и видела под окнами Сфено роскошную спортивку. Хит сезона!

— Нет-нет, — откровенно разуверяла её Сфено, выдувая длинной струйкой в силу среднего роста дым в форточку, не понимая ещё того, чем это для него и Анжелы, которая была выше неё на пол головы (во всех вопросах), аукнется. — Ты просто не понимаешь ещё, какой Алёша на самом деле. Безумно нежный и ласковый! Я тоже вначале этого не понимала. И смотрела на него тогда, как и на всех парней. И если бы он снова не появился в моей жизни, я, как и ты, этого так никогда бы и не узнала. Что я так сильно-сильно смогу любить мужчин!

Делая удивлённую галочку Анжелы всё жирней и живей. Заставляя эту галочку откровенно чистить пёрышки, готовясь к долгому перелету в такие невероятно тёплые уже для неё края. И, слушая восторженные исповеди Сфено, в растерянной улыбке откровенно хлопать клювом. Как бы предвосхищая уже этот божественный для него процесс. Всё ближе и плотней придвигая себя к нему на страницах следующей книги.

На страницах, которые Сфено буквально вырывала тогда из её души! Своим присутствием. Не оставляя их вместе ни на минуту! Всё ярче и твёрже рисуя у неё в ангельской головке их сюжетную линию.

Глава 8

Хотя, на сам ход эксперимента восхищение Сфено почему-то никак не влияло. Да и зачем что-то делать, когда всё и без того как нельзя лучше? Сфено впала в период интеллектуальной прострации.

Но Алёша уже прекрасно осознавал, что нельзя пилить под собой сук, на которых плотно сидишь. А потому и никогда их не корил.

Тем более что Алёша давно уже понял, что оргазм и экстаз это не близнецы-братья, как (до сих пор) все наивно думали, а взаимоисключающие понятия. И если сдерживать первые два-три судорожных спазма, побуждавшие тебя к оргазму (означавшему для тебя «конец игры» в секс), то далее секс превращается в один сплошной продолжающийся неопределённое время экстаз от соития. Который можно легко продолжать столько, сколько тебе этого захочется. Лишь сдерживась иногда — с замиранием сердца — на несколько долгих секунд безо всякого движения.

— Я не люблю кончать, — с улыбкой объяснял он Сфено, замирая на ней на пять-десять секунд. — Не шевелись пока. Кончает тело. Дух — бесконечен!

А так как Алёша любил делать это исключительно под музыку, с успехом заменявшей ему алкоголь, то он, перед тем как вставить, вставлял в свой музыкальный центр две кассеты, в котором вместо реверса был довольно-таки странный механизм, в результате которого после того, как проигрывала одна сторона кассеты, включалась другая кассета. Продлевая их транс от соития ещё на сорок пять минут экстаза. И когда обе стороны доигрывали, приходилось прерывать соитие, вставать, переворачивать обе кассеты и заниматься сексом до тех пор, пока те так же не доиграют. Что было крайне неудобно. И не особо-то и приятно, так как разрывался транс. И нередко, чтобы не вставать через полтора часа, приходилось заканчивать секс в полной тишине. Что даже по ощущениям было уже совсем «не то».

Не то что под музыку, впадая в транс популярной тогда группы «Еллоу». Так что он нередко вставлял диски в сиди-чейнджер на три диска, в котором они последовательно двигались по кругу, и занимался со Сфено любовью до тех пор, пока ей это совершенно не надоедало. И она не начинала демонстративно смотреть в потолок. Ожидая, когда же он уже, там, наиграется с её телом? И наконец-то закончит это «бытовое насилие». И, как и любая гамадриада, из вредности лежала под ним бревном.

Пока пластиковые шестерни поворотного механизма сиди-чейнджера через два-три месяца не поистёрлись, и тот не стал заедать. И на радость правозащитникам им приходилось пользоваться исключительно кассетами. Переворачивая их лишь по обоюдному согласию.

Так что — рекомендую! Не увлекаться.

«Быть может, половой.

А может, и не акт.

Быть может, это служка.

А может, просто — орган.

Иль доска половая.

Иль девка, как доска.

Но тоже не плохая,

Когда совсем близка.

Хотел бы на кларнете.

А лучше — на кровати.

Но — на пиле пиликаю

Я польку половую.

Под флейту флоризеля

С пьянящим фортепьяно:

Кривых кровей квартетики

За актики напольные.

А может — накроватные.

Под скрипку тихих вскриков

Сопящего сопрано.

И словно музыкальные,

Разбиты по-на-четверти.

А может — по полам.

Как и кровать двуспальная.

Где чувство было вытерто,

Как и простынка сальная,

Семейной жизнью мытарной

С дерьмом напополам.

Я на пиле пиликаю

Вам польку половую.

Пила — не контрабас.

И зубья режут пальцы.

И звуки режут сердце!

И дико чувства сушат.

И тихо душу душат…

Я сухофрукт, я — мумия!

Мой дом, отнюдь, не студия.

Пила — не контрабас.

Но я сыграл, как мог, для вас!»

Алёша сочинил это ещё в первом рейсе, пока изнывал от изобилия мужского начала и мечтал о сексе хоть с кем-нибудь! И теперь с усмешкой наблюдал, как это «с кем-нибудь» наконец-то осуществляется.

Да так, что когда Сфено поняла для себя, что Алёша теперь полностью ей доверился и наконец-то уже не просто залез под шкуру, но и вошел в неё весь целиком, так сказать, со всей душой, как в некий прохладный грот, который он сумел-таки отыскать для себя в этой платоновской пещере абсурдного бытия, периодически утопая всем своим израненным Сирингой сердцем в подземном озере её кристально чистой любви, заживляя бальзамом её восхищения свои душевные раны, Сфено начала ему не менее откровенно жаловаться на свою судьбу.

И однажды вечером, со слезами на глазах, рассказала ему после секса про своё досадное заключение в сырые стены монастыря.

— Только за то, что я просто вынуждена была отомстить своей соседке! Понимаешь? Которая после ссоры со мной при всех своих подругах из бурситета высокомерно обозвала меня лошицей. То есть — ни за что ни про что! Представляешь? Пустяк! Но моему адвокату так и не удалось переквалифицировать это дело даже в «мелкое хулиганство» Казалось бы, обычная ссора на бытовой почве! За которую я должна была, по идее, отделаться мелким штрафом. Если бы не злая судья, эта старая не довольная жизнью карга. О, время! О, нравы! — взывала она к справедливости, будя в нём Верховного Судию.

Который тут же всеми силами своей души встал на её защиту. Как истинный джентльмен! Ну, не мог же он допустить, чтобы при нём обидели даму? Тем более уже — даму его сердца.

Поведав ему с таинственной улыбкой, облокотившись о подушку, что уже через месяц, когда её соседка расслабилась и обо всём забыла, наивно думая, что та проглотит обиду и спустит ей это дело с рук, она пригласила её, по-соседски, на день рождения Медузы. И как следует (из дела) напоила её шампанским.