Рассказы Руфыча

Родословная казака Руфыча

ЗАМОЧиВ (Земная ассоциация межпланетного отдела чародеев и волшебников)

председатель на 2015 год, Крук Куадрат

Выписка из отдела кадров земной ассоциации.

Кот-Ельниковы – древний род волшебников и чародеев, основными ремеслами которых были ловля и приручение диких котов. Котов учили разговаривать, сочинять сказки и петь песни. Коты содержались в специальных питомниках засаженных ёлками. Согласно этому ремеслу род получил фамилию Кот-Ельниковы. Под рождество на шеи котов привязывали золотые и серебряные цепи и ошейники, сажали под ёлки и на ёлки. Коты рассказывали сказки и пели песни, развлекая детей и взрослых. Коты пользовались большим спросом у королей западной Европы, так кот Баюн, проданный шведскому королю Карлу X, стоил тысячу межпланетных таргов, что составляло двухгодовой доход чародеев Индии и Китая.

Алексей Руфович Кот-Ельников (Олешта Руфан, он же Леший Рубанович, он же Рубанок) – волшебник, чародей.

Никитировал, дмитровал, производил иринацию, создатель ольгеватора. Из биологической массы и экстракта дерева ольхи создал искусственную женщину Ольга. Вытащив её из ольгеватора, посадил на стул, вытер полотенцем. Зная, что искусственная женщина не умеет разговаривать, ради шутки спросил у неё:

– Как тебя зовут?

Существо выпучило глаза, открыло рот и неожиданно произнесло громко:

– Ольгааааа

Все современные Ольги созданы ольгеватором Лешего Рубанка. Переехав в город, Леший написал диссертацию «Появление призраков путем вибрации телевизионных антенн».

Кот-Ельников Руф Венедиктович (Руфан Красноречивый, он же Рубан, он же Рубила) – яростный приверженец западного волшебника Карлика-Марлика. Самолично вырубал бюсты Карлика-Марлика и ставил во всех селениях кожакостиков. Возмущенные кожакостики сожгли все бюсты Карлика-Марлика. Рубило вынужден был бежать из города Цукерград (п. Сахарный), на озеро Эльтон, променяв сладкую жизнь на солёную.

Кот-Ельников Бенедикт Матеус – волшебник, который взглядом мог забивать гвозди, взглянув на свою жену, которая успела пригнуться, развалил печку за её спиной. Один раз он взглянул на конного урядника так, что на лошади лопнула подпруга, у урядника оторвались пуговицы, и лопнул ремень, он рухнул наземь. Урядник стал извиняться перед Бенедиктом Матеусом, сев на лошадь уехал домой, проехав полпути, он понял, что с лошадью что–то неладно, спешившись с коня, урядник с ужасом обнаружил, что ноги коня были вывернуты коленками назад, а копыта были обуты в лапти и сапоги. Бенедикту Матеусу было запрещено применять магические силы без особого разрешения ЗАМОЧиВ.

Матеус Себастьян фон Кот-Ельников (Матвей Степанович) – волшебник, чародей. Работал православным священником. Приручал шишиг, обращал в христианство ведьм, научил вурдалаков вместо крови пить чай, уличал многих епископов церкви в связи с упырями, пытался совместить христианство с волшебством и чародейством. На пасху пригласив ведьм, шишиг, вурдалаков, так же пригласил священников соседних приходов. Священники, зайдя в комнату, и, увидев, кто сидит за столом, в ужасе попрыгали в окно. Матвей Себастьян был предан анафеме и отлучён от церкви.

Себастьян Иогансон фон Кот-Ельников (Степан Иванович) – создатель науки негубилистики, боролся против промышленных разработок лесов, ибо это уничтожало сохраняющих лес и богатства земли шишиг, леших и водяных. Живя в лесу как отшельник, Степан Иванович занимался добрыми делами. Он выводил из леса заблудившихся людей, оттаивал и оживлял замёрзших, оживлял утопленников. Выходя сам из леса на дорогу, превращал гаишников в столбы с дорожными указателями.

Иоганн Иоганнович фон Кот-Ельников – волшебник, чародей. Основная работа – разоблачение злодея и упыря Пятки (он же Пятак, он же Питар, он же Питан, он же Патин, он же Петя, он же Пётыр – царь Пётр Первый)

По-старинному преданию, ища свою невесту Алёну (Калёна), набрёл на избушку на курьих ножках бабы Яги, заставил избушку на курьих ножках танцевать рок-н-ролл. Баба Яга вынуждена была пригласить его к себе, затем захотела его съесть, пытаясь засунуть в свою микроволновку. Уходя от Бабы Яги, Иван прихватил с собою полушубок и подарил его искавшей Серого Волка Красной Шапочке. Найдя Алёну (Калёну), Иван женился на ней, но вскорости после свадьбы Калёна умерла, и, опечаленный Иван, назвал свой хутор КАЛЁНА, в последствии кожакостики, прижившиеся на хуторе, дали ему название посёлок Калёный.

Материал любезно предоставлен начальником отдела кадров ЗАМОЧиВ Аликом Бармолео (Бармалей, он же Алишер, Барма-Улы (ев)).

Текст набран приручённой камышовой шишигой Марой Кош-Нехож (Кош-Мар-Кызы).

Выписка дана по месту требования Валё-Якобс Приторкиной – Пригоркиной, редактору газеты «Ка z , а чьи ведомости?!»

РАССКАЗЫ

Рождество и Весёлый Роджер

***

Хлопок похожий на взрыв, раздавшийся в квартире 36, расположенной на втором этаже дома 167 по улице Фурманова, собрал невольных зрителей происшедшего события.

– Что случилось – Где – Что – Человека разорвало..., – говорили невольные зрители произошедшего, глядя на кровавые куски мяса, дымящегося на снегу.

Окно кухни квартиры 36 превратилось в экран, демонстрирующий какой-то фильм. Стекла были разбиты, из разбитого окна валил не то дым не от пар. Затем на экране появилась какая-то ошпаренная мужская физиономия, и зачем-то погрозив ни в чем неповинным праздным зевакам, исчезла с экрана. Её сменила фигура женщины, голова которой была обвязана полотенцем, а лицо имело самое сердитое выражение. Посмотрев вниз и с ненавистью оглядев груду дымящегося мяса, она также исчезла. Затем из окна вылетела интересная штуковина похожая на космический спутник и самовар одновременно. Штуковина упала в сугроб и стала крутиться пыхтя. Внутри неё что-то пощёлкивало и потрескивало. Невольные зрители происходящего события опасливо попятились назад, в то же время, не спуская взглядов с космического аппарата, ожидая встречи с зелёным гуманоидом. Аппарат попыхтел, и у него отвалилась крышка. Зрители происходящего убедились, что в аппарате зелёного гуманоида не было. Видимо зелёный гуманоид остался на кухне квартиры 36. Вновь появившаяся на экране окна женщина заткнула дыру огромной подушкой с торчащими из неё перьями, окончательно перекрыв спасительный путь зелёного гуманоида к космическому аппарату. Спустя некоторое мгновение на кухне стало всё тихо. Затем там поднялся гвалт, шум, скрежет, были слышны удары деревянных и металлических предметов, сопровождаемые прерывистым женским визгом и неясным низким бормотанием. По шуму можно было определить, что там происходила борьба. Казалось, что зелёный гуманоид скакал по стенам и по потолку, спасаясь от злых хозяев, которые пытались его ушибить всеми имеющимися там кухонными инструментами. Через некоторое время шум стих и в воздухе повис женский крик на высокой ноте:

– Чёёё-ё-рти хреновы Устрооо-о-или мне Рожжж-ж-дествооо-о Кто теперь всё это будет убирать Пушкин что ли?

Считая встречу с великим поэтом в волшебные праздники нежелательной, из подъезда вышла троица мужчин. Впереди шёл хозяин, видимо сам председатель симпозиума, нос его был оцарапан по причине разногласий, по части теории поиска инопланетного разума, с оппонентом, оставшимся на кухне. Мужчина был одет, так как будто сорвал с вешалки то, что попало ему под руку. На его голове красовалась детская голубая шапочка с помпончиком, одет он был в широкое женское пальто с норковым воротником. Засунув руки в карманы, он бряцал там всякими женскими принадлежностями, вытаскивая то зеркало, то тушь для ресниц, то губную помаду. За ним шёл другой участник симпозиума, одетый в кожаное пальто на голое тело, в левой руке он тащил какой-то длинный шланг, оказавшийся женским шарфом, и теребил хозяина за рукав:

– Петрович Петрович У нас что, вообще нет ничего выпить? Даже роджера не осталось?

– Вечный покой вряд ли сердце обрадует, – орал третий несчастливый участник неудавшегося рождественского ужина, – а для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг за него и держись

– За него и держись, – иронично сказал научный сотрудник в кожаном пальто, вкладывая иной смысл в известную песню. – За него, больше тебе ничего не остаётся.

Хозяин же, глядя на пыхтящий космический корабль, видно ему и принадлежащий, говорил, показывая пальцем:

– Вон оно как мне Сорыкварку мою Шарахнуло.

Невольные зрители происходящих событий, поняв, что никакой трагедии не произошло, стали разочарованно разбредаться по своим делам.

***

– Всякое благо данное в излишестве превращается во зло, – возглашал на рождественской проповеди отец Афанасий. – Ешьте, но не объедайтесь, пейте, но не опивайтесь.

Прослушав проповедь, и поздравив друг друга с Рождеством, благоразумные миряне ринулись домой к столам, уставленным таким количеством яств, по калориям, хватившим бы на три полярные экспедиции Рауля Амундсена. Все это запивалось озёрами самопальной водки, морями пива и напитками лишь отдаленно напоминающими вино. Скептики не признававшие «монопольку» удовлетворялись деревенским самогоном. Но, как говорит банальная истина, предвкушение праздника лучше самого праздника, а тем более его последствий. Рождество, так хорошо начавшееся, превратилось в пиратскую маску Весёлого Роджера с улыбкой и перекрещенными костями.

Праздник отправил в нокаут всех жителей опившихся и объевшихся за рождественским столом.

– У меня же печень, – говорил сосед Андрей Васильич, – и зачем я ел этого гусяяя, – кричал он в открытую пасть унитаза.

– Вот! Вот, – говорил сын, выбрасывая окурок в сугробы сверкающие винегретными пятнами, – про меня говоришь! А сам

– А вить кажный год так, – отвечала Наталья Владимировна с мокрым полотенцем на лбу и грелками на животе.

Ярким костром вспыхнули в городе холециститы, гастриты, колиты и желчекаменные болезни. Бойко работали аптеки, предлагая таблетки, обещавшие одним разом снять все недомогания. И меня не минула сия участь. В семь часов утра я лежал на диване, страдая от переедания вкусной селёдки. Я думал что сделать – попить стакан чаю или выпить рюмку водки? Из этого раздумья меня вывел ранний телефонный звонок.

Опять поздравления, – с недовольством подумал я, берясь за трубку, – и в такую рань.

– Кто это? – спросил я.

– Лёха, – услышал я прерывистый задыхающийся голос, – это я Костя.

– С праздником тебя, Кость, – ответил я.

– Да подожди, не до поздравления. Слушай, Лёха, выручай. Срочная работа Калым. Понимаешь? – говорил по телефону мой друг Костя, музыкант работающий сантехником.

– А что так рано, Кость? – спросил я.

– Понимаешь, отопление рвануло в одном доме. Я его отключил. Лёха, выручай. Ни до кого не достучишься, все с бодуна. Возьми ключи, приходи к девятиэтажке около третьей школы, – ответил он.

Я положил трубку. Друга надо выручать, – стучало у меня в голове. Наскоро попив тёплого чаю, я надел рабочую одежду, взял два газовых ключа и пошёл на подмогу своему товарищу. Костя стоял во дворе одного из домов и нервно курил.

– Понимаешь, – сказал он, – батарея лопнула, потекла. Сейчас снимем батарею, открутим лопнувшие секции, повесим её назад, включим отопление и всё делов.

– Какой этаж? – спросил я, надеясь на первый.

– Девятый, – сказал Костя.

– Лифт? – с надеждой спросил я.

– Не работает, – выдохнул Костя.

Торопливо стали мы подниматься на девятый этаж по холодеющему дому. Двери квартир открывались, жители, как пристающие к прохожим собаки, теребили нас за рукава:

– Безобразие – Когда включат отопление – Праздник же

В квартире на девятом этаже была минусовая температура. На кровати, укутав ноги старым пальто и набросив на себя три-четыре одеяла, сидела посиневшая от холода пожилая женщина:

– Сынки, – плаксиво тянула она, – делате быстрее, невыносимо холодно

Сняв батарею, мы стали её развинчивать. Батарея была очень старой и не поддавалась. Мы раскололи одну секцию, вторую секцию, третью секцию. Костя сел на пол и закурил сигарету:

– Нет, Лёха, так не пойдет, – озабоченно сказал он. – Короче У меня в подвале соседнего дома есть точно такая же батарея Новая. Моя личная затарка. Лёха, щас пойдем, вытащим её и поставим.

– А эту что? – показал я на сломанную. – Тащить вниз???

– Нет, – сказал Костя. – Мы ее сбросим с балкона, но только аккуратно.

Поставив батарею на перила, мы стали смотреть вниз. Как бы не пришибить кого-то, – опасался я. Внизу взад-вперед ходил мужчина в искусственной шубе на голое тело и красной лыжной шапочке.

– Эй, мужик, – закричал своим тонким голосом Костя. – Уйди оттуда, я тебе говорю.

Мужик, смотря наверх, спросил:

– Чего???

– Мы батарею будем сбрасывать, понимаешь? Уйди оттуда, я тебе говорю, – повторил Костя.

– Если ты мне на голову эту железку сбросишь, я знаешь, что тебе сделаю, – погрозил ему кулаком мужик.

– Вот идиот, – возмутился Костя.

Наконец-то мужика увела вышедшая из подъезда жена. Мы сбросили батарею вниз, она упала, подняв столб снежной пыли. Теперь за новой батареей. Спустившись с девятого этажа, мы зашли в подвал соседнего дома. Он был залит водой, что называется не по колено, а по пояс.

– Батарея-то далековата, – озадаченно сказал Костя. Покидав доски в воду, и чуть ли не окунувшись с головой, Костя стал вытаскивать батарею. Я ему помогал и тоже намочился по пояс. Мокрые, продрогшие, с небольшими передышками мы стали поднимать её на девятый этаж. После небольшого перекура дело было сделано.

– Лёха, слушай. Сейчас я пойду в колодец, включу отопление. Ты смотри за батареей, если она потечет, махнешь мне с балкона рукой, – сказал Костя.

Костя ушёл, и его очень долго не было. Я стал трогать батарею руками, она стала тёплой. Батарея не потекла. Слава Богу! – подумал я. Выйдя на балкон, я махал Косте стоящему внизу:

– Всё нормально.

Дожидаясь Костю, я стал медленно собирать инструмент.

– Сынки, – плаксиво говорила бабушка поднявшемуся Косте, – я вам не могу заплатить даже пять тысяч тенгеее Я могу вам тока тысячу четыреста. Злой и уставший Костя стал возмущаться:

– Говорите одно, а на деле другое. Не буду вам ничего больше делать. Ладно, Лёха, пойдем.

И мы стали спускаться вниз.

– Спасибо вам, ребятёшки, – кричала нам вслед бабушка. – С праздником вас!

– Тебя с праздником, – пробормотал, спускаясь, Костя.

Дом нагревался и медленно оживал.

– Лёха, пойдём ко мне в мой подвал, – сказал Костя.

Мы спустились в его бендежку. Костя достал из железного шкафа полтарашку искусственного апельсинового сока, поставил стаканы на стол, открыл банку кильки.

– Хлеба нет, ну ладно, – сказал он.

Затем налил сок в стаканы:

– Давай, Лёх За праздник!

– А что, апельсиновым соком будем чокаться? – спросил я.

– Это не сок, Лёха, это роджер. Апельсиновый сок смешанный со спиртом впополаме, – ответил Костя.

Выпив по стаканчику роджера, и поговорив о том, о сём, мы разбрелись по домам.

Я шёл продрогший и очень уставший, у меня болели ободранные ладони и пальцы рук, в моих ботинках хлюпала грязная вода, но на душе у меня было весело, радостно и хорошо. Почему? Да просто потому, что я помог своему другу, а вместе мы помогли людям, а значит, сделали богоугодное дело.

«Разве вы не вытащите овцу, попавшую в яму в субботний день? Не человек для субботы, а суббота для человека», – проповедовал наш учитель Иисус Христос. Я шёл и смотрел на детей, весело катающихся на санках, на девчонок, задорно стреляющих глазками по сторонам, на нарядные ёлки в окнах домов

С Днём Рождения, великий учитель и отец наш Иисус Христос! С Днём Рождения великого учителя и отца нашего Иисуса Христа! Православные, храни Вас Бог!

Конец бесплатного фрагмента

Адольф Гитлер – ударник коммунистического труда

«Формализм – это злейший враг нашей эпохи» Автор

«Погода погодой, а работа работой!»

Л.И. Брежнев

– Это безобразие, эт надо, а?... Ведь передовой совхоз, а показатели упали на ше-сть-де-сят ше-сть про-цен-тов, – возмущённо говорил Тимофей Валерианович Таринов инструктор райкома, трясясь в райкомовском газике с брезентовым верхом. Вытаскивал из коробки папиросу "Север" и ронял её на кочки. Пытался закурить, ломая спички.

– Да, что говорить! – отвечал ему шофёр Пётр. – Вить, считай в Германию едем, можно сказать. Сами понимаете, какой там конь-тинь-генть.

Приехав в совхоз, Тимофей Валерианович понял, что чуть-чуть припоздал.

В клубе было уже полно народу. Зал озабоченно шумел. Проходя между рядами, Валериан Тимофеевич слышал немецкую речь, размешанную с русскими и казахскими словами. Да уж, контингент, – мелькнуло у него в голове. Торопливо поднявшись на сцену, Валериан Тимофеевич поздоровался с президиумом, его возглавлял председатель профкома Николай Брант. На его лице плавала виноватая улыбочка. Он ёрзал на стуле, поминутно звонил в колокольчик и стучал ладонью по столу:

– Тише, товарищи, тише.

В его виноватой улыбочке и ёрзаньи на стуле выражалось его двойственное положение: с одной стороны он был на стороне рабочих совхоза, которых подвела погода, не дав собрать хороший урожай, с другой стороны ему мешала партийная солидарность с работником райкома. Брант понимал, что Тимофей Валерианович приехал делать «накачку».

– Тише, товарищи, а теперь слово имеет инструктор райкома Тимофей Валерианович.

Тимофей Валерианович смахнув с портфеля пыль, стал вынимать из него бумаги с показателями, и, подняв бровь, грозно посмотрел в зал. Зал притих.

Взяв мел и подойдя к доске, стал писать показатели.

– По сравнению с 68-м годом, когда совхоз перевыполнил нормы на две-е-ести процентов по зерну и животноводству, 69-й год тоже очень замечательный, на сто пятьдесят процентов, только единственно, овощеводы подвели.

– А что мы видим в этом году? Показатели упали на ше-сть-де-сят ше-сть про-цен-тов! Это безобразие! Это при том, что совхоз носит имя Ленина и в совхозе трудится ударник коммунистического труда Каспанбай Уразов. Почему не берёте с него пример? Почему не перенимаете его опыт?

Зал недовольно зашумел тяжёлыми мужскими голосами. Вдруг с последних рядов голос, похожий на пилораму, прорезал гудение зала:

– Алкаш он, этот твой Каспанбай! Третий месяц на работу не ходит. За него всё делаем.

Голос принадлежал худющему трактористу, одетому в фуфайку на голое тело, его звали Вилли, по прозвищу «Вилисипед», данное ему за худобу. Мужские голоса в зале глухо зашумели:

– Зря дали этому Каспанбаю ударника, надо было Гитлеру давать.

– Гитлеру? – кустистые брови Тимофея Валериановича полезли вверх.

Лицо его побагровело. Ах, вы, немчура чёртова, да я бы вас, если б в 43-ом году..., – чуть было не ляпнул он. Но вовремя спохватился, подумав: так можно и взыскание получить по партийной части.

С середины зала встал мужчина лысый с тяжёлыми руками:

– Показатели, какие показатели, показатели соответственно погоде. За четыре месяца ни капли дождя не выпало. А то, что в 69-ом году больше половины урожая не могли сдать на элеваторы, так и сгорело под тентами. А Каспанбай никакой не ударник, всё это дутое очковтирательство. Когда перестанем заниматься этим?

Зал загудел:

– Гитлеру надо было дать ударника, Гитлеру!

Зал перестал быть управляемым. Николай Брант с виноватой улыбочкой ёрзал на стуле и говорил Тимофею Валериановичу:

– Не надо было это собрание проводить, ни к чему оно.

Вдруг с первых рядов встало диковинное существо, необыкновенно высокое и очень худое. Его кепка была так сильно натянута на голову, что уши пошли вразвес и из-под кепки торчал один только нос. Его коричневые брюки были подтянуты под грудь и туго перепоясаны. Было непонятно, где у него находился живот. Ноги были обуты в самодельные сандалии из автомобильной покрышки. Методично помахивая перед собой в такт своим словам, длинным, чёрным пальцем оно начало говорить:

– Сафтра ...утром рано ...нато... ехать полен на лука. Арбайтен алес цузамен...

Ещё долго он что-то бормотал.

– Кто это? – удивлённо спросил Тимофей Валерианович.

– Отто Пиррен, – ответил Николай Брант.

– Какой ещё оттопырин? – удивлялся Тимофей Валерианович.

– Садись, Отто, садись, садись, – махали все на него руками.

Отто Пиррен закончив свою длинную, нудную речь, развернулся и задвигал к выходу на своих диковинных сандалиях.

– Овощевод наш знаменитый, – виновато разводя руками, оправдывался Николай Брант.

Зал между тем шумел как улей, и разделился на отдельно спорящие между собой группы. Вилисипед придвинулся ближе к сцене и стал кричать Тимофею Валериановичу:

– А ты сам за трактор садись, не знаешь, даже где у комбайна шестерёнка крутится!

Председатель собрания сказал, всем телом повернувшись к Тимофею Валериановичу:

– Давайте заканчивать, ничего не получится с этим собранием.

Побагровевший инструктор райкома схватил портфель и побежал к выходу.

Вслед ему Вилисипед кричал:

– Портфель не потеряй!

Тимофей Валерианович, выйдя во двор, столкнулся со стоящим во дворе стариком Кашириным. Подвыпивший старик Каширин, ни на кого не обращая внимания, разговаривал сам с собой:

– Эт, здесь не Расея чернозёмна часть, здесь Кызакстан. Здесь, как дуданёт ветер, с жарой в пятьдесят шесть градусов, всё горыт без огня. Здесь не пшаницу и каров, а верблюдей надо разводить. Верблюдь – он животное полезное. Три года не ест, не пьёть....

Тимофей Валерианович сел в машину, стал курить папиросы одну за другой, ломая спички, отрывисто говорил:

– Всех... на чрезвычайное бюро райкома, и директора, и профком, и агронома.

– Успокойтесь, – говорил ему Пётр,– ведь конь-тин-генть такой.

Толпа работников совхоза медленно вываливалась из дверей клуба, явно враждебно посматривая на газик. К машине подошёл тракторист Иван Купер, и попросил:

– Не повезёте на третью улицу, к третьему дому?

– Эт, к кому? – спросил Пётр.

– Да, к Китлеру.

– К Гитлеру? – поднимая брови, удивлённо спрашивал Тимофей Валерианович.

– К Китлеру. К... к... к – поправил Иван, усаживаясь на сиденье.

В задымлённом чердаке Тимофея Валериановича стало немного проясняться. Райкомовский газик лихо подкатил к третьему дому. Во дворе копал землю широкоплечий с большими руками лысоватый мужчина лет сорока. Тимофей Валерианович стал что-то припоминать. Как по ихнему здрасти, – думал он. Вспомнилась тощая тройка по немецкому языку. Вылезши из машины и подойдя к забору, Тимофей Валерианович протянул руку и брякнул неожиданно для себя:

– Кут эн так!

Мужчина равнодушно пожал протянутую руку и равнодушно ответил по-русски:

– И вам того же самого желаю.

– А что же вы на собрании-то не были?

– Да не люблю я этих собраний, – махнул рукой Китлер,– мне всё равно Иван всё расскажет. Да и некогда мне, на М.Т.С. надо, потом на ферму, да и здесь во дворе много работы. Ораву-то кормить надо, у меня их шесть.

– Ну, вы извините, мне надо с Иваном кое о чём переговорить.

Он стал говорить через забор с Иваном.

Тимофей Валерианович внимательно рассматривал этого человека.

Так вот какой ты, Китлер, – думал Тимофей Валерианович, смотря на огромные натруженные руки, широкую спину, лысеющую голову, толстый мясистый нос, тяжёлый взгляд серых глаз из-под тяжёлых, кустистых бровей.