Когда откроется дорога в ад

Книга 1

Стих первый

Там, где-то, подле Преисподней,

Кривые красные сутулые тела

Мешают снег рогами прошлогодний

И раскаляют сковородку до бела́.

Там обитает первобытный ужас

В потоках магмы, что растопят ледники,

Несущих в рот Хозяину на ужин

Чумные, скверные, распутные грехи.

Немые тени и кривые отражения

В бездонных лужах, расплескавшихся вокруг,

Сжирают поедом прообразы спасения,

А жизни след, притопчет бремя неизбежных мук.

Дома из грязи и прогнившие строения,

В чьи окна больше не проникнет свет,

Стоят под вечным знаменем затмения

И ждут гостей на дьявольский обед.

Нельзя трапезничать, нельзя отведать кубка,

За стол нельзя садиться и просить, —

Несётся от еды, по ветру, запах трупный

И, кроме ртути в глотку нечего залить.

Столы накрыты, ломятся от снеди, —

Фондю и лакомства резвятся через край,

Но съешь кусочек и, пастушьей плетью

Погонят оборотня в поросячий рай.

Все те, кто пробовал в руинах угощение,

Вмиг в хряков обернулись, начиная жрать.

Логичное пути невежды завершение:

При жизни стаду – после смерти стадом стать!

По оголённым, бризом, пепельным равнинам,

Бредёт погонщик человечьего скота,

Гоня кнутом в последний путь табун скотины,

Стыдливо прячет кончик от хвоста.

Не может в стремя, – с залихво́й на лошадь,

В фургоне ехать на запря́женных мула́х,

Сбежать с Чистилища был бы не прочь он,

Но ключ от выхода у Цербера «в зубах».

Все те, другие, кто не жаждал алчно

Зловонных яств, испорченной еды,

Остались в виде обликов прозрачных,

Встав на дорогу в Мёртвые сады.

Стих второй

На небеса, святому, путь лежит иной, —

Не устлан полосой жестоких испытаний.

Душа посмертно попадает в Рай земной,

Избегнув, по Чистилищу, пустых скитаний.

Туда, где звуки бесподобных птиц

Дают заслуженным покоем насладиться.

Где нет мучителей, терзавших сотней спиц,

Кровью, заставивших, избранников умыться.

А здесь, из чёрной меланхолии цветы

Цветут в садах, раскинувшихся у порога,

Не льёт из лейки дождь на них воды,

Не соберёт в букет их путник у дороги.

Молчат лужайки. Заснувшие средь ив аллеи,

Терновником, снопом колючих роз,

Не сделают маршрут до Преисподней веселее,

Меж зарослей проли́тых детских слёз.

В кустах, выжлятники, кривой загонной цепью

Выстраивали гончих, в костяной трубили рог,

Щёлкали, из человечьих жил, кнутом, прицельно

Чтобы с тропы проторенной никто сойти не смог.

И сквозь луга с некошеной травой,

С витой лозой, цепляющей за ноги,

Бредут усопшие тропинкою кривой,

В одной стезе богатый и убогий.

Тягучими пульсациями разъедает швы

В пространстве, и зовёт магнитом,

Портал под аркой из гнилой листвы, —

Проход на обе стороны открытый.

Нельзя ступить в него без разрешения:

Ползком, на четвереньках, в полный рост, —

Ведь вход в, Хозяина, бескрайние владения,

Большой и трёхголовый, охраняет, пёс.

Стих третий

Стих четвёртый

А за чертой, коль хватит откровений взгляда,

Сливаются в цветной калейдоскоп

Круги невиданных «щедрот» – ступени Ада,

Орбитами врезаясь в звёздный скоп.

Тоннель широкий, что ведёт всё ниже,

Где каждому маршрут на свой этаж,

Страшней чем грех – к Хозяину тем ближе,

Здесь мигом с лиц слетит мирская блажь.

Рукой портного, души, Чёрная игла,

Распределяет нитью преступлений совершённых, —

Будет в огне гореть тот вечно, как смола,

Кто храм в миру осмелился поджечь Господний!

Кто во́ром был или убийцей невиновных —

На сковородке плавиться настанет дивный срок;

Сполна получит впечатлений ярких, новых,

Кто на невинность детскую польститься смог!

Что стар, что мал, богатый или бедный,

Неважно, Род, что начертал тебе на лбу, —

Останутся незримы створки врат заветных,

Коль притаил с собой грешок в гробу!

Тех, кто послабже, кто грешил невольно,

Кого ошибки в жизни вынуждали совершать, —

Могут отделаться так, относительно не больно, —

С Геенной огненной единым целым стать.

И преклонить перед Хозяином колено,

Оборотится в тварь ту, что под масть, —

Суккуб, инкуб, хоть чёрт иль мелкий демон

Желания смертные, за плату, исполнять.

Те, что помельче, выполняют черти, —

Блага материальные, дать денег иль еду;

Желания плотские если потешить нечем —

Суккуб-инкуба присылают, на беду.

Хоть демон ме́лок – может жизнь менять,

Любые ситуации готовый наизнанку извратить.

Желания, что будут в ужас же ввергать, —

Ручные «псы» Владыки лишь способны совершить.

Есть и другие, га́дливей, сквернее прочих,

Продавшие при жизни душу за «пятак»,

Здесь стали бесами, с шерстью чернее ночи, —

Охочие любители легко доступных благ.

Стих пятый

В глубоких, тёмных, каменных сырых лачугах,

Живут и стороной обходят солнца чистый свет,

Без платы трудятся, страдая в страшных муках,

Дерзнувшие на сделку в миллионы лет.

Круговорот, в Аду, работы, бесконечный,

Катает Хронос непрерывно колесо,

Неведом бесам результат труда конечный,

Лишь каплет в чашах времени песок.

Начищенные сковородки пред чугунной печью,

Блестящие до маркости кипящие котлы,

Горных пород массив стремится в бесконечность,

Руда сметается хвостом худой метлы.

Средь старых, древних и седеющих глубин,

Жил один бес, совсем другого рода,

В подземной келье, среди пепла от картин,

Творил искусство, с лунного восхода.

И нет котлов, нет шлифовальных плит,

Ни щёток нет, ни куч известняковой глины;

Труд палача, что в жизни был, забыт, —

Продавший душу путь проделал длинный.

В порывах создавал шикарные картины,

Он красками, что от зарниц сверкали.

Но, вдруг, однажды став ему противны,

Кричали, в ужасе, и в пламени сгорали…

Хоть радужны и живы, красок ноты, —

Подолгу созерцать их бес не мог.

Картину каждую, с особою заботой,

Как налюбуется – он брал и жёг!

Но, как же так, средь адских, приключилось, штолен,

Что кто-то более к Хозяину прибли́жен стал?

Что вместо мук, страданий и стригущей боли,

Художества в подвале в полнолунье рисовал?!

Стих первый

Большой топор, что перерубит, мигом, шею,

Колпак на голову, из кожи, весь в крови.

И это атрибуты палача все? Неужели?

А как же безразличный, безучастный вид?

Что может разбудить на эшафоте чувства,

Помимо дыбы и прекрасных гильотин?!

Но стал заложником, палач, искусства, —

Искал спокойствие средь полчища картин.

В кошмарах чтоб не снились, по ночам,

Все те, чьей жизни путь он сократил,

Другим на хохму и потеху палачам,

Темницу в мастерскую превратил.

Писал и шаржи, и тоскливые, как тень, портреты,

Но шутки Бога-Солнца, ой, на ум остры, —

Творить в экстазе мог палач лишь чёрным цветом,

Углём, что плавили казённые костры.

Сколь не пытался камеру для пыток

Палитрой колеров цветных размалевать,

Но кровью пленников и сажею добытой,

Вокруг всё пачкал дочерна опять!

На стенах чёрные, как смоль, тона,

И крови алые средь них вкрапления.

Портреты жертв, всю ночь и до утра,

Писал палач, не получая наслаждения.

В желании яростном холсты марать,

Сверкала кисть, чтоб, как под солнцем волны, —

Палач решился к небесам воззвать,

Просить Всевышнего о милости Господней.

Стих второй

Внизу бегут, средь темноты, огни,

По венам тающей перед рассветом ночи.

«Мы, я уверен, в этом мире не одни,

Ответь же мне, терпеть уже нет мо́чи!

Скажи хоть слово мне, промолви,

Чтобы поверил я, Господь, в тебя, —

Жить здесь, в неведомом безмолвье,

Нельзя так больше, нет, нельзя!

Скажи мне, Боже, в чём я провинился?!

Что в своей жизни совершил не так?!

Ты хочешь, чтоб грехи я искупил все?!

Чтоб ползал на коленях как дурак?!

Я год за годом праведно тружусь,

Мой труд твоею волею помазан,

Быть палачом нисколько не стыжусь,

За что скажи, за что же я наказан?!

Ну, что мне сделать, чтоб цвета познать?

Чтобы не класть на холст проклятыми углями,

Чтоб светом праведным, как солнцем засиять,

И в полдень мастерски руководить тенями?!

Пусть жизни ход задуман от Начала,

Финалы все придуманы давно…»

Уж сойка трижды громко прокричала, —

Скоро рассвет, заря скребёт в окно…

Но, Бог был глух, не вне́млил он молитвам,

Стенал терзатель в комнате пустой.

И, всё ж ответ заезженный, избитый,

Палач нашёл, как пустота, простой…

Стих третий

Стих четвёртый

Стих пятый