- -
- 100%
- +
Он подбежал к краю платформы и вдруг заметил то, чего не видел раньше. Сбоку, в ограждении, была секция, которая открывалась. Простая задвижка, проржавевшая, но поддающаяся. Кай дернул ее – секция послушно отошла в сторону.
А за ней, в стене, были скобы.
Металлические скобы, утопленные в металл, уходящие вниз, в темноту. Лестница. Обычная вертикальная лестница, какие бывают в технических шахтах. Только очень, очень длинная… Брр.
Кай посветил фонариком вниз. Луч уходил в пустоту, терялся, не доставая до дна. Было много, и конца им не было видно.
– Высота огромная, – прошептал Кай. – Безумная.
Страх кольнул под ложечкой. Он не боялся высоты – в трюмах негде было бояться, там все было низко и тесно. Но здесь, над этой бездной, он вдруг почувствовал себя маленьким. Очень маленьким.
Кай посмотрел на свои руки. Потом на скобы. Потом вниз, на мерцающий свет.
– Что ты там прячешь? – спросил он у темноты.
Темнота молчала.
Кай вздохнул, перекинул сумку через плечо поудобнее, чтобы не мешала, взялся за первую скобу и начал спускаться.
Спуск не собирался заканчиваться.
Руки быстро устали – Кай не привык к такой нагрузке. Пальцы немели, хватка слабела, но он заставлял себя двигаться дальше. Скоба за скобой, шаг за шагом, вниз, в темноту.
Фонарик он засунул за пазуху – светил себе под ноги, чтобы видеть следующие скобы. Иногда останавливался, переводил дух, смотрел вверх и по сторонам. Платформа давно превратилась в маленький прямоугольник далеко над головой. Луч фонаря еле выхватывал ее силуэт из темноты.
Сколько прошло времени? Кай не знал. Десять минут? Полчаса? Час?
Пот заливал глаза, мышцы дрожали от напряжения. Несколько раз он чуть не сорвался – скоба предательски уходила из-под ноги, и сердце ухало в пятки.
Но он продолжал спускаться.
Потому что свет внизу становился ярче.
Когда Кай наконец почувствовал под ногами твердую поверхность, он едва не заплакал от облегчения. Ноги подкосились, он опустился на холодный металл, прижался спиной к стене и закрыл глаза.
Дышалось тяжело. Сердце колотилось где-то в висках.
– Я сделал это, – прошептал он. – Я спустился.
Прошло несколько минут, прежде чем он смог открыть глаза и осмотреться.
Он стоял на большой площадке. Перед ним была стена, а на ней круглый экран. Кай поднял фонарик, направил луч…
И замер.
Это был не экран… Иллюминатор.
Большой, невероятный иллюминатор. В трюмах иллюминаторов не было вообще – только редкие экраны, на которых транслировали картинки с внешних камер для желающих.
А это было настоящее стекло. Толстое, чуть мутное от времени, но настоящее.
Кай подошел ближе, почти касаясь носом холодной поверхности. И посмотрел наружу.
Там ждала его темнота.
Но не та темнота, к которой он привык в коридорах трюмов. Другая. Глубокая, бесконечная, живая. И в этой темноте мерцали звезды.
Тысячи и тысячи звезд.
Кай никогда не видел столько звезд сразу. На экранах их показывали по несколько штук, для красоты. А здесь их было не счесть. Одни яркие, другие едва заметные, они висели в черноте, не двигаясь, словно кто-то рассыпал по бархату алмазную пыль.
Кай завороженно смотрел на них, забыв дышать.
А потом его взгляд упал ниже.
Там, внизу, под звездами, висело нечто огромное. Оно закрывало часть пустоты космоса, оно было полосатым, голубовато-белым, с абстрактными разводами. Оно было круглым. Оно было…
Кай не сразу понял, что это. А когда понял – ноги подкосились снова.
Планета.
Это была планета.
Огромный шар, висящий в пустоте. Настоящая планета, как в рассказах деда. Только живая. Только рядом.
Кай прижался лбом к холодному стеклу, не веря своим глазам. Он моргнул. Протер глаза. Посмотрел снова.
Планета никуда не делась.
Она висела там, внизу, медленно поворачиваясь. Можно было разглядеть очертания материков, белые груды облаков, голубизну океанов. Это было так красиво, что у Кая перехватило дыхание. Она была еще прекраснее, чем он мог себе вообразить.
– Мы прилетели, – прошептал он. – Мы прилетели…
И тут до него дошло.
Звезды не двигались.
Кай всмотрелся в иллюминатор. Планета висела неподвижно. Звезды вокруг нее тоже не смещались. Ни одна.
Корабль не летел.
Кай отшатнулся от стекла, споткнулся, чуть не упал. Мысли били в голову, как молоты. Одна за другой, без остановки, без жалости.
Если корабль не летит – значит, он стоит на месте.
Если он стоит на месте – значит, они прибыли.
Если они прибыли – значит, полет закончен.
Если полет закончен – значит…
– Значит, все эти годы… – голос Кая сорвался. – Все эти поколения… дед… прадед… они…
Он не мог договорить. Слова застревали в горле, комом, который душил и не давал дышать.
Кай снова посмотрел на планету. Прекрасную, манящую, недостижимую. Она была так близко. До нее, наверное, можно долететь на челноке за несколько часов.
И она при этом была так далеко.
Потому что они не летели. Они висели здесь. Кто знает, сколько? Месяцы? Годы? Десятилетия?
Кай вспомнил рассказы деда. «Когда корабль разгоняется, гул меняется». Гул не менялся никогда. Ни разу в жизни Кая.
– Сколько? – спросил он у планеты. – Сколько мы здесь болтаемся по соседству?
Планета не ответила. Только медленно поворачивалась, равнодушная к его отчаянью.
Кай сполз по стене на пол, обхватил голову руками. Перед глазами плыло. Звезды, планета, звезды, планета – карусель, от которой тошнило.
Он вспомнил лица людей в трюмах. Их веру. Их надежду. Они работали, терпели, ждали. Ждали всю жизнь. Ждали много жизней. Ждали, не зная, что ждать нечего. Что они уже прибыли.
Или не прибыли? Кто решает, что значит «прибыли»?
Кай поднял голову, посмотрел на планету сквозь мутное стекло. Она была прекрасна. Она была проклятием.
– Почему? – спросил он у темноты. – Почему вы не сказали нам?
Тишина. А где-то там за толстой дверью гудит двигатель, который обманывал их пять поколений.
Глава 7. 120 лет лжи
Кай не знал, сколько просидел на холодном полу, глядя на планету сквозь мутное стекло.
Время потеряло смысл. Оно текло где-то там, наверху, в трюмах, где люди отрабатывали смены, ели, спали и снова работали. А здесь, перед лицом этой огромной, равнодушной красоты, время остановилось.
– Надо что-то делать, – сказал Кай вслух. Голос прозвучал глухо, он был чужим. – Надо понять.
Он заставил себя подняться. Ноги дрожали – то ли от усталости после спуска, то ли от шока. Кай оперся рукой о стену, сделал несколько глубоких вдохов, как учил дед в детстве: «Когда страшно, дыши глубже. Кислород успокаивает мозг».
Кислород не помогал. Но Кай хотя бы перестал трястись.
Он огляделся.
Площадка, на которой он стоял, была гораздо больше, чем показалось сначала. Вдоль стен тянулись какие-то механизмы, трубы, переходы. В центре возвышалось нечто, напоминающее огромные ворота.
Кай подошел ближе.
Это был шлюз.
Настоящий грузовой шлюз – таких размеров, что в него мог бы пройти небольшой челнок. Огромные створки, герметичные уплотнители, сложная система задвижек. Кай провел рукой по холодному металлу – и снова почувствовал то, что уже чувствовал у верхней двери: это сооружение создано, чтобы выдержать давление космоса.
Внутренние створки шлюза были открыты. Внешние плотно заперты, а как иначе… Иначе Кай бы уже изучал устройство корабля снаружи, а сам бы напоминал кусок льда в коктейле богача с верхней палубы.
Рядом со шлюзом Кай заметил еще одну массивную дверь. Еще толще той, через которую он попал в эту зону. Герметичная дверь не имела внешнего устройства запирания и была открыта.
За ней оказалась комната управления внешним шлюзом.
Здесь было тесно, но уютно по-своему. Несколько кресел перед пультами, экраны – погасшие, как и везде в этой зоне. На стенах – карты, схемы, графики. И главное – стеллажи.
На стеллажах стояли папки. Много папок. Десятки, а может и сотни.
Кай подошел ближе. Провел пальцем по корешкам. На каждом – даты, номера, шифры. Пластиковые обложки разницы цветов, металлические уголки. Все аккуратно, по-канцелярски.
Кай вытащил первую попавшуюся. Открыл. Страницы, заполненные мелким шрифтом, колонки цифр, подписи, печати.
Это был журнал учета грузов.
Кай листал, не веря глазам. Дата отправки, тип груза, количество, пункт назначения… Пунктом назначения значилась планета и номер жилой зоны на ней. Название планеты было написано дважды: сначала длинный шифр, а потом, карандашом, кто-то приписал
– «Новая Терра».
– Новая Терра, – прошептал Кай. – Значит, у нее и имя уже есть. Имя для «своих».
Он листал дальше. Год за годом, месяц за месяцем, день за днем. Грузы уходили вниз, на планету. Продукты питания, запчасти, оборудование, медикаменты, ткани, микросхемы…
Микросхемы.
Кай замер. Он узнал шифр. Склад микросхем, на котором он работал, имел точно такое же обозначение в документах. Значит, все эти ящики, которые он таскал годами, уходили не просто «наверх», не просто «в систему корабля» для обеспечения полета. Они уходили на Новую Терру.
Кай рванулся к стеллажам, начал лихорадочно вытаскивать папки, пролистывать, бросать на пол. Ему нужно было найти последнюю. Самую последнюю запись.
Он нашел ее в нижнем ящике, в папке с истертым корешком.
Дата стояла четко, пропечатанная, не стертая временем: 50 лет назад.
Кай вчитался в строки.
«Грузовой отсек 1 (основной шлюз) подлежит консервации в связи с завершением активной фазы высадки. Дальнейшее сообщение между кораблем и планетой будет осуществляться через грузовые шлюзы 3, 7 и 9. Основной состав экипажа верхних палуб завершил подготовку к окончательному переселению. Техническому персоналу, остающемуся на борту, надлежит обеспечить бесперебойную работу производственных мощностей нижних палуб в прежнем режиме».
Дальше шли подписи. Много подписей. И печать. Огромная, круглая, с гербом, которого Кай никогда не видел.
Кай перечитал запись раз. Два. Пять. Десять.
Слова распадались на буквы, буквы складывались обратно в слова, но смысл ускользал. Не хотел укладываться в голове.
50 лет назад.
Пятьдесят.
Он поднял глаза к потолку, будто надеясь увидеть там ответ. Потом снова уставился в журнал.
«Основной состав экипажа верхних палуб завершил подготовку к окончательному переселению».
Они улетели. Пятьдесят лет назад они улетели на планету. Все эти «чистые», которые жили наверху, которые смотрели на трюмы свысока – их давно нет. Или есть? Кто тогда живет на верхних палубах сейчас? Кто отдает приказы? Кто получает грузы?
Кай не понимал. Голова шла кругом.
Он отложил папку, взял другую. Наугад. Пролистал в середину.
Дата: 98 лет назад.
«Отправка партии медицинского оборудования на планету. Груз сопровождает группа технических специалистов для настройки систем жизнеобеспечения первой колонии».
Еще одна. 102 года назад.
«Продуктовые пайки, семена, саженцы. Груз сопровождают агрономы и биологи. Подтверждение получения с планеты: колония функционирует, первые жилые модули введены в эксплуатацию».
Еще. Еще. Еще.
Кай листал, и с каждым годом, уходящим в прошлое, внутри разрасталась ледяная пустота.
110 лет назад. 120.
Чем дальше, тем больше записей. Тем активнее шла отправка. Грузы, грузы, грузы. Люди, люди, люди. Специалисты улетали вниз, на планету. Целыми группами.
А трюмы продолжали работать.
Производить.
Ждать.
Кай захлопнул папку. Пальцы дрожали так сильно, что он с трудом удержал её.
– Сто двадцать лет, – Проорал он в тишину. – Сто двадцать лет они знали.
Он вспомнил деда. Старого, мудрого деда, который всю жизнь проработал в трюмах, вырастил детей, дождался внуков и так и не увидел травы. Который верил, верил до самой старости, что однажды корабль прибудет к планете.
Он прибыл. Прибыл, когда его дед был еще достаточно молодым. Или даже раньше.
Кай вспомнил рассказы деда о его деде. Тот видел Землю своими глазами. Он грузился на корабль мальчишкой, помнил траву, небо, реки. Он умер здесь, в трюме, с фотографиями в руках, так и не узнав, что до желанной планеты уже рукой подать.
Или узнал? Может, он знал? Может, все знали, но молчали?
Кай замотал головой, отгоняя мысли. Слишком много. Слишком больно.
Он снова подошел к иллюминатору. Планета висела там же, где и раньше. Медленно поворачивалась, равнодушная к его открытию.
– Там, – Кай прижал ладонь к стеклу. – Там сейчас живут люди. Те, кто улетел сто лет назад. И их дети. И внуки. Они строят дома, ходят по траве, дышат воздухом. А мы здесь… мы работаем на них. Все эти годы. Все поколения.
Слезы потекли по щекам. Кай не заметил, когда заплакал. Просто вдруг почувствовал соленый вкус на губах.
– Дед, – прошептал он. – Прости. Прости меня. Я не знал. Я не мог знать.
Он стоял перед иллюминатором, сжимая в руках старый журнал, и плакал. Впервые за много лет. С детства не плакал, а тут – прорвало.
Планета смотрела на него сквозь стекло. Красивая, манящая, недостижимая.
И где-то там, на её поверхности, ходили люди, которые знали правду. И молчали.
Сто двадцать лет молчания.
Сто двадцать лет лжи.
– Я вернусь, – сказал Кай планете. Голос звучал хрипло, но твердо. – Я вернусь и расскажу всем. Всем в трюмах. Они должны знать.
Он вытер слезы рукавом, бережно закрыл журнал и положил на место. Потом подошел к стене и сорвал одну из карт – ту, где было подробно нарисовано, как добраться до шлюзов 3, 7 и 9.
Она пригодится.
Кай вышел из комнаты управления, прошел мимо огромного шлюза, мимо лифтовой платформы. У скоб, ведущих домой, остановился, посмотрел вверх. Там, далеко-далеко, была его жизнь. Работа, смены, Рик, дед, Крон и другие… Они не знали. Все они не знали.
– Я скажу вам, – пообещал Кай темноте. – Я скажу правду. Даже если они убьют меня за это.
Он взялся за первую скобу и начал подъем.
Спускаться было страшно. Подниматься – в тысячу раз тяжелее. Но Кай не чувствовал усталости. Внутри горел огонь, который гнал его вверх, скоба за скобой, метр за метром.
Он нес правду, как Прометей нес огонь людям. Кай был уверен, что и его накажут за это, но это будет потом. А сейчас правда жгла его изнутри. Он должен даровать ее всем жителям трюмов.
Глава 8. Решение
Кай не помнил, как добрался до жилого сектора.
Ноги несли его сами – по техническим коридорам, мимо труб, через узкие лазы, под низкими перекрытиями. Он двигался как робот, не чувствуя усталости, не замечая времени. В голове пульсировала одна мысль: «Они не знают. Они совсем не знают. Не знают же?».
Когда он вышел в жилой отсек, смена уже закончилась.
Коридоры заполняли люди. Усталые, с серыми лицами, они брели к своим каютам, перебрасывались короткими фразами, кто-то смеялся – негромко, экономно, будто боясь потратить лишнюю энергию. Кай остановился посреди потока, и люди обтекали его, как вода обтекает ручной камень.
Он смотрел на них и видел то, чего не замечал раньше.
Вот женщина с тяжелой сумкой – наверное, несет пайки на неделю. Она улыбается кому-то впереди, машет рукой. Не знает.
Вот двое парней, его ровесники, толкают друг друга, спорят о чем-то. Обычный спор, пустой, как их жизни. Не знают.
Вот старик ковыляет, опираясь на палку, – ровесник деда, может, чуть старше. Прожил жизнь здесь, в этом железном гробу, так и не увидев травы. Тоже не знает.
– Кай! Ты чего застыл?
Голос выдернул из оцепенения. Кай моргнул – перед ним стояла соседка, тетя Лин, добрая женщина, которая иногда угощала его вкусненьким, когда он был маленьким и родители работали в ночные смены.
– Я… устал, – выдавил Кай.
– Иди отдыхай, – тетя Лин погладила его по плечу. – Молодой еще, а уже как старый ходишь. Работаешь много, вот и результат.
– Да, – Кай кивнул. – Работаем.
Она ушла, а он остался стоять. «Работаем». Слово вдруг приобрело новый вкус – горький, как ржавчина.
В каюте Кай рухнул на койку, даже не раздевшись.
Смотрел в потолок. Серый металл, лампа под защитной решеткой, трещина в углу – всё знакомое, родное, своё. Но теперь казалось чужим. Всё казалось чужим.
Он сам себе казался чужим.
Мысли метались, как загнанные крысы. Рассказать – не поверят. Не рассказывать – значит, стать таким же лжецом, как те, наверху. А может, они правы? Может, правда убьёт их всех? Может, лучше жить в неведении, чем знать, что твоя жизнь – ложь?
Кай зажмурился, но перед глазами всё равно стояла планета. Огромная, прекрасная, чужая.
Он уснул под утро, сам не заметив как.
Ему снился прадед.
Они стояли в поле – в настоящем поле, с травой по колено, с деревьями на горизонте. Прадед улыбался, гладил колосья рукой, подносил к лицу, нюхал.
– Чувствуешь? – спрашивал он. – Это жизнь, Кай. Настоящая жизнь.
– Мы долетели, – говорил Кай и сам не верил своим словам. – Мы долетели.
– Мы всегда были здесь, – отвечал тот, и лицо его вдруг начинало таять, расплываться, как туман. – Мы всегда были здесь!
– Почему? – кричал Кай. – Почему вы не сказали нам?
Но прадед уже исчезал, а вместе с ним исчезало поле, трава, деревья. Все стекало вниз, оголяя металлические стены, потолок и пол трюма. Потом осталась только чернота и голос, повторяющий: «Пока ты молчишь, ты лжешь всем… Лжешь…. Всем»
Кай проснулся от собственного крика.
Сердце колотилось где-то глубоко внутри, комбинезон промок от пота. Он сел на койке, обхватил голову руками и долго сидел так, пытаясь успокоить дыхание.
За переборкой гудел корабль. Ровно, вечно, неизменно.
Кай не вышел на работу.
Он просто не мог. Физически не мог заставить себя встать, собраться, пойти на склад, взять в руки ящик с микросхемами, которые уходят на планету. На ту самую планету, где живут люди, укравшие их жизнь.
Он лежал на койке и смотрел в потолок. Иногда проваливался в забытьё, иногда снова открывал глаза. Время текло мимо, не задевая его, оно давало ему побыть одному и собраться с силами.
Где-то стучали – соседи, наверное. Где-то гудел динамик, вызывая кого-то. В паре метров от него текла обычная жизнь трюмов, а Кай выпал из неё. Выпал и не знал, как вернуться.
Он думал о людях, которых видел вчера. Об их лицах. Об их блаженном незнании. И о том, что случится, если он расскажет. В глубине души Кай хотел и себе вернуть это неведение, такое сладкое и спокойное.
Сначала – недоверие. «С ума сошел, парень, какие сто двадцать лет, какой прилет?» Потом – гнев. На него, на доставщика плохих новостей. Потом – отчаяние. Когда правда всё-таки пробьётся сквозь стену отрицания. А потом – что? Бунт? Апатия? Смерть? Хаос?
Кай не знал. И это незнание было хуже всего.
Стук в дверь выдернул из оцепенения.
Кай не ответил. Стук повторился – громче, настойчивее.
– Кай, открывай. Я знаю, что ты там.
Рик.
Кай зажмурился, надеясь, что тот уйдет. Но Рик был упрям, как та дверь в проклятый отсек.
– Кай, мать твою, открывай, или я выломаю эту дверь. Она достаточно хлипкая, я я же серьезно.
Кай вздохнул, скинул ноги с кровати, побрёл к двери. Провел пальцем по сенсору замка.
Рик ввалился внутрь, с порога окинул его взглядом. Кай знал, как выглядит: опухший, небритый, в мятой одежде, от которой пахло застарелым потом.
– Ты чего? – Рик говорил громко, как всегда. – Прогулял смену. Бригадир рвёт и мечет. Из-за тебя поставка срывается, грузчиков не хватает, норма по микросхемам…
– Микросхемы, – перебил Кай. Голос сел, пришлось откашляться. – Микросхемы подождут.
Рик замер. Посмотрел на него внимательнее.
– Ты пьяный? Болеешь?
– Нет.
– А что?
Кай молчал. Рик топтался на пороге, не зная, войти или выйти. Потом решился, шагнул внутрь, аккуратно прикрыл дверь.
– Слушай, – сказал он тише, по-дружески. – Я не лезу в твои дела, но ты сам не свой последнее время. Сначала эти твои отлучки непонятные, потом сменами меняешься день через день, а теперь прогул. Что случилось-то? Может, помочь чем?
Кай поднял на него глаза. В лице Рика было что-то, отчего защипало в носу. Забота. Настоящая, дурацкая, неуклюжая забота большого парня, который всегда считал его странным, но всё равно как-то по-своему любил.
И Кай не выдержал. Сорвался, как ребенок, которого начали жалеть.
– Помочь? – голос сорвался на крик. – Ты хочешь помочь? А ты знаешь, что все, что мы делаем, вся наша работа, весь этот гребанный корабль – это всё ложь? Что мы уже прилетели давно, а нам втирают, что летим? Что наши деды умирали с мечтой попасть на планету, а она всё это время была прямо за стенкой? Как ты с этим поможешь?
Рик отшатнулся. Глаза его расширились.
– Ты чего… Кай, ты чего несёшь?
– Правду несу! – Кай шагнул к нему, и Рик попятился. – Правду, которой никто не хочет знать! Потому что если узнают – придётся что-то делать! А делать ничего не захотят! Легче работать, легче ящики эти грузить день за днем, легче ждать, легче верить в сказки!
– Кай, успокойся…
– Не успокаивай меня! – Кай толкнул Рика в грудь. Тот даже не покачнулся, но в глазах его мелькнула обида. – Иди ты со своей заботой! Иди работай, таскай ящики, радуйся, что у тебя есть работа! А сорванная поставка ничего не изменит! Ничего!
Он выдохся так же внезапно, как завёлся. Опустил руки, отступил. Рик стоял, прижавшись спиной к двери, и смотрел на него, как на сумасшедшего.
– Ты… – начал Рик. – Тебе помощь нужна? Может, к врачу?
– Врач не поможет, – тихо сказал Кай. – Иди, Рик. Пожалуйста. Просто иди. И прости.
Кай помялся, хотел что-то сказать еще, но передумал. Открыл дверь, поднырнул под громаду Рика, вышел. Дверь закрылась с тихим шипением.
Кай остался один среди многоликого человеческого роя в коридорах жилого отсека.
Он стоял в этом потоке, глядя на закрывшуюся дверь своей каюты, и внутри разрасталась пустота. Рик не поверил. Рик испугался. Рик подумал, что он сошёл с ума.
Так будет со всеми.
Плечи тряслись – он не понял сразу, смеётся или плачет. Потом понял: и то, и другое. Истерика.
– Дед, – прошептал он сжимая в кулаках свои волосы. – Дед, помоги.
Он не помнил, как дошел до старого жилого сектора. Как шёл по коридорам, как поднимался на уровень выше. Очнулся только перед дверью деда.
Постучал.
Тишина.
Постучал ещё.
Дверь открылась.
Дед стоял на пороге – в старой майке, с седыми вихрами, с усталыми глазами. Увидел Кая, и лицо его озарилось улыбкой, а после замерло неподвижно.
– Заходи, – сказал он просто. – Заходи, мальчик.
Кай перешагнул порог, и дверь за спиной закрылась. Здесь пахло домом – старыми вещами, бумагой, фотографиями, детством, мечтами. Кай сделал шаг, другой – и вдруг ноги подкосились. Он опустился на колени посреди каюты и разрыдался.
Впервые в взрослой жизни. Навзрыд, как маленький.
Дед не спрашивал. Просто подошёл, сел рядом на корточки, обнял за плечи сухими, тёплыми руками. И они сидели так вдвоём – старик и молодой, – пока Кай не выплакал всё, что накопилось за эти дни.
А потом Кай поднял глаза и сказал:
– Дед, я знаю, где мы. Мы не летим. Мы уже прилетели. Давно прилетели, дед.
Дед смотрел на него долго-долго. И в глазах его не было удивления.
Только боль.
Глава 9. Совет
Дед молчал долго.
Так долго, что Кай начал слышать, как стучит его собственное сердце в висках. Гулко, тяжело, будто в груди работал старый двигатель корабля. Дед сидел напротив на своей койке, ссутулившись, и смотрел куда-то сквозь Кая, сквозь стену, сквозь сам корабль.
Кай уже пожалел, что сказал. Лучше бы соврал. Лучше бы придумал что-нибудь – про неприятности на работе, про ссору с Риком, про всё, что угодно, только не это. Потому что боль в глазах деда была невыносимой.
– Дед, – позвал он тихо. – Ты как?
Дед моргнул, будто просыпаясь. Посмотрел на Кая – и вдруг улыбнулся. Криво, горько, но улыбнулся.
– А я ведь знал, – сказал он. Голос звучал хрипло, но ровно. – Всю жизнь знал. Точнее не знал, а чувствовал. Ты не понимаешь еще сам, что ты увидел, услышал, ощутил, но подсознание все давно сопоставило и дало сигнал тревоги.