- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1
…Тёмная комната. Пыльные лучи полуденного солнца пробиваются сквозь щели тяжёлых бархатных штор, выхватывая из полумрака частицы пыли, танцующие в воздухе. У стены, вросший в пол, стоит массивный дубовый стол. Напротив – шкаф с книгами в потёртых кожаных переплётах, пахнущий старыми страницами и временем. На столе – развёрнутая вчерашняя газета, рядом с ней массивная хрустальная пепельница с окурком единственной сигары.
За столом, в кресле из потёртой чёрной кожи, сидит мужчина. Нам видна лишь его спина, ссутулившаяся под невидимым грузом, и седеющие виски. Ему на вид – лет пятьдесят, не больше. Но поза говорит о большей усталости, чем могут дать годы. Его рука медленно тянется к стене, к небольшой картине в простой раме.
Он берёт её двумя руками, крепко, будто держит не дерево и холст, а что-то хрупкое и бесконечно важное. Пальцы слегка дрогнули.
И мир погружается в воспоминание.
Солнце Сицилии, 1923 год. Оно не ласкает, а палит. Двое парней, шестнадцать и восемнадцать, стоят на каменном пороге бедного дома. Их лица обветрены, глаза полны решимости, смешанной с детским страхом. Перед ними – женщина. Её руки, шершавые от работы, сжимают их ладони, не желая отпускать.
– Мы вернёмся, мама. С деньгами. С целой жизнью перед нами, – старший, Лоренцо, говорит тихо, но так, будто вырезает слова на камне. Он смотрит ей прямо в глаза, пытаясь влить в неё хоть каплю своей юношеской веры. – Ты только дождись. Не думай о плохом. Мы с Люцифером – как одна рука. Ничто нас не сломает.
Женщина молча кивает, её взгляд скользит по их худым плечам, загорелым шеям, по тем самым чемоданам, которые она собирала ночь напролёт. В её молчании – целая проповедь: страх, надежда, бесконечная материнская тоска. Наконец, она находит голос, хриплый от сдерживаемых слёз:
– Ваш отец… он смотрит на вас с небес и гордится. Будьте сильными. Будьте вместе. И помните – дом ждёт вас. Всегда.
Они обнимают её – не по-детски, а крепко, по-мужски, чувствуя под ладонями костлявые лопатки и дрожь. Потом разворачиваются и бегут, не оглядываясь, потому что оглянуться – значит ослушаться её последнего наказа. Бегут к пирсу, к клубам чёрного дыма и рёву гудка, увозя с собой запах маминого хлеба и пыли родной улицы.
Забравшись на качающуюся палубу, когда между ними и берегом уже ложится полоса грязной воды, они обернулись в последний раз. Дома уже не видно. Только плоский силуэт родного города на фоне выжженных холмов, да крошечная, почти неразличимая фигурка у края пирса.
Лоренцо медленно поднял руку. Не для крика, не для клятвы. Просто поднял. Ладонью вперёд, как бы касаясь того берега, того дома, того прошлого, которое навсегда оставалось там. Люцифер, стоя чуть позади, лишь кивнул в такт этому жесту, его пальцы сжались на влажных перилах.
Они не кричали. Кричать было нечего, да и ветер всё равно унёс бы слова. Они просто стояли и махали. Медленно, почти торжественно, будто отдавая последние почести уходящему миру. Судно дало прощальный, оглушительный гудок, и под его звук два мальчишки на палубе стали просто силуэтами – двумя тёмными пятнами на фоне бесконечного моря, которые всё махали и махали рукой, пока берег не растворился в дымке, став лишь сном и обещанием, которое теперь нужно было сдержать.
Вспышка памяти гаснет так же резко, как и появилась. Мужчина вновь сидит в тёмной комнате в Нью-Йорке. Он медленно, с нежностью, вешает картину обратно на стену.
Он подходит к окну, раздвигает шторы. За стеклом – не сицилийское солнце, а ливень. Тяжёлые капли хлещут по стеклу, небо разрывают багровые молнии, грохот грома сотрясает старые рамы. Он смотрит в эту водяную пелену, и его отражение в стекле кажется призраком из прошлого.
Его губы шевелятся, произнося слова, которые тонут в рёве шторма, но мы их слышим:
– Война близка.
Он говорит не о той войне, от которой бежал. О новой. Которая идёт к нему сама.
ГЛАВА 1.1
Пролог: Кровь и блеск
В этот вечер ресторан «Джардино дель Маре» сиял как драгоценный камень, вшитый в бархат ночного Манхэттена. Внутри царил ослепительный мир: хрусталь, смех, плавные движения танца под джаз-бэнд. Воздух был густ от аромата дорогих духов, дорогого вина и ещё более дорогой лжи. У алтаря из белых орхидей стояли Ракон Сируи и Мария Мнишек. Молодой наследник клана и польская аристократка. Их улыбки были безупречны. Союз, скреплявший не сердца, а территории.
В то самое время, когда оркестр заиграл «That's Amore», на пустынной причальной дороге, ведущей к складам семьи Сируи, по асфальту скользил чёрный «Крайслер Империал» 1971 года. Внутри – тишина, нарушаемая лишь шёпотом двигателя. За рулём – Венсанте «Манчесс» Риццо, шофёр с двадцатилетним стажем. На заднем сиденье, в тени, – мужчина в идеальном сером костюме от «Бриони», гость из семьи Суруи.
Никто не увидел момента, когда изящная рука в манжете с золотой запонкой подняла «Беретту 70» со шёлковой подкладки сиденья. Не было ни слова, ни спора. Только короткий, приглушённый хлопок, похожий на лопнувшую автомобильную покрышку. Пуля вошла в основание черепа Манчесса. Его голова безвольно упала на руль. Роскошная машина, словно раненая птица, слетела с дороги, пробила ограду и намертво зарылась капотом в ствол старого клёна. Дверь заднего пассажирского сиденья приоткрылась. Мужчина в сером костюме вышел, неспешно поправил манжету и растворился в ночном тумане, пожирающем портовые доки.
В ресторане в это время Лоренцо Сируи, дон семьи, принимал поздравления. Его лицо, высеченное из сицилийского гранита, светилось редким подобием умиротворения. К нему пробивался через толпу Николас Кассиус-Вольпе – не телохранитель, а нечто большее: советник, переводчик, хирург семейных конфликтов. Его появление рядом с доном в такой вечер само по себе было тревожным сигналом.
Николас наклонился, его губы почти коснулись уха Лоренцо. Голос был тихим, ледяным и лишённым всякой эмоции, как отчёт бухгалтера.
– Манчесс мёртв. Его нашли в машине у старого причала. Представителя Суруи в салоне не было.
Лоренцо не дрогнул. Только в его глазах, цвета тёмного ореха, погас тот самый слабый огонёк удовлетворения.
– Нашли гостя? – спросил дон, глядя поверх голов гостей на танцующих молодожёнов.
– Нет. Только следы на заднем сиденье и… запах дорогого табака, который не курит Манчесс.
Пауза была красноречивее крика. Лоренцо медленно повернулся к Николасу, и теперь его взгляд был сфокусирован, остёр и смертельно опасен.
– Ты предлагаешь мысль, что мой брат… что Люцифер прислал человека не с поздравлениями, а с пистолетом? Что он нарушил наше перемирие в день свадьбы моего сына?
– Я не предлагаю мыслей, дон Лоренцо, – ответил Николас, встречая его взгляд без страха. – Я констатирую факты: наш водитель убит выстрелом в упор, как собака. Гость исчез. Исчезновение – тоже улика. Кто за ним стоит – Суруи, третья сторона или просто личная месть – вопрос, на который нет ответа. Пока.
Лоренцо отпил глоток бренди, но напиток, казалось, не согрел его.
– Есть теория? – спросил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала усталость. Не физическая, а та, что копится десятилетиями от необходимости всегда быть настороже.
– Есть две, – отчеканил Николас. – Первая: провокация. Кто-то хочет войны между нами и Суруи и начал её с нашей крови. Вторая… – он сделал едва заметную паузу, – …что перемирие было лишь паузой. И наш «гость» исполнил старый приказ, который ждал своего часа.
Дон поставил бокал. Звук хрусталя о мрамор столика был сухим и окончательным, как щелчок предохранителя.
– Хватико теорий. Мне нужны имена. И доказательства. Узнай, кто это сделал, Николас. Не «почему» и не «зачем». «Кто». Найди этого человека. И того, кто за ним стоит. Используй всё. Но тихо. Я не хочу, чтобы тень этого вечера упала на моего сына в день его свадьбы.
Николас едва заметно кивнул. Его лицо было каменной маской, но в глазах зажёгся холодный, цепкий огонёк охотника, учуявшего зверя.
– Принято.
Он отступил на шаг и растворился в толпе так же незаметно, как появился. А Лоренцо Сируи снова повернулся к залу, к музыке, к сияющей невесте. Но его улыбка теперь была другой. Это была не улыбка отца семейства. Это была улыбка дона, уже ощущающего на языке знакомый, горький привкус начинающейся войны.
ГЛАВА 2
Николас развернулся и пошел к выходу, чувствуя тяжесть невысказанного. Весь банкетный зал, вся семья Сируи уже шептались об одной версии: "Этот суруец, которого он вез. Он и есть убийца." Дон дал приказ, но за ним стоял негласный вопрос: "Подтверди наши подозрения. Или докажи, что мы ошибаемся, и найди настоящего врага." Это меняло все. Он шел расследовать не просто убийство. Он шел проверять предательство со стороны союзников. И от его выводов могла зависеть война. На улице его ждал "Крайслер Империал" 1971-го – машина того же класса, что и у Манчесса. Символично. Шофер открыл дверь. Николас сел, его пальцы привычно проверили кабуру. Теперь оружие могло понадобиться не только для защиты, но и для… допроса высокопоставленного гостя.
–На причальную дорогу. То самое место, где нашли Манчесса, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения, только холодная решимость.
–Он вез представителя Суруи. И теперь этот представитель – главный свидетель. Или главный подозреваемый.
Машина тронулась. Николас откинулся на сиденье, закрыл глаза. В голове проносились вопросы не к уликам, а к политике: Зачем Суруи убивать нашего водителя? Чтобы сорвать встречу? Чтобы спровоцировать нас? Или Манчесс что то увидел? Что-то такое, что заставило пассажира выстрелить в своего же водителя? Он должен был подъехать к месту преступления с абсолютно чистым умом, но тень подозрения, брошенная семьёй, уже накрыла его. Его работа началась не с осмотра трупа, а с борьбы с предубеждением. Своим и всей семьи.
Машина мчала по ночному шоссе.
– Полиция? – спросил шофёр.
Николас не открывал глаз.
– Знают наши имена. Увидят нашего мёртвого – отвернутся.
– Но если…
– Просили раз. Больше – никогда.
Шофёр замолчал. Николас открыл глаза. Впереди темнела причальная дорога. Там лежал Манчесс. Гость исчез. Исчезнувший свидетель – уже улика.
Дон дал ему не задание пешки – доверил скальпель и кувалду одновременно. Николас медленно разжал и снова сжал кулак, почувствовав под кожей привычное движение мышц – 82 килограмма сконцентрированной силы, упакованные в рост 185 сантиметров. Этого всегда хватало, чтобы убедить. Словом или жестом.
Сейчас нужно было другое. Найти человека, который решился. Ударить по семье Сируи, прикрывшись гостем. В животе знакомо похолодело – не страх, а холодная ясность механизма перед выстрелом.
Он был Николас Кассиус-Вольпе – хитрость лиса, закалённая сталью римского легиона. Орудие дона. Тот, кого посылают, когда переговоры кончились, а угрозы уже недостаточно. Машина свернула на разбитую дорогу. Тишина кончилась. Началась охота.
Машина остановилась. Николас вышел. Запах крови въелся в холодный воздух.
Лучио и Марио замерли. Николас подошёл к водительскому окну.
Манчесс. Затылок разворочен. Выстрел сзади, сверху, почти в упор. Пуля вошла у основания черепа – казнь, а не убийство в драке.
Николас обошёл машину. Переднее пассажирское сиденье пусто. Он заглянул в заднюю часть. На сиденье прямо за водителем – вмятина. Кто-то сидел там. Один человек. Гость. Он не сел рядом, как равный. Он сел сзади, как хозяин, как пассажир, который с первого момента знал, чем кончится поездка.
– Снимай заднее сиденье, – тихо сказал Николас Лучио. – Ищи гильзу в салоне. На полу. В щелях.
Он отступил, глядя на пустую дорогу. Один гость. Одно пустое сиденье сзади. Одна пуля в затылок.
– Марио.
– Дон?
– Тот, кого он вёз. Он был один. Ищи одного. Спроси, кто видел одинокого мужчину, выходящего из машины или идущего в сторону порта. Он не бежал. Он, возможно, шёл спокойно. Как человек, который только что выполнил работу.
Марио кивнул и рванул прочь, уводя с собой фонарь.
Николас вернулся к двери. Манчесс был своим. А гость из семьи Суруи сел ему за спину и нажал на курок. Это было не убийство по необходимости. Это было послание. Послание, адресованное семье Сируи: «Ваш человек был настолько незначителен, что я даже не смотрел ему в лицо».
Приказ дона теперь горел в голове Николаса новым огнём: «Узнай, кто это сделал. И узнай, почему он сел сзади». Ответ на второй вопрос мог оказаться страшнее первого.
Николас стоял, глядя на вмятину на заднем сиденье, когда к нему подошли Лучио и Марио. Даже в тусклом свете фонаря, питавшегося от автомобильного аккумулятора, было видно их растерянность.
– Дон Николас… – Лучио беспомощно развёл руками. В них не было металлоискателя – их не было в каждом магазине. Они искали вручную, на коленях, с карманными фонариками. – Гильзы нет. Ни в салоне, ни вокруг. Как сквозь землю провалилась.
Марио, запыхавшийся, выпалил:
– И в порту – ни души! Сторож в будке, старый Маурицио, он полуслепой и глухой. Говорит, не видел никого, только свет фар да удар. Потом тишина.
Тишина после их слов повисла в холодном воздухе, нарушаемая только далёким гудком парохода. 1970-е. Порт ночью – мёртвая зона. Нет камер, нет записей, только память старика, которому наплевать.
Николас медленно повернулся. Плащ развевался на ветру с залива.
– Значит, он знал, где стрелять. И знал, что нужно подобрать гильзу. Профессионал. А старик Маурицио… – он произнёс это имя с лёгким презрением, – либо действительно ничего не видел, либо ему заплатили, чтобы он не видел.
Он подошёл к самому краю света от фар, глядя в чёрную пустоту порта.
– Уберите тело. Вызовите нашего доктора – пусть осмотрит на месте, до похорон. Машину – в гараж на Пятой улице. И найдите Маурицио. Приведите его ко мне. Не сюда. В склад №3. Глухой он или нет, но у него есть глаза. И язык. Я помогу ему ими вспомнить.
Братья переглянулись. «Склад №3» был не местом для бесед. Это был холодный, цементный ящик, где эхо усиливало каждый стон. Они кивнули почти синхронно и растворились в темноте, чтобы выполнить приказы.
Николас остался один. Он достал не телефон, а серебряный портсигар, щёлкнул им, закурил. Дым смешался с паром от дыхания. Расследование в 1978-м году начиналось не с базы данных, а с того, чтобы ткнуть мордой в грязь того, кто что-то скрывает. Гильзы нет, свидетелей нет. Значит, придётся создавать свидетелей. Или находить тех, кого боится сам убийца.
Он затянулся, глядя на тлеющий кончик. Первый круг – ноль. Пора было идти в городские трущобы, в бары, к уличным сводникам. Кто-то должен был видеть, как одинокий, хорошо одетый мужчина выходил из порта ночью. Или как такая же чёрная машина приезжала сюда раньше. Информация в 70-х стоила денег, страха или того и другого вместе. У Николаса было и то, и другое в избытке.
Склад №3 пах старой рыбой, ржавчиной и страхом. Единственная лампа под потолком бросала жёлтые круги на цементный пол. Маурицио сидел на единственном стуле посреди пустого пространства. Ему было за шестьдесят, лицо – карта прожитых лет и выпитых литров дешёвого вина. Он дрожал, но не от холода.
Николас вошел без звука. Он снял перчатки, положил их на верстак, покрытый пятнами неизвестного происхождения. Лучио и Марио стояли у двери, как статуи.
– Маурицио, – голос Николаса был спокойным, почти дружеским. Он подошёл, но не садился. Стоял над стариком, отбрасывая на него тень. – Ты сказал моим людям, что ничего не видел.
– Клянусь, дон… – Маурицио заёрзал. – Я в будке был, радио слушал… «Универсал»…
– Машина, – перебил Николас, не повышая тона. – Большая, тёмная. Врезалась в дерево. Ты должен был слышать удар. Как удар грома среди ночи.
Старик заморгал.
– Слышал… да, слышал. Но подумал – пьяный шофёр. У нас тут часто…
– И ты не вышел? Не посмотрел? – Николас медленно обошёл стул. Его шаги гулко отдавались в пустом помещении. – Человек мог умирать. Ты мог помочь.
– Я… я испугался! – голос Маурицио сорвался в писк. – Кто их знает, что там…
Николас остановился прямо перед ним, наклонился так, чтобы их лица были на одном уровне. В его глазах не было гнева. Только холодное, бездонное любопытство.
– Ты не испугался, Маурицио. Ты знал. Кто-то уже был здесь до нас. Кто-то дал тебе денег. Или пообещал, что если ты что-то увидишь – тебе отрежут язык. Так?
Старик задрожал сильнее. Его глаза побежали к двери, к Лучио, к Марио – искали выход, которого не было.
– Нет… нет, клянусь…
– Не клянись, – Николас выпрямился, достал портсигар, закурил. Дым струйкой поплыл к лампе. – Я не буду тебя бить, Маурицио. Я не мужик. Я – бизнесмен. Ты продал свою слепоту. Я это понимаю. Но теперь я покупаю твою память. Дороже. Намного дороже.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание старика.
– Опиши человека, который к тебе подходил. До удара. Или после. Один он был? Хорошо одет? Говорил с акцентом? Глаза, руки, голос. Всё, что помнишь. Или… – Николас повернулся к верстаку, провёл пальцем по ржавому пятну, – …мы найдём твоего внука. Того, что учится в колледже. И поможем ему… забыть учиться.
Тишина на складе стала абсолютной. Маурицио сжался в комок, слёзы выступили на глазах. Это был не просто допрос. Это был выбор: предать того незнакомца или предать свою семью. В мире семьи Сируи выбор всегда был очевиден.
Старик зашептал, почти беззвучно:
– После… после удара. Подошёл… не один. С ним был другой… в плаще. Тот, что стрелял… он молчал. А этот… тот, что платил… сказал: «Забудь, что видел. Это для твоего же блага».
Николас замер. Не один. Был ещё кто-то. Тот, кто платил.
– Опиши того, кто платил, – его голос стал ещё тише, ещё опаснее.
– Нос… крючковатый. Шрам над бровью. Говорил… как из Бруклина. И… и он дал мне не деньги. Он дал мне конверт. Сказал: «Передашь тому, кто придёт первым».
Маурицио, рыдая, полез во внутренний карман своей рваной куртки. Дрожащими руками вытащил грязный, потный конверт.
Николас взял его, не глядя на старика. Конверт был не заклеен. Внутри лежала единственная чёрно-белая фотография. На ней был Манчесс, живой, с кем-то обнимался за стойкой бара. А на обороте, угловатым почерком, написано:
«Спроси у своего дона, кто такой Манчесс на самом деле. Потом поговорим. – Д.К.»
Николас медленно поднял глаза на Маурицио. На Лучио и Марио. На конверт в своей руке.
Расследование только что превратилось из поиска убийцы в раскопки тайны своего же человека. И у этой тайны уже была подпись: Д.К.
– Отведите его домой, – тихо сказал Николас. – И чтоб он сегодня же исчез из города. Навсегда.
Он вышел на холодный ночной воздух, сжимая в руке фотографию. «Кто такой Манчесс на самом деле». Вопрос, который, возможно, был опаснее, чем сам убийца. И ответ на который мог стоить не только карьеры, но и жизни. И доверия дона.
Николас сел в «Империал», всё ещё держа в руках фотографию.
– В офис, – бросил он шофёру. Не домой, не к дону – в свой кабинет, где хранились досье, деньги на информацию и чистая бумага для записей.
Пока машина ехала, он смотрел на снимок. Манчесс улыбался. Улыбался человеку, которого Николас не знал. «Кто ты на самом деле?» – думал он. И кому была выгодна твоя смерть – врагам семьи или кому-то внутри?
Задача усложнилась. Теперь это была не просто охота. Это была игра в тени, где его собственная семья могла оказаться по ту сторону баррикады. А он, Николас Кассиус-Вольпе, оказался на острие. И это было именно то место, где он умел работать лучше всего.
Офис Николаса Кассиуса-Вольпе находился не в фамильном особняке, а в скромном трёхэтажном здании в деловом квартале, на табличке у входа – «Импорт-Экспорт Сируи». Комната на втором этаже была лишена роскоши: дубовый стол, два телефона, тяжёлый сейф и картотека. Здесь работали не деньгами, а информацией.
Николас вошёл, сбросил пальто на вешалку. На столе уже лежала фотография, извлечённая из конверта. Он включил настольную лампу, сел и впервые внимательно её рассмотрел.
Бар «У Анжело». Узнаваемый интерьер – тёмное дерево, полки до потолка. Манчесс, лет пять назад, помоложе, в простой рубашке, обнимал за плечи высокого мужчину в кепке, лицо которого было отвернуто от камеры. У Манчесса – широкая, непринуждённая улыбка. Он выглядел… расслабленно. Как с другом. Не как шофёр с работодателем.
Николас взял один из телефонов – внутренний, безопасный. Набрал номер.
– Альберто? Это Николас. Мне нужна информация по бару «У Анжело». Кто владел им в 73-м, кто там тусовался, и есть ли фото посетителей за тот период. Да, срочно. – Он повесил трубку. Альберто – старый архивариус семьи, жившая энциклопедия.
Второй звонок – на городскую АТС, через два шифрованных перевода.
– Соедини с участком на 5-й улице. Инспектору Галло.
Хриплый голос ответил не сразу.
– Галло.
– Это Вольпе. Ищу человека. Инициалы Д.К. Враги, информаторы, новые имена в досье. Всё, что есть.
– Д.К.? – Галло задумался. – Доменико Конти? Но он сдох в шестидесятом. Дэнни Калабрезе? Тот в тюрьме. Подожди… Был слушок. Новый игрок. Из Бруклина. Джек «Крюк» Кеннеди. Не ирландец, просто прозвище. Появлялся здесь пару месяцев назад. Интересовался… портовыми поставками. Твоими поставками, Ник.
Джек «Крюк» Кеннеди. Бруклин. Интерес к порту. Николас почувствовал, как в висках застучало.
– У него шрам над бровью? Крючковатый нос?
– Возможно. Я не видел. Но говорят, он не любит фотографироваться. И любит оставлять… сообщения.
– Спасибо, инспектор. Твой бонус будет в обычном месте.
Николас положил трубку. Джек «Крюк» Кеннеди. Д.К. Новый игрок с Бруклина, лезет в порт – территорию Сируи. Убийство шофёра, который возил гостя… Это не месть. Это демонстрация силы. «Я могу тронуть твоего человека прямо на твоей земле».
Но зачем оставлять фотографию? Чтобы посеять сомнение в лояльности Манчесса? Чтобы Николас пошёл к дону с подозрениями и расколол семью изнутри?
Он открыл нижний ящик стола, достал блокнот с чистыми страницами и начал писать, выводя чёткие буквы:
1. Джек «Крюк» Кеннеди (Д.К.) – новая угроза. Бруклин. Цель – порт.
2. Манчесс – возможная связь с Кеннеди? Старая дружба? Шпион?
3. Гость Суруи – жертва или соучастник? Убит? Спрятан Кеннеди?
4. Цель Кеннеди: вытеснить Сируи из порта, используя убийство как предлог для войны с Суруи.
Николас откинулся в кресле. Расследование превратилось из поиска убийцы в предотвращение территориальной войны с выходцем из Бруклина. И теперь у него было имя. Джек «Крюк» Кеннеди.
Следующий шаг – найти свидетеля, который видел Кеннеди в городе. Или найти гостя Суруи – живого, который мог бы подтвердить или опровергнуть версию о нападении.
Но сначала… нужно было проверить самого опасного вариант. Николас взял трубку и набрал номер дома Суруи. Пришло время для очень осторожного разговора.
Контора Николаса. Ночь.
Николас сидел за дубовым столом, перед ним лежала чёрно-белая фотография и записка «Д.К.». В голове звучал голос инспектора Галло: «Джек „Крюк“ Кеннеди. Из Бруклина. Интересовался вашими портовыми поставками».
Он взял тяжёлую чёрную трубку одного из телефонов. Набрал номер, который знал наизусть – частная линия дома Суруи. Палец лежал на рычаге, готовый завершить соединение.
И он остановился.
Звонить сейчас – значит играть по правилам Кеннеди. Кеннеди хотел, чтобы семья Сируи немедленно обвинила Суруи. Чтобы началась паника, взаимные подозрения, чтобы дон Лоренцо потребовал объяснений у своего брата. А в этой суматохе «Крюк» спокойно займёт освободившееся место в порту.
Нет. Сначала нужны факты. Не подозрения, а улики. Или свидетель.
Он медленно положил трубку на рычаг, разорвав тишину коротким щелчком. Звонок не состоялся.
Вместо этого он поднялся, взял пальто и фотографию. Шофёр ждал его внизу, но Николас махнул ему рукой – не надо. Он вышел на пустынную улицу и пошёл пешком, втянув в лёгкие холодный ночной воздух. Ему нужно было поговорить с человеком, который помнил не сегодняшние ссоры, а вчерашние раны. С человеком, которого боялись даже в семье Сируи.