Мера огня

Глава 1. Хлеб

Баку. Апрель 1910 года

Когда за Юсуфом пришли, хлеб ещё стоял в печи.

Набат запомнила это, а всего, что было после, по порядку вспомнить не могла. Один из полицейских переступил через таз с водой. Другой остался у двери, и в щель между его плечом и косяком тянуло холодом. Юсуф сидел на краю постели, не попадая ногой в сапог. Мать хотела поднести ему лампу, но человек у двери велел поставить её обратно.

— Руки покажи.

Юсуф показал.

Под ногтем большого пальца чернело что-то, и Набат успела подумать: опять не отмыл. На промысле эта грязь въедалась так, что даже после бани сын возвращался с тёмными ободками вокруг ногтей. Она иногда брала его руку и вычищала их щепочкой, как в детстве, хотя ему было уже двадцать семь и он сердился, если это видела сестра.

Теперь чужой человек поворачивал его кисть к свету.

— Это вчера, — сказал Юсуф.

Его не спросили, что было вчера.

Из-за занавески выглянула Хадиджа. Набат велела ей лечь, и девушка послушалась с такой поспешностью, словно виновата была она.

Когда сын наконец обулся, он поискал глазами шапку. Она лежала рядом с ним. Набат подняла её, стряхнула невидимую соринку и отдала. Ни о чём важном они не сказали.

Только на пороге Юсуф обернулся:

— Хлеб вынь.

Потом в комнате стало просторно.

Набат вынула хлеб. Один край подгорел. Она долго скоблила его ножом, собирая чёрные крошки в ладонь, и вдруг услышала, как за занавеской дочь тоже скребёт ногтем по стене — маленький сухой звук, всё в одном месте.

• • •

К девяти часам ветер принёс в город запах горелого масла. У дома, где присяжный поверенный Александр Ильич Веденин снимал две комнаты под контору, дворник привязывал оторвавшуюся ставню. Верёвка не держалась: стоило ему отпустить один конец, как ставня ударяла в стену, и он, вместо того чтобы рассердиться, всякий раз говорил ей вполголоса одно и то же.

Набат подождала, пока он закончит, и спросила, здесь ли человек, который разговаривает за других в суде.

— На втором этаже.

Она поднялась, прижимая узелок к груди. На площадке пахло варёным луком. За одной дверью плакал ребёнок; за другой женщина разбирала с кем-то счёт и на каждое возражение отвечала новым числом.

В конторе Веденина было тихо.

Помощник поверенного, Гасан Сафарли, только что засыпал песком переписанное прошение. Он поднял голову, увидел узелок и сразу убрал со свободного стула две книги.

Набат не села.

— Мне сказали, он здесь.

Гасан ответил ей на том языке, на котором она обратилась, и открыл дверь в соседнюю комнату.

Веденин стоял у окна с чашкой в руке. На нём был жилет, а сюртук висел на спинке стула. За последние месяцы он привык, что к нему приходят без предупреждения; однако женщина на пороге остановилась с таким видом, будто застала его за чем-то запретным. Он поставил чашку и надел сюртук. Тогда она вошла.

— Ваш сын? — спросил он, когда Гасан сказал несколько слов.

Она кивнула.

— Садитесь. Как вас зовут?

— Набат. Я по-русски понимаю. Только когда быстро — плохо.

— Мы не будем быстро.

Она устроила узелок на коленях, взялась за концы платка и не сразу смогла их развязать. Гасан хотел помочь, но Веденин удержал его взглядом.

В узелке лежали хлеб и свёрнутое полотенце.

— Это ему, — сказала Набат. — Я туда ходила. Сказали, пока нельзя. Может, вам можно.

Веденин посмотрел на надломленный край хлеба. Под коркой ещё сохранялось немного тепла.

— Я узнаю, где он и разрешат ли передачу. За что его взяли?

— Человека убили.

— Кого?

— Ланского. Который бумаги делает.

Гасан перестал перебирать листы.

Павла Андреевича Ланского Веденин знал. Не близко: встречались по делам, однажды ужинали за одним столом. Нотариус был из тех людей, которые, выслушав собеседника, прежде ответа поправляют лежащую перед ними вещь. Веденин помнил, как он выровнял нож и вилку, когда за ужином заговорили о смерти чьего-то ребёнка. Тогда это показалось ему равнодушием. Теперь, услышав, что Ланской убит, он почему-то подумал: может быть, тот просто не знал, куда деть руки.

— Кто вам сказал об убийстве?

— Те, что пришли.

— Они сказали, что ваш сын его убил?

— Сказали: пусть объяснит кровь.

Веденин придвинул к себе чистый лист.

— Вы сами видели кровь?

— На рукаве.

— Когда?

— Вчера. Когда вернулся.

— Что он вам сказал?

Набат опустила глаза на хлеб.

— Что помогал человеку.

— Какому?

Она молчала.

— Он назвал этого человека?

— Нет.

— Вы спросили?

— Спросила, не его ли кровь. Сказал — не его.

Она говорила с той аккуратностью, с какой ещё час назад соскабливала подгоревшую корку. Веденин видел, что ей хочется добавить что-то хорошее о сыне: как он приносит заработанное, как держал сестру на руках, когда она болела. Он не торопил её.

— Он горячий, — сказала она наконец. — Когда думает, что его обманули, сначала говорит, потом понимает. Но если упадёт человек, он поднимет. Даже тот, с кем дрался.

Веденин записал: «Помогал человеку».

— Во сколько он вернулся?

— Поздно.

— У вас есть часы?

— У соседей есть.

— Вы смотрели на них?

— Нет.

— Значит, пока запишем: поздно. Не будем угадывать.

Гасан положил перед ним уже начатый лист. В верхней строке стояло: «По делу об убийстве нотариуса П. А. Ланского».

Набат увидела фамилию и потянулась к бумаге.

— Это про него?

— Пока только название, — сказал Веденин.

— Прочитайте.

Он прочитал.

Она слушала с заметным облегчением. Ни слова о Юсуфе там ещё не было.

— У вас имеются какие-нибудь бумаги? — спросил Веденин.

Из-за пазухи Набат достала второй свёрток, маленький, завёрнутый в ткань. В нём лежали три рубля и письмо.

— Деньги после, — сказал он. — Сначала письмо.

— Он не отправил. Я нашла на сундуке. Хотела сжечь.

— Почему?

— Там злые слова.

Она следила за его лицом, пока он разворачивал лист.

«Павел Андреевич. Вы обещали показать мне настоящую бумагу. Я приходил три раза. В пятницу я опять приду, и тогда вы от меня не отделаетесь. Я своё возьму».

Ниже, уже теснее, словно написавший передумал заканчивать:

«Отец не продавал землю. Он до смерти говорил, что не продавал».

Подпись: «Юсуф Керимов».

Веденин перечитал последнее предложение.

— Сегодня суббота, — сказал он.

— Да.

— Он был у Ланского вчера?

— Был. Раньше, до темноты. Потом ещё куда-то ходил.

— Вам известно куда?

Она покачала головой.

— Я просила не ходить к тому человеку. Говорила: отец умер, землю не вернёшь. Он сердился. Сказал, я и его заживо хороню.

За стеной прекратили считать деньги. Послышался смех, неожиданно громкий в наступившей тишине.

— Почему вы не сожгли письмо? — спросил Веденин.

— Тогда вы будете думать, что он тихий.

Она стиснула пальцами край полотенца.

— А он не тихий. Вам надо знать, какой он.

Веденин опустил лист.

Шесть лет назад в одном деле он написал: «Объяснение обвиняемого опровергается совокупностью обстоятельств». Фраза получилась удачная, начальство её одобрило. Он помнил её и после того, как узнал то, чего не пожелал проверить вовремя. Слово «совокупность» ещё несколько лет встречалось ему почти каждый день; всякий раз он видел не бумагу, а мокрую спину человека, который наклонился поднять упавшую шапку.

Набат не знала, о чём он вспомнил. Она приняла его молчание за сомнение и придвинула деньги.

— Больше сейчас нет.

Он вернул их ей.

— Сегодня оставьте себе. Мне нужно выяснить, что произошло. У вашего сына есть человек, которого он слушается?

— Меня иногда.

Гасан отвернулся к окну.

Набат тоже почти улыбнулась, но улыбка не удержалась.

— Мне сказали, — продолжила она, — если найти хорошего поверенного, сына отдадут.

Веденин не сразу ответил.

— Я могу добиваться, чтобы его выслушали и проверили то, что говорит в его пользу. Обещать, что его отдадут, я пока не имею права.

Она посмотрела на него долго, без обиды, и снова завязала деньги в ткань.

— Другой сказал: отдадут.

— Вы были у другого?

— Нет. Мне про другого сказали. Он больше берёт.

Веденин ничего не ответил. Набат поднялась.

— Хлеб оставлю?

— Оставьте. Гасан узнает о передаче. А письмо я пока перепишу и верну вам. Не прячьте его и никому не позволяйте ничего в нём исправлять.

Она кивнула и пошла к двери.

Там остановилась.

— Ланскому сколько было лет?

Веденин удивился.

— Около пятидесяти. Точно не знаю.

— Мать у него жива?

— Не знаю.

Набат поправила платок.

— Узнайте, — сказала она и вышла.

• • •

Час спустя пришёл человек с красными, растрескавшимися руками. Набат привела его до лестницы, но подниматься не стала.

Его звали Акоп Меликян. Он служил у домовладельца, сдававшего Ланскому верхний этаж; смотрел за воротами, носил дрова, исполнял мелкие поручения жильцов. С Набат они когда-то жили в одном дворе. Он говорил по-русски свободно, с удовольствием употребляя длинные слова, и, представившись, прибавил, что пришёл добровольно, по собственному побуждению.

— Я ведь уже давал объяснение, — сказал он.

— Мне вы ничего давать не обязаны. Я хотел бы спросить, что вы видели. Ваши слова могут понадобиться и при расследовании. Вы согласны рассказать?

Меликян посмотрел на Гасана.

— Пусть пишет. Я одно и то же скажу.

Веденин усадил его и попросил начать с того часа, когда он в последний раз видел Ланского живым.

Меликян начал с утра.

Он рассказывал подробно. У сапожника напротив заболел подмастерье. Мясник прислал не ту часть туши. Нотариус велел никого не пускать после девяти, но до девяти пускать, если придёт человек с письмом. Имени не назвал. Дрова оказались сырые, хотя продавец клялся, что сухие.

Гасан дважды поднимал глаза на Веденина. Тот продолжал слушать.

Когда Меликян добрался до вечера, он уже почти забыл о листе, на котором записывали его слова.

— Юсуф пришёл перед самым сумраком. Поднялся. Потом там голоса. Я стоял во дворе, не слушал.

— Слов не разобрали?

— Одно разобрал. Юсуф кричал: «Верните». Что вернуть — не знаю. Он спустился сердитый. Я ещё сказал: не здесь кричи, люди живут.

— Он ответил?

— Рукой махнул.

— Что было потом?

Меликян поглядел на свои пальцы и потёр большим пальцем трещину у основания ногтя.

— Потом опять приходил. В половине десятого.

— Вы его впустили?

— Ворота ещё открыты были. Он сам.

— Вы видели, как он вошёл?

— Нет, как вышел.

— Расскажите.

— Я из своей комнаты шёл во двор. Он от лестницы к воротам. Быстро. Пальто тёмное. Кепка.

— Вы с ним говорили?

— Не успел.

— Он вас видел?

— Должен был.

— Повернулся к вам?

— Нет. Я уже за спиной оказался.

Веденин подождал.

— По чему вы его узнали?

— Я Юсуфа с мальчишек знаю.

— Это я понял. В тот вечер — по чему?

Меликян сердито посмотрел на него, словно Веденин оспаривал не показание, а давнее знакомство.

— По пальто. По росту. Походка его.

— Что особенного в походке?

— Он… быстро идёт.

— Вы сказали, человек торопился.

— Так я и говорю.

Гасан перестал писать. Меликян заметил это и выпрямился.

— Вы меня запутать хотите.

Веденин повернул к нему лист.

— Вот что записано: вы видели со спины человека в тёмном пальто и кепке. Он быстро шёл к воротам. Лица вы не видели. Всё верно?

— Лица — нет. А так верно.

— И решили, что это Юсуф.

— А кто ещё?

— Я не знаю.

Этот ответ, кажется, рассердил Меликяна сильнее всех вопросов.

— Если вы не знаете, зачем спрашивать?

— Потому что иначе и не узнаю.

Меликян отвернулся. За окном опять ударила ставня. Дворник внизу выругался — теперь уже на кого-то, кто обещал принести гвозди.

— Я не лгу, — сказал Меликян.

— Я вас в этом не обвиняю. Но вам придётся отдельно сказать, что вы видели и что подумали. Это не всегда одно и то же.

— Его ведь раньше там видели.

— Да. И вы слышали ссору. Поэтому могли узнать его там, где другого человека стали бы рассматривать внимательнее.

Меликян поглядел на дверь.

Веденин отодвинул лист и налил ему воды. Тот выпил, придерживая стакан обеими руками.

— Про половину десятого откуда известно? — спросил Веденин.

— Они сказали.

— Кто?

— Когда записывали. Спрашивают: около половины десятого? Я говорю: должно быть.

— А ваши часы?

Меликян даже рассмеялся.

— У меня?

— Значит, точного времени вы не знаете.

— Я не следил.

— Что в тот вечер происходило до того, как человек вышел? Что вы делали сами?

Меликян начал рассказывать снова. На этот раз Веденин расспрашивал его о дровах, о мяснике, о лампе у ворот. К одному и тому же вечеру теперь как будто прибавлялись вещи, которые раньше никого не интересовали: мокрый мешок, забытый у лестницы; кошка, забравшаяся в комнату; крик жены, просившей отнести хозяйке пустую бутыль.

— Это когда вы бутыль несли, человек прошёл? — спросил Веденин.

— Нет. Бутыль потом. Я сначала к фонарю ходил.

— Зачем?

— Стекло поправить. Дымил.

— Успели?

— Успел. Потом наверху хлопнуло.

— Что хлопнуло?

— Я думал, дверь. Только звон был.

Веденин удержался от следующего вопроса. Меликян потёр колено и сам прибавил:

— Как стакан разбился. Я ещё подумал: сердится Павел Андреевич. Он иногда, когда сердился, на стол стукнет, а посуда подпрыгнет.

— Вы слышали это после того, как человек ушёл?

— После.

— Или прежде?

— После. Он мимо меня прошёл, я к фонарю, а потом наверху. Я ещё поднял голову.

— Кто-нибудь был рядом?

— Жена из окна сказала: опять у них. Она тоже слышала.

Гасан быстро записал несколько слов.

— Это важно? — спросил Меликян.

— Может оказаться важным. Надо будет проверить.

Веденин не чувствовал торжества. За стеной могли уронить стакан. Звук мог донестись из другой комнаты. Меликян мог ошибиться и сейчас; спина в тёмном пальто тоже могла принадлежать Юсуфу. Но в гладком рассказе, где один человек пришёл, убил и ушёл, появилось место для вопроса. Веденин знал цену такому месту и знал, как легко его снова заполняют предположением.

— Жену можете попросить прийти? Только не рассказывайте ей заранее, что мы здесь выяснили. Мне нужно услышать, что она помнит сама.

Меликян кивнул.

Уже у двери он вдруг оглянулся:

— Набат-то что сказать?

— Что я ещё ничего не знаю.

— Она ждать будет.

— Знаю.

• • •

Когда он ушёл, Гасан положил рядом два листа. На первом было письмо Юсуфа, на втором — запись разговора.

— Если слышали звон после его ухода…

— После ухода человека, — поправил Веденин.

Гасан кивнул.

— После ухода человека. Тогда Ланской мог быть ещё жив.

— Мог. А мог и не быть. Мы пока не знаем, откуда звук.

— Нужно попасть в дом.

— Попросим проверить. И жену расспросим отдельно. Сами ничего там не трогаем.

Он взял письмо Юсуфа. В нижней строке, где говорилось об отце, чернила расплылись от воды или от слезы; различить было невозможно.

— Узнайте ещё, кто вёл земельное дело Керимовых, — сказал он. — И было ли дело вообще. Пока у нас только слова сына.

Гасан собрал бумаги. Хлеб остался на краю стола. Остывая, он пах сильнее, чем утром.

В дверь постучали.

Посыльный подал конверт на плотной светлой бумаге. Адрес был написан женской рукой; фамилию поверенного подчеркнули одной тонкой чертой. Веденин узнал эту черту раньше почерка и рассердился на себя за то, что узнал.

«Александр Ильич. Прошу вас сегодня принять меня. Мне необходимо говорить с вами о Павле Андреевиче Ланском. Мужу о моём посещении пока не сообщайте.

Лейла Аскерова».

Он прочитал записку ещё раз. Снаружи крикнули что-то лошади. Она ударила копытом по камню, и посыльный, не дождавшись ответа, спросил, что передать госпоже.

— В три часа, — сказал Веденин.

— Здесь?

— Здесь.

Посыльный ушёл.

Гасан стоял у шкафа с хлебом в руках, ожидая, куда его положить до возвращения из участка. Веденин освободил полку. Потом, помедлив, накрыл хлеб принесённым Набат полотенцем.

Записку Лейлы он оставил на столе, отдельно от остальных бумаг.

Глава 2. Дворник и стекло

На следующее утро Баку был вымыт коротким дождём, который не сделал город чище, но заставил пыль прилипнуть к камню. Веденин вышел из конторы раньше Гасана и пошёл к дому Ланского пешком. Он всегда предпочитал увидеть расстояние ногами, прежде чем превращать его в схему на бумаге. Из экипажа улицы складывались слишком быстро; человек замечал фасады и забывал переходы между ними.

У ворот стоял Акоп Меликян. Он ждал, хотя Веденин не просил.

— Жена дома, — сказал он. — Только сердится.

— На меня?

— На меня. Я сказал ей не говорить со мной про вчерашнее.

— Правильно сделали.

— Она сказала, что если я стал следователем, то пусть и ужин себе готовлю.

Веденин впервые за сутки рассмеялся.

Жена Меликяна, Шушан, оказалась маленькой женщиной с тяжёлой косой. Она не села, пока Веденин не повторил, что не представляет полицию.

— Что вы слышали вчера после девяти?

— Ничего.

Акоп дёрнулся.

Веденин не посмотрел на него.

— Хорошо. А что делали?

— Мыла чашки. Ребёнок кашлял. Акоп с фонарём возился.

— Что-нибудь разбилось?

Шушан нахмурилась.

— Стекло звякнуло.

— Где?

— Наверху.

— До того, как муж вернулся от фонаря, или после?

Она повернулась к Акопу.

— Я ему крикнула, что опять у нотариуса посуду бьют.

— Значит, Акоп был во дворе?

— Да.

— Вы видели человека, который уходил перед этим?

— Нет.

Веденин кивнул. Двое слышали звук, но только один видел фигуру. Уже лучше. Не доказательство жизни Ланского после ухода Юсуфа, но независимая точка времени.

Он попросил показать двор. Лестница на верхний этаж начиналась под галереей. Из комнаты Меликяна выходившего человека действительно можно было видеть только со спины. Веденин встал там, где, по словам дворника, стоял Акоп. Гасан прошёл от лестницы к воротам в тёмном пальто.

— Юсуф? — спросил он, не оборачиваясь.

— Если очень хотите, — ответил Веденин.

— Рост похож?

— На половину мужчин города.

Акоп обиделся.

— Я его двадцать лет знаю.

— Именно поэтому вы особенно легко могли увидеть его там, где ожидали увидеть.

Они поднялись наверх вместе с чиновником, допущенным к осмотру. Комната Ланского была уже описана. Стол, перевёрнутый стул, разбитый стакан возле стены. Сейф с приоткрытой дверцей. На ковре тёмное пятно. У сейфа — другое, значительно меньшее.

Веденин ничего не трогал.

— Тело где лежало?

Чиновник показал.

— Головой сюда.

Металлический угол сейфа был на высоте чуть ниже колена. На нём тёмный след, который легко было принять за грязь.

— Это исследовали?

— Всё исследуют.

— Я спрашиваю про угол.

— Записан.

Веденин присел, не касаясь.

— Удар могли нанести здесь?

— Вы уже строите версию?

— Нет. Я хочу не потерять предмет, который потом может не понравиться версии.

Гасан записал эту фразу.

— Не надо, — сказал Веденин.

— Почему?

— Я не изречения сочиняю.

В столе обнаружились бумаги по земле Керимовых. Не оригинал. Копия купчей, из которой следовало, что Али Керимов много лет назад будто бы отказался от участка за денежное вознаграждение. Подпись была уверенной и красивой.

Набат утверждала, что муж до смерти повторял обратное.

Веденин попросил копию документа и список всех бумаг, изъятых у Ланского.

У двери он снова увидел разбитый стакан.

— Если человек ударил Ланского насмерть, зачем после этого разбивать стакан? — спросил Гасан.

— Не знаю.

— Может, убийца задел.

— Может.

— Или Ланской был жив.

— Может.

Гасан вздохнул.

— Вы когда-нибудь говорите «да»?

— Когда вижу то, что действительно произошло.

Внизу Шушан вынесла им чай. Веденин отказался, но она поставила чашки всё равно.

— Тот человек, что ушёл, — сказала она, — Акоп говорил, будто Юсуф.

— А вы что думали?

— Что мужчина.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что был мужчина.

Веденин посмотрел на Гасана.

Иногда самый точный свидетель тот, кому нечего добавлять к увиденному.

• • •

К полудню пришло разрешение увидеть Юсуфа в Баиловской тюрьме.

Набат ждала внизу с хлебом.

— Передадут? — спросила она.

— Попробуем.

— Не «попробуем». Узнайте.

Он улыбнулся.

— Узнаю.

Она подала хлеб и неожиданно коснулась его рукава.

— Павел Андреевич умер один?

— Не знаю.

— Узнайте и это.

Веденин посмотрел на неё внимательнее. Женщина, чей сын сидел по подозрению в убийстве, думала о том, был ли убитый один в последнюю минуту.

Он понял, почему взял это дело.

Не из-за трёх рублей.

И не из-за Юсуфа.

Пока ещё не из-за справедливости.

Потому что мать обвиняемого отказалась сделать погибшего удобным злодеем.

• • •

После ухода Набат Веденин не сразу принялся за дело. Он попросил Гасана найти не только постановление о задержании, но и всё, что было известно о доме Ланского до появления Юсуфа. Для помощника это звучало как трата времени: если человека видели у нотариуса, если он угрожал, если на рукаве кровь, то какое значение имеет, кто подметал двор или когда зажигали лампу у ворот? Веденин объяснил иначе. Ошибка часто рождается не из ложного факта, а из правильного факта, которому слишком рано назначили значение.

Они вышли к дому Ланского ещё до полудня. Баку был влажным после ночного ветра. Камень на улицах темнел, из открытых лавок тянуло кофе, табаком, горячим тестом. Извозчики ругались так, будто город существовал только ради того, чтобы мешать их движению. Дом нотариуса стоял в ряду других и ничем не обещал убийства. Именно это Веденин отметил первым. После преступления человек начинает видеть место через знание о преступлении: лестница кажется мрачнее, окно — подозрительнее, двор — удобным для бегства. Но вчера это был просто дом, в который приходили за доверенностями, купчими и наследственными бумагами.

Дворник Меликян показывал, где стоял, когда видел человека в тёмном пальто. Веденин попросил встать точно туда же. Сам поднялся на лестницу, потом спустился к воротам. От места дворника лицо уходящего почти сразу закрывал угол галереи. Зато пальто, рост и скорость шага действительно были видны хорошо.

— Вот, — сказал Меликян. — Я же говорил.

— Вы говорили, что видели Юсуфа.

— А кого ещё?

— Пока человека, похожего на него со спины.

Меликян обиделся.

— Я его двадцать лет знаю.

— Поэтому вам труднее, а не легче.

— Почему?

— Потому что знакомого мы узнаём раньше, чем успеваем проверить.

Веденин попросил Гасана надеть чужую кепку и пройти к воротам. Дворник засмеялся: Гасан был ниже Юсуфа. Потом прошёл высокий сосед, которого позвали из лавки. Со спины в сумеречном дворе он на несколько секунд действительно напоминал кого угодно, если заранее назвать фамилию.

— Это фокус, — сказал Меликян.

— Нет. Фокус был бы, если бы я заставил вас поверить, что это Юсуф. Я только показываю, сколько места остаётся для ошибки.

На обратном пути Гасан спросил:

— А если всё равно окажется он?

— Тогда это будет сильнее.

— Почему?

— Потому что мы сначала попытались доказать обратное.

Так Гасан впервые понял: защита не обязана придумывать невиновность. Иногда её задача — заставить обвинение выдержать попытку ошибиться.

Глава 3. Баиловская тюрьма

Тюрьма на Баилове стояла так, что море чувствовалось раньше, чем становилось видно. Воздух был влажнее, ветер резче. С высоты открывались Каспий и разбросанные постройки посёлка; сам центр Баку отсюда не раскрывался той парадной панорамой, которую любили открытки. Для города нужно было подниматься в другую сторону — к Чемберекендским высотам. Здесь же море казалось ближе людей.

Юсуф похудеть не успел, но уже выглядел иначе. Тюрьма меняет лицо быстро: не чертами, а тем, как человек смотрит на дверь.

— Мать приходила?

— Приходила.