Право первых. Чужие среди первых

— Мать так и не простила себя, — продолжал Ван Цзе, не меняя тона. — Она до сих пор ждёт его к ужину. Ставит лишнюю тарелку. Говорит, что он просто задерживается. Каждый вечер.

Майкл опустил глаза. Он не знал, что сказать. Его собственные родители погибли за неделю до того, как он нашёл сигнал звезды. Они вышли за водой и попали под перекрёстный огонь. Он даже не успел попрощаться.

— Мои родители не пережили ту войну. Я даже не успел попрощаться.

Ван Цзе медленно повернул голову и посмотрел на Майкла. Взгляд был тяжёлым, но в нём мелькнуло что-то — не сочувствие, но хотя бы понимание.

— Мы оба не успели, — сказал он.

Он снова отвернулся к звёздам. Майкл не решился продолжить. Какое-то время они сидели молча, слушая тихое гудение систем жизнеобеспечения. Потом Ван Цзе заговорил снова, не оборачиваясь:

— Знаешь, я иногда думаю: если бы не война, я бы стал кем-то другим. Может, даже полетел бы к звёздам раньше.

— А теперь? — осторожно спросил Майкл.

— А теперь я здесь. — Ван Цзе чуть заметно усмехнулся, но усмешка была горькой. — И это, наверное, тоже ответ. Не тот, который я ждал, но… ответ.

Майкл хотел спросить, что именно он ждал, но передумал. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответа.

Они снова замолчали. Но тишина уже не была такой тяжёлой, как вначале.

***

Москва, 12 апреля 2042 года. Форум «Путь к звёздам».

Зал заседаний Кремля был полон. Алексей сидел в четвёртом ряду, слушая официальные речи. Двенадцатое апреля — День космонавтики — сегодня обрёло новый смысл. Ровно сто двадцать один год назад Гагарин сказал «Поехали». Сегодня человечество готовилось сказать это звёздам.

На сцене сменяли друг друга докладчики — министры, генералы, учёные. Говорили о политике, об экономике, но главное было впереди.

— Мы стоим на пороге величайшего события в истории, — вещал представитель российского правительства. — Через шесть лет корабль «Цзяолун-Восток» отправится к звезде Барнарда.

На экране появилась карта мира 2042 года. Алексей смотрел на неё и невольно сравнивал с той, что помнил по учебникам. Мир изменился до неузнаваемости.

Евразийский союз (ЕАС) — Россия, Беларусь, Казахстан, Украина, почти все республики бывшего СССР. Финляндия, Прибалтика, Польша, Чехия, Венгрия, Балканы. Все они вошли не по принуждению — их привела необходимость выживать, после того как Евросоюз рухнул.

Средиземноморский союз — Франция, Германия, Испания, Италия. Попытались стать третьим центром силы, но демография сделала своё дело. Англия осталась в стороне — ни к кому не примкнула, застыв в гордом одиночестве на своём острове.

Азия и Ближний Восток — вся в орбите Китая. Япония, Корея, Вьетнам, Индия, Индонезия, Иран — связаны с Пекином экономическими соглашениями.

Америка — расколотая надвое. Тихоокеанский союз на западе, Атлантический союз на востоке. От прежнего могущества не осталось и следа.

— Мы совершили научный скачок, — продолжал докладчик. — Термоядерный синтез, фотонные двигатели, системы криосна — всё это стало реальностью. Но наука — это только половина дела. Вторая половина — это люди, которые готовы рискнуть всем ради будущего.

Объявили следующего выступающего. К трибуне вышел Ли Вэй. В зале стало тише.

— Коллеги, — начал он негромко. — Многие из вас знают меня как учёного. Но сегодня я хочу говорить о доверии. Ещё десять лет назад мы воевали друг с другом. Мы были на грани самоуничтожения. Но мы выжили. Не потому что стали умнее, а потому что в самый критический момент нашлись люди, которые отказались нажимать на кнопки. Люди, которые поняли: враг — это война, а не сосед. И только вместе мы можем строить будущее.

Зал аплодировал.

После выступления к Алексею подошёл пожилой генерал.

— Знакомый? — кивнул он на Ли Вэя.

— Просто коллега, — ответил Алексей.

— Хорошо сказал. Я, знаешь, тоже воевал. Думал, это навсегда. А теперь вот... на звёзды собрались. — Генерал усмехнулся. — Думаешь, там будет так же? Войны, делёж, кровь?

Алексей долго молчал и потом ответил.

— Не хотелось бы.

Они ещё раз взглянули на карту. На мир, который стал другим. И на звёзды, к которым предстояло лететь.

***

Апрель 2049 года. Пятый месяц полёта.

Жуан и Ли Вэй остались вдвоём в кают-компании. Кофе в кружках давно остыл, но оба держали их в руках, будто греясь. За иллюминатором медленно тянулась бесконечная чернота, и только редкие далёкие звёзды напоминали, что они не одни во Вселенной.

— Я думал, мы не выдержим, — сказал Ли Вэй, глядя в кружку.

— Я тоже, — признался Жуан. — Первые два месяца казалось, что стены сожмутся и раздавят нас.

— Но пока справляемся, — улыбнулся Ли Вэй.

— Справляемся. — Жуан отставил кружку и посмотрел на собеседника. — Знаешь, почему я поддержал Майкла? Не потому, что поверил в его планету. Я поверил в него. Потому что он был один. Все смеялись, а он продолжал верить. Это дорогого стоит.

Ли Вэй кивнул, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Я помню, как мы впервые встретились в Шанхае. Дождь, маленькое кафе на набережной. Он тогда выглядел затравленным, будто весь мир был против него. Но в глазах горел огонь. Не фанатичный, не слепой. Просто… упрямый. Я подумал: такой человек не ошибается. Если он верит, значит, есть за что.

— А ты сам? — спросил Жуан. — Ты верил в ту планету?

Ли Вэй помолчал, собираясь с мыслями.

— Я верил в него. А это почти то же самое. Наука — это не только факты и уравнения. Это ещё и люди, которые готовы рискнуть всем, чтобы докопаться до истины. Майкл рискнул. И я решил, что должен рискнуть вместе с ним.

Жуан усмехнулся:

— Философ.

— Учитель, — поправил Ли Вэй с лёгкой улыбкой. — Конфуций говорил: «Благородный муж помогает людям делать то, что в них есть доброго». Я помог Майклу. Теперь мы здесь.

Они замолчали, глядя на звёзды. Тишина была спокойной, почти домашней.

— Скоро увидим, — сказал наконец Жуан. — Его звезду. И его планету.

— Да, — тихо ответил Ли Вэй. — И, надеюсь, не разочаруемся.

— А если там никого нет?

Ли Вэй пожал плечами:

— Тогда мы просто долетим до другой звезды. А потом — до следующей. Человечество не остановится.

Жуан посмотрел на него с уважением.

— Ты действительно веришь в это?

— Я учёный, — сказал Ли Вэй. — А учёный обязан верить в бесконечность возможностей. Иначе зачем мы здесь?

***

Дмитрий. 2039 год. Марс. Пылевая буря.

Модуль трясло так, что зубы стучали. Снаружи выл ветер — не так, как на Земле, а низко, басовито, будто сам Марс пел свою погребальную. Пыль скребла по обшивке, и сквозь вой Дмитрий слышал, как забиваются фильтры — один за другим, с хрипом, с кашлем, как умирающий старик.

— Фильтры забиваются, — сказала Елена. Голос у неё был спокойный, слишком спокойный. — Ещё час — и сядем.

— Знаю.

— О чём думаешь?

Дмитрий хотел отшутиться. «О том, что мы дураки, что полезли на Марс без нормальной защиты». Но слова застряли в горле. Он посмотрел на фотографию, прикреплённую к приборной панели, — мальчишка лет десяти с удочкой, счастливый, загорелый.

— О том, что, если мы сейчас сдохнем, сын мой так и будет думать, что я просто сбежал.

— А ты сбежал? — спросила Елена, застёгивая шлем.

— Я полетел. — Дмитрий щёлкнул замком. — Это разное.

Они вышли наружу. Ветер сразу ударил по скафандрам — их качнуло, и пришлось широко расставить ноги, чтобы удержаться. Пыль клубилась вокруг, скрывая всё за десять метров. Сквозь толстые стенки скафандров слышался только низкий гул да редкие удары песчинок — словно кто-то бросал горсти мелкой дроби. Дмитрий двигался на ощупь, перебирая по стене модуля. Фильтры были внизу, почти у самой земли, и пришлось лечь на грунт, чтобы добраться до них.

Рука нащупала холодный металл. Он выбил грязь, подставил под поток воздуха — пыль сдуло, но через минуту она набилась снова. Елена работала рядом, иногда их скафандры соприкасались, и он чувствовал её дрожь — или это у него самого тряслись руки.

Потом сознание начало плыть. Кислород кончался, фильтры не справлялись. Дмитрий увидел перед глазами белую пелену, потом темноту. Он даже не понял, когда отключился.

Очнулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Елена стояла на коленях рядом, её шлем был заляпан пылью, но глаза — живые, встревоженные.

— Вставай, — сказала она. — Буря стихает.

Дмитрий сел, огляделся. Ветер действительно утих, пыль оседала, и в мутном мареве уже проглядывали очертания скал. Фильтры работали — он слышал их ровное гудение через вибрацию стенки.

Они просидели в модуле ещё шесть часов, дожидаясь, пока атмосфера очистится. Пили воду, молчали. Елена перебирала аптечку, проверяла, не отравились ли они. Дмитрий смотрел на фотографию сына.

— Напишешь ему? — спросила Елена, когда связь восстановилась.

— Напишу, — ответил он.

Он писал долго, перечёркивал, начинал заново. В итоге отправил короткое: «Жив. Вернусь. Жди».

***

Май 2053 года. Пятьдесят третий месяц полёта.

Время тянулось медленно. После четырёх смен, четырёх пробуждений и четырёх погружений в криосон дни уже не делились на годы — только на вахты. В четвёртом отсеке барахлил датчик. Дмитрий лежал на спине, втиснувшись в узкое пространство между панелями. Ван Цзе стоял рядом, молча подавая инструменты.

— Слушай, — сказал Дмитрий, кряхтя от напряжения, — а ты никогда не жалел, что пошёл в космос?

Ван Цзе помолчал, потом ответил:

— Жалел. В первые два года. Потом перестал.

— Почему?

— Потому что понял: на Земле мне делать нечего. Там всё напоминает о том, что я потерял. А здесь — чисто. — Он помолчал, глядя куда-то в сторону. — Как в могиле, только с видом на звёзды.

Дмитрий удивлённо посмотрел на него. Ван Цзе редко говорил так много.

— А ты? — спросил Ван Цзе, не глядя на Дмитрия. — Ты жалеешь?

Дмитрий задумался. Пальцы его замерли на мгновение.

— Иногда. Когда вспоминаю, как мы с сыном на рыбалку ходили. Тихо, утро, поплавок качается. Он тогда впервые поймал окуня — маленького, с ладошку. Смеялся так, что утки с озера поднялись.

Он замолчал, потом снова взялся за отвёртку.

— Но если бы я остался, я бы, наверное, сошёл с ума. От быта, от скуки, от того, что всё время думаешь: «А что там, за горизонтом?» Здесь хотя бы ясно — звёзды. И больше ничего.

Ван Цзе кивнул, принимая ключ.

— Значит, мы оба бежим, — сказал он тихо. — Ты — от скуки. Я — от памяти.

— Может, и не бежим, — возразил Дмитрий. — Может, просто ищем место, где можно остановиться.

— И когда найдём? — Ван Цзе чуть заметно усмехнулся.

— Не знаю. — Дмитрий вылез из-под панели, вытирая руки ветошью. — Может, на этой планете. Может, ещё дальше.

Они помолчали. В отсеке ровно гудели системы жизнеобеспечения.

— Ладно, — сказал Дмитрий, хлопая Ван Цзе по плечу. — Давай дальше. А то мы так и до звёзд не долетим.

Ван Цзе протянул следующий инструмент. И они продолжили работать — молча, но теперь это было другое молчание.

***

Ноябрь 2053 года. Пятьдесят седьмой месяц полёта.

Сунь Линь сидела с Ли Вэем в кают-компании. За иллюминатором звезда Барнарда уже видна невооружённым глазом — огромный красный диск, похожий на раскалённый уголь.

— Почему она красная? — спросила Сунь Линь.

— Красный карлик, — ответил Ли Вэй. — Температура вдвое ниже Солнца, свет в триста раз слабее. Такие звёзды часто нестабильны. Некоторые из них могут годами оставаться спокойными, а потом внезапно вспыхивать.

— «Красные карлики живут гораздо дольше Солнца — десятки, а иногда и сотни миллиардов лет, — добавила Алиса. — Звезда Барнарда существует около десяти миллиардов лет. Для Солнца такой возраст означал бы приближение к концу жизни, но для красного карлика это лишь середина пути. Однако возможно, что именно возраст влияет на её нынешнюю нестабильность».

— Десять миллиардов, — повторила Сунь Линь. — Старушка.

— Старушка, которая ещё преподнесёт сюрпризы, — улыбнулся Ли Вэй. — И её планета, которую мы называем Багровой, — тоже.

— Багровая… — Сунь Линь задумчиво посмотрела на звезду. — Почему Майкл выбрал это имя?

— Говорит, в её свете всё кажется окрашенным кровью, — ответил Ли Вэй. — Но я думаю, он просто увидел то, что хотел. У каждого свой цвет.

— А ты? — Сунь Линь повернулась к нему. — Что ты видишь?

Ли Вэй помолчал, глядя на багровый диск.

— Закат, — сказал он наконец. — Красный закат перед долгой ночью. Но закат — это ещё и обещание рассвета.

— Ты оптимист, — заметила Сунь Линь.

— Я учёный, — поправил он. — А учёный должен верить, что даже в самой тёмной ночи есть звёзды.

***

1 января 2055 года. Семьдесят первый месяц полёта.

Ли Вэй разбудил Алексея, как и договаривались. Полгода первой смены истекли, наступала очередь второй.

— Вставай, командир, — сказал Ли Вэй, слегка тряся его за плечо. — Твоя вахта.

Алексей открыл глаза. Криокапсула медленно поднимала крышку, впуская прохладный воздух.

— Как прошло?

— Нормально. Скучно, как и должно быть. Алиса всё контролировала. Мы просто сидели и смотрели на звёзды.

Алексей выбрался из капсулы, разминая затёкшие мышцы.

— Где остальные?

— Сунь Линь в рубке, Майкл и Жуан в кают-компании. Ждут, пока вы проснётесь.

— Хорошо. Буди своих.

Через час все восемь собрались в кают-компании. Дмитрий, Елена и Ван Цзе выбирались из гибернации, почёсываясь и зевая.

— Ну что, — сказал Дмитрий, — как вы тут без нас? Не переругались?

— Почти, — улыбнулся Жуан. — Майкл объяснил нам разницу между star и planet, а я его — ругаться по-португальски.

— Ценный обмен, — усмехнулась Елена. — А если серьёзно?

— Серьёзно — всё штатно, — ответил Ли Вэй. — Никаких аварий, никаких сбоев. Алиса докладывает: корабль в порядке, курс держим.

— «Дмитрий Александрович храпел во сне. Запись сохранена — 37 минут. Может быть использована для медицинского мониторинга».

— Алиса! — возмутился Дмитрий.

Все рассмеялись.

Так повторялось каждые полгода. Короткие встречи, передача вахты, несколько часов общения — и снова расставание на полгода. За семь лет они виделись всего четырнадцать раз, но каждый раз эти встречи становились маленьким праздником. Они рассказывали друг другу новости, делились наблюдениями, шутили. И постепенно незаметно для себя становились командой.

***

1 июля 2055 года. Семьдесят шестой месяц полёта. Последний сон перед планетой.

Дмитрий собрал всех в кают-компании. Достал пакеты с соком.

— Откуда? — удивился Алексей.

— Дипломатическая почта Бразилии, — усмехнулся Жуан. — Моя тётя работает в министерстве. Говорит, для космонавтов ничего не жалко.

— Семь лет, — сказал Дмитрий, разливая по кружкам. — Мы не убили друг друга. За это надо выпить.

Он встал, поднял кружку:

— За то, что Ван Цзе перестал смотреть на Майкла как на врага. Почти перестал.

Ван Цзе хмыкнул, но кружку поднял.

— За то, что Елена наконец улыбнулась. За то, что Жуан научил нас ругаться по-португальски. За то, что Сунь Линь до сих пор не записала в блокнот все наши тайны. За то, что Ли Вэй не убил меня за мои шутки. За то, что Майкл нашёл эту чёртову звезду. И за то, что командир просто есть.

Все чокнулись.

— А я пью за то, чтобы у моего сына был отец, который вернётся, — добавил Дмитрий. Голос его чуть дрогнул.

— «И за то, чтобы Дмитрий Александрович перестал терять инструменты. Потеряно 9 отвёрток за семь лет. Если тенденция сохранится, к моменту возвращения у него останется только память о них».

Все рассмеялись. Даже Ван Цзе позволил себе лёгкую улыбку.

— Семь лет, — сказал Алексей, оглядывая их. — Теперь мы здесь. Спать больше не будем. Всё, что осталось, — увидеть её своими глазами.

— Красивая, — сказала Елена, глядя на экран. — Посмотрите, какой цвет. Как закат над Волгой.

— Закат над Волгой? — Дмитрий прищурился. — Не знаю. Похоже на старую кровь.

— У каждого свой закат, — усмехнулась Елена.

— И своя кровь, — тихо добавил Ван Цзе. — Но дело не в цвете. Дело в том, что он есть.

Все замолчали, глядя на багровый диск.

После тостов, когда настроение стало совсем тёплым, Сунь Линь подошла к Елене, которая смотрела в иллюминатор.

— Ты была на войне? — спросила психолог, присаживаясь рядом.

Елена не удивилась. Сунь Линь умела задавать вопросы в самый неожиданный момент.

— Была.

— Расскажешь?

Елена долго молчала. Потом подняла глаза:

— Прифронтовая полоса, двадцать восьмой год. Мне было девятнадцать. Мы вывозили детей. Одну девочку я упустила. Она бежала к нам, и снаряд...

— Ты не виновата.

— Знаю. Но легче не становится.

— Поэтому ты здесь?

— Поэтому. Чтобы спасать тех, кого можно спасти.

Сунь Линь кивнула, и они некоторое время смотрели на звезду в молчании.

— Знаешь, — сказала наконец Сунь Линь, — я иногда думаю: война кончается, когда мы перестаём видеть врага. Но как научиться не видеть врага, если ты видела, как умирают дети?

Елена повернулась к ней.

— А ты как?

— Я? — Сунь Линь вздохнула. — Я научилась смотреть на людей и видеть не их прошлое, а их боль. Это помогает. Не всегда, но помогает.

— Научишь? — тихо спросила Елена.

— Уже учу, — ответила Сунь Линь, касаясь её плеча. — Каждый день. Просто ты пока не замечала.

Они вернулись в кают-компанию, где Дмитрий уже разливал остатки сока.

Один за другим все расходились по каютам. Только Майкл остался один, глядя на звезду, которая за несколько месяцев должна была стать им домом.

***

2028 год. Прифронтовая полоса.

Елена тогда была совсем молодой — двадцать лет, только окончила ординатуру. В тот год шли тяжёлые бои, и её отправили в полевой госпиталь. Она помнила запах крови, смешанный с гарью, и как после каждой смены отстирывала халат, но пятна оставались навсегда.

— Машины идут! — крикнул кто-то.

Она выбежала на улицу. Три грузовика с ранеными. Первый уже разгружали, санитары выносили носилки, но второй и третий стояли с открытыми бортами, и оттуда доносились стоны.

— Сколько? — спросила Елена, запрыгивая в кузов второго.

— Двадцать три, — ответил санитар, передавая ей очередного. — Все тяжёлые.

Она работала не останавливаясь. Крики, стоны, мат. Чья-то рука сжимала её пальцы так, что трещали кости. Кто-то звал мать, кто-то просил пристрелить, кто-то уже не просил ничего. Елена перевязывала, накладывала жгуты, вкалывала обезболивающее, но раненых было больше, чем её рук.

— Сестра, — позвал молодой парень. Он лежал на носилках, лицо белое как бумага, на боку расплывалось тёмное пятно. — Сестра, я домой хочу.

— Домой, домой. Все домой хотим. Потерпи.

— Маму увижу?

Она знала, что не увидит. Кровь не останавливалась, жгут не помогал, а в полевом госпитале не было ни операционной, ни хирурга, который взялся бы за такое. Но она посмотрела ему в глаза и сказала:

— Увидишь. Обязательно.

Он умер через час. Елена закрыла ему глаза и пошла к следующему. А ночью, когда смена кончилась, она села у палатки, обхватив колени руками, и долго смотрела в темноту, где всё ещё ухали орудия. Плакать она не умела. Просто сидела и смотрела.

Потом она взяла себя в руки, вытерла лицо мокрой тряпкой и пошла готовиться к следующей смене. И так — день за днём, неделя за неделей. Она выучилась не плакать, не кричать, не думать о тех, кого не смогла спасти. Она просто делала своё дело. А потом пришёл приказ о передислокации и её отправили в другой госпиталь, и там было то же самое. И так до тех пор, пока события не затихли.

Но она помнила того парня. Всегда помнила.

Из дневника командира Алексея Силаева

Семь лет. Шестнадцать, если считать обратно.

Мы стали командой. Не сразу. Сначала были чужими, которых свела случайность. Теперь я знаю, кто из них проснётся первым при аварии, кто будет шутить, кто — молчать, а кто — держать меня за руку, если я сорвусь. Странно: чтобы узнать человека, нужно провести с ним семь лет в железной банке или один день на войне. Я проверял оба способа. Первый — дольше, но безопаснее.

Иногда я думаю: что мы оставили там, на Земле? Каждый — свою боль. Ван Цзе — брата, которого не нашёл. Елена — девочку, которую не спасла. Дмитрий — сына, которому так и не сказал главного. Майкл — родителей, которые сгорели в гражданской войне. А я? Я оставил дочь. И страх, что не успею сказать ей что-то важное. Страх, что она вырастет и спросит: «Папа, зачем ты улетел?» И я не найду ответа.

Майкл смотрит на звезду Барнарда каждый вечер. Говорит, что верил в неё двадцать лет. Я ему завидую. У меня никогда не было такой веры. Я просто делал свою работу. Стрелял, потом перестал стрелять. Командовал, потом перестал командовать. Летел. А он — верил. И нашёл. Теперь мы здесь. И я не знаю, что важнее: его вера или моё сомнение. Может, сомнение — это тоже вера. Только в другую сторону.

Алиса — единственная, кто не спала всё это время. Она записывает, анализирует, шутит по настроению. Дмитрий говорил, что настраивал её характер три месяца. Я иногда думаю: может, он настраивал не её, а нас? Чтобы мы не забывали смеяться. Потому что если мы перестанем смеяться, то всё, что останется, — это холод и звёзды. А звёзды, как известно, молчат.