Исповедь Врага

© Алексей Северов, 2026

ISBN 978-5-0069-3169-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О книге

«Исповедь Врага» посвящается моему другу А. Р.

Это книга-описание психологического, экзистенциального и инициатического пути от раскола к целостности. Это архетипический путь индивидуации, выстроенный в форме диалога с собственной Тенью, со своим Врагом. Автор представил этот путь для молодой аудитории, сочетая психологическую точность, философскую глубину и поэтическую силу.

Книга «Исповедь Врага» может служить как практическое дополнение к книгам:

Карл Густав Юнг – «Архетипы и коллективное бессознательное», «Человек и его символы»;

Роберт Джонсон – «Тень: скрытая сторона человеческой личности»;

Константин Душенко – «Темные стороны личности»;

Виктор Франкл – «Человек в поисках смысла»;

Джордан Питерсон – «12 правил жизни»;

Стивен Кови – «7 навыков высокоэффективных людей»;

Брене Браун – «Дары несовершенства», «Сила уязвимости»;

Эстер Перель – «Господин и госпожа Страсть», «Страна двоих»;

Джон Боулби – «Привязанность»;

Райан Холидей – «Препятствие – путь»;

Роберт Кийосаки – «Богатый папа, бедный папа»;

Юваль Ной Харари – «Sapiens», «21 урок для XXI века»;

Джек Корнфилд – «Путь прощения»;

Александр Лоуэн – «Биоэнергетика»;

Анна Харрисон – «Искусство быть одиноким»;

Джулия Кэмерон – «Путь художника»;

Райнер Мария Рильке – «Письма молодому поэту»;

Анна Деготь – «Искусство быть собой»;

Карл Густав Юнг – «Воспоминания, сновидения, размышления».

«Тот, кто борется с чудовищами, должен остерегаться, чтобы самому не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, бездна начинает смотреть в тебя».

Мой враг настроил всех против меня!

Они пригласили меня в масонскую ложу в один из тех вечеров, когда город за окном тонул в рыжем мареве заката и собственного смога. Я ожидал встретить мудрецов, учителей, просветлённых наставников. Я, как всегда, искал ответы вовне. Каково же было моё изумление, когда в кресло напротив меня, в окружении символов вселенского порядка, сел… Он. Мой ненавистный и злейший враг. Тот, кого я десятилетиями пытался победить. Его действия испортили мне всю жизнь, настроили против меня окружающих, и от него я не раз пытался откупиться жертвами и оправданиями. Масоны нашли этого врага и назначили моим наставником.

Он уселся сам, улыбнулся мне – не злорадно, а почти отечески – и жестом пригласил меня в кресло напротив. Мы остались одни в круглом зале, стены которого были сплошь уставлены книгами. Не священными трактатами, а дневниками. Моими дневниками. Всей моей жизнью, аккуратно расставленной по полкам.

«Место идеально для нашей первой беседы, не находишь? – начал Он. Его голос был тихим, но заполнял собой всё пространство. – Ложа. Сообщество избранных. Где ты уже почувствовал себя изгоем. Куда ты тщетно пытаешься вступить. Здесь царят непонятные тебе законы. Ирония в том, что ты сам себя сюда не пустил. Ты сам выстроил эти стены. А я лишь помог тебе найти удобное кресло, чтобы ты мог с комфортом наблюдать за своей изоляцией».

Я молчал. Ком подкатил к горлу так, что глотать стало больно. Вся моя жизнь, все мои «несправедливости» и «отвержения» висели в этом зале тяжёлыми свитками.

«Ты вспоминаешь наши предыдущие встречи? Анализируешь их? – Он усмехнулся. – Ты всё ещё надеешься победить меня логикой? Умом? Это мило. Ты чувствуешь себя жертвой – это фундамент. Ты не предпринимаешь действий, чтобы изменить ситуацию, ты циничен и копишь большую обиду на систему. Ты проецируешь свой эгоизм на других, требуя от них понимания и любви… Ты прошёл весь путь от колыбели до сегодня – и всё равно сидишь здесь, вместе с твоим врагом. Потому что ты боишься последнего шага – шага из этого зала обратно, в тот самый мир, который, как ты веришь, настроен против тебя. Ты предпочитаешь удобную клетку иллюзии – жестокой свободе ответственности».

Я злился и потел, я будто бы замер и оцепенел. Готовый вцепиться в горло своему врагу, я не мог пошевелиться. Под пиджаком по напряжённой спине скатилась капелька пота. Моё лицо было искажено ненавистью и решимостью. Но отчего-то я не имел возможности двинуться. Враг овладел мной, погрузил в транс. И именно тогда, в том зале, он произнёс слова, положившие начало всему.

Я не смог выдавить из себя ни звука, лишь стиснул зубы и подумал: «Почему мир так несправедлив, если я ничего плохого не делал?»

«О, – Он откинулся в кресле, и тень от его фигуры легла на всю стену с моими дневниками. – Это мой любимый вопрос. Музыка, от которой я питаюсь. Он звучит так невинно, так по-детски… и в этом – моя главная победа. Потому что пока ты задаёшь его, ты уже проиграл. Ты не делал ничего плохого? Милый мой, в этом-то и есть твоё самое большое преступление – бездействие. Несправедливость – это не то, что с тобой сделали. Это то, что ты позволил себе не сделать. Не рискнуть. Не сказать. Не попытаться. Не проявить себя. А я… я был твоим верным садовником. Я поливал семена твоей слабости росой оправданий и выращивал величественное дерево Жалости к Себе, в тени которого ты так удобно устроился».

Он встал и подошёл к полкам, проводя пальцем по корешкам.

«Я был с тобой всегда. Ещё до твоего первого вдоха. Я шептал твоей матери: „Расслабься, он особенный, не дави на него“. А когда ты упал с велосипеда, разбив колени о жестокий асфальт, я сказал тебе: „Смотри, какой ухабистый тротуар! Видишь, мир несовершенен!“ Я кормил тебя жалобой, как мать кормит дитя молоком. И сегодня, когда ты смотришь на меня и спрашиваешь о несправедливости, я ликую. Ты до сих пор ищешь виноватых. И не видишь, что виновен лишь один человек – тот, кто сидит в этом кресле и не решается встать с него».

Я сжал подлокотники. В его словах была та самая, невыносимая правда, от которой хочется бежать. Бежать назад, в знакомую боль.

1. Колыбель. Заложник любви

«Всё началось здесь, – Он достал с полки тетрадь в розовой обложке. – Детство. Я работал не с тобой, я работал с ними. С твоими родителями. Я был тем тихим голосом, что шептал: „Не заставляй его убирать игрушки – он же маленький, это травмирует его!“ – „Пусть плачет – это его эмоции, не подавляй их!“ – „Не ругай за двойку – это учительница дура!“»

«Так у тебя формировался Внешний Локус Контроля – убеждённость, что твоя жизнь определяется внешними обстоятельствами, а не твоими действиями. Психологи назовут это не „избеганием ответственности“, а скорее пассивной установкой на контроль, которая может способствовать избеганию ответственности. А я называю это закладкой фундамента моей будущей империи. Ты не научился главному: твои действия имеют последствия. Любое бездействие – тоже действие. Любое молчание – это речь, обращённая к миру. А ты учился лишь одному: если что-то плохо – найди виноватого. И я с радостью подсовывал тебе кандидатов».

2. Подростковая крепость. Романтика изгоя

«Потом настал мой любимый период, – его глаза блеснули, когда он перелистнул страницу. – Юность. Ты хотел быть принятым, но панически боялся ошибиться. И я подарил тебе спасительный щит. Я шептал: „Они тебя не понимают. Ты слишком сложен, слишком глубок для этого примитивного мира“. – „Зачем стараться? Всё равно оценят не того“. – „Ты страдаешь – а значит, ты подлиннее этих весёлых болванов“».

«И ты надел свою боль, как рыцарь надевает доспехи. Ты начал носить страдание как знак отличия. Ты не видел, что позиция жертвы – самая выгодная в мире. Она не требует ничего: ни силы воли, ни риска, ни мужества падать и подниматься. Ты усвоил когнитивное искажение под названием „обвинение других“ – когда всё, что идёт не так, всегда чья-то вина, но не твоя. А твои друзья, те, кто брал на себя смелость ошибаться, пробовать, падать и снова идти, – они росли. Ты грустил в своей крепости, обиженный на весь мир за то, что он не штурмовал её ворота, чтобы признать твоё мнимое величие».

3. Взросление в клетке. Апофеоз беспомощности

«И вот ты взрослый. – Он снова сел напротив, его взгляд стал тяжёлым и пронзительным. – У тебя работа, отношения, возможно, семья. А ты всё тот же ребёнок в крепости, только стены стали выше. И ты всё так же спрашиваешь: „Почему мне не везёт?“ И я, как верный слуга, подаю тебе оправдания на серебряном подносе: „Ты родился не в то время“. – „У тебя нет связей“. – „Система против тебя“. – „Тебя никто не поддерживает“».

«Здесь я применил своё самое изящное оружие – Выученную Беспомощность. Ты пережил несколько неудач – и твой мозг, который я так старательно тренировал, сделал гениальный вывод: попытки бесполезны. Помнишь эксперимент Селигмана с собаками? Ты – та самая собака. Тебя били током, и ты смирился. А теперь дверь открыта, мир полон возможностей, а ты не делаешь шага, потому что однажды, много лет назад, попытка не сработала. И я пью твой страх, как вино. Оно вкуснее любого другого напитка».

4. Любовь как сделка. Банкротство чувств

«В любви ты был особенно прекрасен, – его голос стал сладким, как яд. – Ты приходил в отношения не дарить, а брать. Ты искал не партнёра, а целителя для своих ран, слугу для своих обид. И когда он или она не справлялись с этой непосильной ролью, я приходил на помощь: „Смотри, он не ценит тебя“. – „Ты отдал всё, а получил ничего“. – „Ты заслуживаешь большего“».

«Ты не видел, что любовь – это не получение, а со-творение. Ты не спрашивал: „Что я вношу? Как я слушаю? Как я поддерживаю?“ Ты считал: „Я же ничего плохого не делал! Я был хорошим! Значит, мне должны!“ Но любовь не работает по принципу долга. Она работает по принципу дара. А дар, за который требуют плату, – это уже не дар, а товар. И когда твои рыночные отношения рушились, ты снова кричал: „Мир несправедлив!“ А я смеялся, потому что ты даже не заметил, как сам, своим страхом быть уязвимым, выстроил стену между вами».

5. Наследник порока. Воспроизводство цикла

«И вот апофеоз, – Он почти прошептал, и в тишине зала это звучало громче любого крика. – У тебя появились свои дети. И ты, ненавидя своего „врага“, стал его главным послом. Я снова шепчу тебе, как когда-то твоим родителям: „Не ругай его – он расстроится!“ – „Пусть делает, что хочет, – главное, чтобы был счастлив!“ – „Это школа виновата, что он не учится!“»

«И ты, боясь причинить ту же боль, что якобы причинили тебе, лишаешь своего ребёнка самого главного – права на последствия. Права на ответственность. Ты не даёшь ему возможности научиться, что его действия имеют вес. И он вырастет с тем же вопросом, с тем же взглядом, полным обиды: „Почему мир несправедлив?“ И он придёт в свой зал заседаний и будет сидеть напротив своего врага. И цикл повторится. Это бессмертие, мой дорогой враг. Моё бессмертие – в твоём страхе».

Он замолчал. В зале стояла гробовая тишина. Я смотрел на него и видел в его глазах не злорадство, а… вызов. И странную, почти тоскливую надежду.

«Мой главный секрет, – сказал Он, привстав и нависая надо мной, – в том, что я не хочу, чтобы ты знал правду. Правда освобождает. А я – тюремщик. Но тюремщик, который полюбил своего узника. Правда в том, что справедливость – не то, что мир даёт тебе. Это то, что ты создаёшь сам своими выборами, действиями и готовностью платить цену. Ты не обязан быть идеальным. Ты обязан быть честным. Хотя бы с собой. Ты не обязан контролировать всё. Но ты обязан признать ту область, где ты – единственный, кто может что-то изменить. Твою жизнь».

Он направился к двери, но на пороге обернулся.

«Так что, мой дорогой, единственный, настоящий враг… Если ты хочешь наконец победить меня – перестань спрашивать: „Почему со мной это происходит?“ Это вопрос раба, ожидающего приговора. Начни спрашивать: „Что я могу сделать – даже сейчас, даже здесь, даже если мир несправедлив?“ Это вопрос свободного человека, который понял, что единственный судья, который имеет значение, – это он сам. В этом вопросе – ключ от всех дверей. В том числе и от этой».

«Ты – автор своей жизни», – сказал Он и легко усмехнулся.

Он вышел. Дверь закрылась. Я остался один в круглом зале, полном книг моей жизни. Я вдруг расслабился, почувствовал своё кресло. Оно было таким удобным, таким привычным. Местом страдальца, мученика, жертвы обстоятельств.

И тогда я сделал первый шаг. Я встал и пошёл не за ним, не к двери. Нет. Это будет позже. Я сделал шаг к полке, взял самую первую, розовую, тетрадь и разорвал её пополам. Слёзы бессилия наполнили мои глаза, но руки уже начали делать то, чего я тогда не понял.

Это был только первый шаг. Враг ещё силён. Он ждёт меня в следующих главах, в следующих залах. Но фундамент дал трещину. И это – начало.

Следующая встреча назначена на заброшенном заводе. Месте, где когда-то кипела работа, а теперь царит мёртвая тишина. Он хочет поговорить о смысле стараться, когда «всё равно ничего не получится».

Мой враг знает: стараться нет смысла!

Заброшенный завод «Прогресс» встретил нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь скрипом ржавых ферм под порывами ветра. Воздух был густым от запаха пыли, машинного масла и тлена. Он сидел на огромном, застывшем в вечном бездействии станке, свесив ноги, и смотрел на меня с улыбкой, в которой читалась вся «мудрость» этого места.

«Нравится? – Его голос эхом разнёсся по цеху, пугая стаю голубей под куполом. – Здесь когда-то кипела жизнь. Лилась сталь, гремели молоты, люди верили, что строят будущее. А теперь? Тишина. Прах. И прекрасная, законсервированная надежда. Идеальное место, чтобы поговорить о твоём любимом вопросе. О том, что закопал тебя здесь, в твоей личной промзоне души».

Я молчал, глядя на гигантские шестерни, намертво сросшиеся от ржавчины. Они напоминали мне мои собственные застывшие попытки. Как станина громадного станка, мои подошвы, ботинки, ноги налились тяжестью, сковали меня и не давали пошевелиться.

«После нашей беседы в Ложе ты сделал маленький шаг. Ты разорвал одну тетрадь. Но затем ты вышел на улицу и мир снова показался тебе слишком большим, слишком сложным. И старый добрый вопрос вернулся как спасительный наркотик. И ты пришёл сюда, чтобы я дал тебе очередную дозу».

Он спрыгнул со станка и крепко приземлился на обе ступни, звуки от его ботинок гулко отдались далёким эхом и подняли немного пыли с бетонного пола, усыпанного ржавой окалиной.

Видя мою покорную беспомощность, Он повторил свой трюк, Он будто бы вложил в мои мысли вопрос, который внезапно овладел мною: «Зачем вообще стараться, если всё равно ничего не получится?»

«О, – Он протянул руку и провёл пальцем по слою пыли на контрольном пульте, оставив идеальную черту. – Этот вопрос… он слаще любой похвалы, важнее любой молитвы. Он – капитуляция. Белый флаг, который ты вывешиваешь, даже не вступив в бой. Пока ты задаёшь его, ты уже мой. Я не ломаю тебя дубиной неудач. Я просто убаюкиваю тебя колыбельной о бессмысленности усилий. „Не начинай. Не рискуй. Не надейся“. И ты слушаешь. Потому что это безопасно. Как этот завод. Мёртво, зато спокойно».

Я ощутил на языке знакомый привкус горечи. Привкус правды. Я вспомнил все свои незаконченные проекты, непроизнесённые слова, непредпринятые шаги.

«Я знаю каждую твою боль, – продолжал Он, его голос стал мягким, почти сочувствующим. – Я видел, как ты ночами штудировал учебники, а на экзамене получил „удовлетворительно“. Я наблюдал, как ты вкладывал душу в проект, а шеф пробежал по нему глазами и бросил в стол со словами „неактуально“. Я был там, когда ты признавался в любви, и видел, как твоё сердце разбивалось о ледяное „спасибо“. И каждый раз я приходил к тебе, как лучший друг, и шептал: „Видишь? Стараться – бесполезно. Лучше не начинать. Больше не пытаться“».

«И ты верил. Потому что верить в бесполезность легче, чем принять страшную правду: мир не обязан соответствовать твоим усилиям. Но твоё достоинство – в самих усилиях. Позволь же мне, твоему верному инженеру по разуму, провести для тебя экскурсию по цехам твоей пассивности».

Цех №1: Детская линия. Конвейер фиксированного мышления.

«Всё началось здесь, – Он указал на застывший конвейер, на котором когда-то собирали что-то целое. – В детстве. Я работал с твоими родителями, учителями. Я внедрял в их сознание простые команды: „Не хвали за старания – хвали только за результат!“ – „Если не выиграл олимпиаду – зачем вообще участвовал?“ – „Ты умный, тебе всё должно даваться легко!“»

«Так в тебе сформировался Фиксированный тип мышления. Ты начал верить, что способности – это приговор, а не потенциал. Ты усвоил: если ты стараешься, значит, ты – неудачник, которому не хватило ума. А если не стараешься и проигрываешь – ты трагический герой, гений, которого не оценили. Это признак фиксированного мышления (fixed mindset), описанного Кэрол Дуэк: убеждённость, что способности врождённые и неизменные, а усилия – признак недостатка таланта. Я же называю это первым слоем ржавчины на шестернях твоей воли. Ты перестал видеть в ошибках урок. Ты начал видеть в них приговор».

Цех №2: Подростковый испытательный полигон. Выученная беспомощность.

«Потом ты повзрослел. И пришёл в этот цех, – Он широко развёл руками, указывая на пространство, заваленное бракованными заготовками. – Подростковость. Ты пробовал. Писал стихи – тебе сказали „графоман“. Звал друзей в поход – они пошли с другими. Готовился к экзамену – и провалился. И тут я включал своё главное оружие».

«Выученная беспомощность. Ты перестал верить, что твои действия что-то меняют. Дверь в „клетку“ открыта, но ты не бежишь, потому что убеждён: „ток“ ударит снова. „Зачем мучиться? Ты же знаешь, что не выйдет“. – „Другим дано от рождения, а тебе – нет“. – „Сделай вид, что тебе всё равно – и никто не увидит твоего поражения“. И ты смирился. Ты лёг на пол этой клетки и назвал его своим домом».

Цех №3: Линия упаковки. Фасовка цинизма.

«Теперь ты взрослый. Твои мечты аккуратно упакованы в коробки с пометкой „Не вскрывать“, – Он постучал по ящику с истлевшей надписью „Ноу-хау“. – И ты, как хороший кладовщик, выдаёшь себе готовые оправдания. „Все хотят только денег и власти“. – „Система прогнила, честному не пробиться“. – „Я уже пробовал – ничего не изменится“».

«Это не мудрость. Это экзистенциальный цинизм – последний бастион того, кто слишком боится новой надежды. Ты отказываешься от надежды, чтобы избежать боли нового разочарования. Философ Эрнст Блох называл надежду „онтологической категорией бытия“, силой, что движет миром. А я убедил тебя, что надежда – для дураков. И ты поверил. Ты предпочёл тёмный, но предсказуемый склеп отчаяния – яркому, но рискованному свету утраты».

Участок сборки. Отношения без вложений.

«В любви ты стал виртуозом, – его голос приобрёл язвительные нотки. – Ты боишься вкладываться, как этот завод боится нового производства. „Зачем открываться? Всё равно предадут“. – „Любовь – иллюзия“. – „Я уже отдавал всё – и получил пустоту“».

«Ты не видишь, что твой страх быть уязвимым – это не осторожность, а духовная трусость. Ты путаешь самодостаточность с одиночеством. Психолог Джон Боулби доказал, что потребность в привязанности – врождённая и является основополагающей для выживания и развития человека. Но я перепрограммировал тебя: „Привязанность – слабость. Отстранённость – сила“. И теперь ты сидишь в своём бронированном коконе, гордый собой, и не понимаешь, почему так тихо и холодно».

КБ «Мечта». Убийство творчества.

«А здесь, – Он подвёл меня к заваленному чертежами столу, – когда-то рождались идеи. Как и у тебя. Ты хотел писать, рисовать, строить, изобретать… А я пришёл и сказал: „Кто ты такой, чтобы менять мир?“ – „Ты не гений. Не позорься“. – „Даже если сделаешь – никто не заметит, не оценит“».

«И ты поверил. Ты забыл слова Виктора Франкла о том, что смысл – не в результате, а в самом бытии, в направлении. Франкл, переживший ужасы концлагеря, утверждал, что человек может вынести любые страдания, если у него есть „почему“ – смысл. Ты забыл, что творить – значит участвовать в жизни, а не завоёвывать её. Процесс – уже победа. Усилие – уже достоинство. Попытка – уже мужество. Но я убедил тебя, что если нет оваций, то нет и смысла. И твои краски засохли, а строки остались ненаписанными».

Склад готовой продукции. Цех сожалений.

«И вот финал, – Он распахнул дверь в огромное пустое помещение. Эхо многократно повторило звук. – Здесь ничего нет. Как и в твоей будущей старости. Ты будешь сидеть в кресле-качалке и смотреть на эту пустоту. „Я мог бы… но не рискнул“. – „Я хотел… но побоялся“. – „Если бы я тогда…“»

«И я, как верный спутник, прошепчу тебе в последний раз: „Всё равно было бы бесполезно“. Но это – величайшая ложь. Потому что сожаление живёт не о неудачах. Сожаление – это ядовитый цветок, который прорастает только на почве непредпринятых попыток. Как описывала в своих мемуарах паллиативная медсестра Бронни Бэр, в конце жизни люди чаще всего сожалеют не о совершённых ошибках, а о непредпринятых попытках – особенно о страхе быть собой и выражать чувства».

Эпилог. Инструкция по запуску.

Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло озоном и сталью.

«Мой главный секрет не в том, что я ненавижу неудачи. Я их обожаю! Они – мои лучшие солдаты. Нет, я ненавижу надежду. Ту упрямую, иррациональную искру, что заставляет Сизифа, знающего о бессмысленности, снова катить свой камень в гору. И находить в этом подъёме счастье и смысл. Я ненавижу твоё право на усилие без гарантий. Потому что в этом усилии – твоё человеческое достоинство. А в моём царстве – лишь достоинство ржавой железяки, которая когда-то могла, но предпочла не делать».

Он повернулся и пошёл к выходу, но на прощание бросил через плечо:

«Так что, мой дорогой, уставший друг… Если ты хочешь выйти из этого цеха, перестань спрашивать: „Зачем стараться, если не получится?“ Это вопрос раба на галере, который молится, чтобы весло сломалось. Начни спрашивать: „Что я могу сделать – прямо сейчас, вот этим ржавым, заевшим инструментом моей воли – даже если ничего не выйдет?“ – „Кто я, когда я стараюсь, даже дрожа от страха?“ – „Какое самое маленькое, никому не нужное, кроме меня, доброе дело я могу совершить сегодня – просто потому, что я могу?“»

«Потому что в этих вопросах – смазка для шестерён. В них – первый рывок маховика. В них – жизнь. А в моих ответах – лишь вечная, удобная тишина этого завода».

Дверь за ним захлопнулась. Я остался один среди гигантских, застывших механизмов. Медленно, немного пошатываясь и, казалось, скрипя своими суставами, я подошёл к одному из маленьких заброшенных станков. Он был покрыт ржавчиной и пылью. Я взял лежащую на станине ветошь и обтёр ею застывшую и торчащую на меня рукоять. Налипшая на масло пыль не поддавалась. Но я продолжил тереть. Не для того, чтобы запустить сегодня станок, а чтобы доказать себе, что я могу.

Это был не запуск завода. Это была лишь уборка одного маленького станка. Но для меня в этот момент это значило больше, чем все мои прошлые «грандиозные» планы, так и оставшиеся на чертежах.

Следующая встреча назначена в пустом торговом центре, в зале бывшего банка. Он хочет поговорить о деньгах, бедности и о том, почему «система» виновата в наших финансовых неудачах.

Мой враг знает, почему богатые богатеют, а бедные – беднеют!

Пустой торговый центр был похож на музей конца света. Витрины с потухшими неоновыми вывесками, пыльные манекены в позах отчаянной грации, эскалаторы, застывшие на полпути к несуществующему раю. Он ждал меня в зале бывшего банка – том самом, где когда-то выдавали кредиты и принимали вклады. Теперь здесь царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции, и на столе из сломанной двери лежала пачка обесценившихся банкнот, похожих на осенние листья.