Путевые заметки путешественника в Тридевятое царство

– Короче, Алекс, если чё, по бабкам не обидим! Будут баксы, звони.

– Ну, эти, наверное, еще круче? – спрашиваю Игоря после их ухода. – У них уж, видно, не один «лимон»?

– Ты что! – взрывается Игорь. – Эти?! Да это шантрапа! У них-то и ломтика «лимона» не наскребется! Нашел крутых!

СИСТЕМА

«Онегин, старый мой приятель,

Родился на брегах Невы,

Где может быть родились вы

Или блистали…»

А. Пушкин, «ЕО»

Постепенно вокруг меня на Дворцовой стала складываться некая «планетарная система». «Планеты» – это те, кто бывал у меня каждую смену, а «кометы» – те, кто заскакивал периодически, типа: «Шел мимо, дай, думаю, заскочу к Алексу». Был и свой «Млечный путь»: штайка (корректоры, не исправляйте слово «штайка»! Это производное двух слов.) полупризорников (дети из окрестных коммуналок; родителям-алкоголикам было на них наплевать, но жилье и хоть какой-никакой «кусок хлеба» у них имелись, так что беспризорниками их назвать нельзя), возглавляемая Мишкой. Он выделялся из компании как ростом, так и характером; он был серьезным. Мишка напоминал волчонка в переходной период, когда еще есть обаяние щенка, но уже проглядывает нрав крутого самца. Штайка промышляла «мелким чейнджем» – обменом значков и прочей «сов. экзотики» на фирменные мелочи, особенно жвачку. Если мчится парнишка с белым пузырем во рту, значит, это кто-нибудь из штайки; у чужих там шанса не было бегать с пузырями во рту. Обычно они начинали просто просить, а уж если ничего не давали, тогда предлагали чейндж. Добычу первым делом тащили мне; порой меняли на «Пепси», иногда продавали, а бывало и дарили. Мужики, хоть и смеялись, мол, «ты, Алекс, всю шпану окрестную собрал», но не гнушались фирменной ручкой или зажигалкой от этой шпаны.

«СИДЯ НА КРАСИВОМ ОКНЕ…»

Петр прорубил «окно в Европу», Ленин «заколотил», а Горбачев начал потихоньку «доски отдирать», интуриста становилось все больше и больше. Кроме интуристов, была еще одна категория иностранцев – «программники», как нарекла их фарца. На Западе в это время был пик моды на СССР, и многие их студенты кинулись учить русский, а поскольку изучать язык лучше всего на его родине, то они хлынули в Союз; тут тебе и учеба, тут тебе и экзотика. Родина наша продавала им «программу» при каком – либо ВУЗе, которая включала в себя: проживание, питание, экскурсии и, собственно, учебу. Минимальный срок – месяц; средний – три и для особо одаренных полгода и год.

Больше всего среди «программников» было американцев или «стейцов», как звали их фарцовщики. Моя первая подруга-американка тоже была «программницей». Конечно, было бы странно «сидеть на красивом окне в Европу» и не познакомиться с живым европейцем или американцем (европейцем на удаленке, по большому счету). Однажды, вечером в ЛДМ, девушка – иностранка подошла ко мне что-то спросить. Мы разговорились и у нас завязалось знакомство. По ходу дела выяснилось, что Сюзен, итальянка по происхождению, но родом из Чикаго. Чуть позже она меня познакомила со своей подругой Леной и молодым преподавателем Джорджем; с которым мы как-то полночи проговорили о Булгакове. Больше всего меня поразило тогда, что он, американец, читал Булгакова в детстве! А я, русский, услышал о нем только лет в девятнадцать, в армии, от Саши- москвича!

С Сюзен мы часто стали встречаться; то она просила что-то ей показать, то я ее куда-то водил или просто гуляли. Во время одной из таких прогулок она предложила где-нибудь перекусить, а мы находились неподалеку от «Детского мира», рядом с которым была «пончиковая».

– Хочешь пончиков?

– Что такое «пончыки»?

– Ну, это жареные в масле колечки из теста.

– А-а-а! Пончыки! – воскликнула она с восторгом «колумбова матроса». – Да, мы в Америка тоже лубим пончыки. Хорошо, пошли есть пончыки!

А потом мы увидели очередь! Конечно, обмотать этой очередью экватор не получилось бы, но она была очень длинной, высовывалась из кафе, как «язык ящерицы», ловящий мух. Сюзен скисла; решили, что если очередь будет двигаться медленно, то мы пойдем в другое место, а если быстро… Стоим. Почему-то в очереди пропало желание разговаривать, а движется она медленно и вроде бы надо уходить, но уже потратили время и где гарантии, что в других кафе не будет также? И вдруг… «О, Алекс, привет! А это твоя подруга?» Оборачиваемся. Мишка со своей штайкой. «Ага, Миш, подруга. Это Сюзен.» Они знакомятся, и Мишка спрашивает:

– Пончиков решили слопать?

– Если очередь выстоим. Терпение уже на исходе, честно говоря.

– Ладно, давай деньги. Сколько вам взять?

– Ну штук по пять.

– А попить чего?

– Давай какао, что ли.

– Ну, вон на ту лавочку садитесь, а я щас!

Мишка исчезает, а мы идем к лавочке, окруженные толпой галдящей детворы. У Сюзен и интерес, и легкая паника в глазах:

– Кто это, Элекс?!

– Мои друзья.

Вскоре она оттаяла и с удовольствием расспрашивала их о всякой всячине. Ну и Мишка не заставил себя ждать. Вручив нам еду, он тактично увел свою штайку. Ленинградец, однако!

БОЛЬШАЯ ТАЙНА СЮЗЕН

Как-то сидел я в холле ЛДМ и ждал, когда Сюзен спустится из гостиницы, но ее подруга Лена прибежала раньше. Мы стали болтать о том, о сем, и не помню, как коснулись этой темы, только Лена вдруг спрашивает:

– Элекс, как ты думаешь, сколько Сюзен лет?

– Думаю, она моя ровесница. То есть года 23-24.

– Ты что! – глаза ее наполняются ужасом, то ли от моего заблуждения, то ли от новости, которую она собирается сообщить. – Ей скоро будет 30!

Какие еще тайны открыла бы мне Лена, кто знает, но тут, на свое счастье, появилась Сюзен. Нет, что бы ни говорила Лена, а выглядела Сюзен гораздо моложе, тридцати ей нельзя было дать. С другой стороны, такие сведения поднимали вопрос: если ей 30, то почему она не замужем? По «советским меркам» (а особенно сельским) это была аномалия, а по американским – оказалось нормой.

СИБЕРИА

Куда-то мы собирались со стейцами, а когда встретились, кто-то из них говорит:

– Элекс, извини, будет маленький задержка: нам надо заходить в банка, обменять доллар.

– Какая банка?! Сколько вы там получите за доллар?

– Шестьдесят копеек.

– Копеек! Плюс волокита. Я вам на месте, тут же, дам два рубля за доллар!

– Ты что, Алекс, – перешли они на конспиративный шепот, – это нельзя делать!

– Почему?!

– Потому что «Ки-Джи-Би»!

– Какое «Ки-Джи-Би»? Где вы тут его?

– Мы не видим, но они нас, может быт, видят.

– Да бросьте вы эти шутки!

– О, Элекс, это не шютки! Нас серьезно предупреждать в Штатах не менять валюта на улицах! Иначе можно попасть в «Ки-Джи-Би» и в Сибериа!

Долго пришлось убеждать их, что КГБ не прослеживает каждый метр города, и с огромным трудом обменять-таки баксы. Зато в следующий раз они уже сами предложили чейндж; Сибирь Сибирью, а два рубля все же не 60 копеек!

ПЕРЕМЕНЫ НА ЛЮБОВНОМ ФРОНТЕ

Ко времени знакомства с Сюзен на «любовном фронте» произошли перемены: я расстался с мечтой о Левадской. Год почти был «ослеплен» ею, не замечал других женщин, но шаг за шагом начал понимать, что это «топка Вселенной»; что все мои чувства уходят в пустоту, в бездну и нет шанса отклика ни единого. Расстались мы вполне по-дружески и тут же появилась Сюзен.

Однажды на Невском кто-то окликнул меня, оборачиваюсь, да это очаровательный Рыжик!

– Ой, Алекс, – восторг на лице неподдельный, просто сияет, – как я рада тебя видеть!

– А я тебя еще больше!

– Слушай, куда ты пропал?! В студии не появляешься.

– Долгая история.

– А я не спешу! Говорят, у тебя комната есть, где-то на Петроградской. Поехали к тебе. Посидим, поговорим, расскажешь мне свою «долгую историю».

– Слушай, давай как-нибудь в другой раз. Очень хотел бы с тобой пообщаться, но сейчас реально спешу.

– Ну что ж, давай в другой раз. Подожди, я тебе свой телефон запишу.

Рыжик протягивает листок из блокнота и грустно как-то, видимо, чувствуя, что это наша последняя встреча, говорит:

– Не пропадай, Алекс! Позвони мне обязательно.

– Конечно, созвонимся.

Увы, больше я Рыжика не видел. Потерял ее телефон и «ниточка оборвалась». А жаль, чудесное было создание.

ПТУшница ИЛОНА

Неподалеку от общаги Академии художеств жили две сестрички – студентки ЛГУ; две одинокие девушки в просторной трехкомнатной квартире. Их родители работали где-то на Крайнем Севере и дома бывали раз в году, так что всё остальное время это было идеальное место для тусовок. Правда, хозяйки были с легкой спесинкой; вернее, одна, старшая, а младшая в угоду ей делала вид. Однажды, в гости к ним заехала их бывшая одноклассница Илона. Она оказалась куда проще сестер, да и училась всего лишь в ПТУ, но по сексуальности очень обходила сестричек! Я моментально, как тогда говорили, запал. Видимо и Илона не осталась равнодушна, ведь раньше она не баловала сестер визитами, а тут стала часто заезжать, но на мои ухаживания гордо заявляла, что с приезжими (сестрички доложили, откуда я) не встречается. Пришлось врать. По большому секрету поведал ей свою «печальную историю»: мама моя, южанка, в молодости училась в Ленинграде. Полюбил ее ленинградец не из простых; мама ответила взаимностью, и его семья ее приняла, несотря на провинциалное происхождение, так что вскоре они поженились. Родился я в Ленинграде, но вот когда пришла пора идти в школу, мама с отцом крупно поскандалили, и она, в сердцах, рванула к родителям на юг. Ее упрямство усугубило разрыв: они развелись. Отец к тому времени работал большим начальником и этот развод подпортил ему карьеру. Так что обид с обеих сторон накопилось немало. Тем не менее отец от меня не отказался; ну и т.д.

– Так ты живешь у отца? – уже с интересом спросила она.

– Увы, нет.

– А почему?

– Ну, у него давно другая семья… Да и не в этом дело. Мама против. Мол, только в крайнем случае к нему обращайся. Гордая.

– Да-а-а. И ты не собираешься?

– Чего?

– Ну обратиться к нему?

– Нет, пока обхожусь без его помощи.

– Зря! – констатировала Илона и вскоре мы стали встречаться.

Дедушка Илоны работал в Петергофском хладкомбинате и в мои выходные мы с ней торговали мороженым. Внучку дед обожал, поэтому давал нам тележку с самым дефицитом и ставил на лучшее место. Так что мы неплохо зарабатывали, но и неплохо тратили: увозили по полкоробки дорогого мороженого друзьям в Ленинград.

С этим мороженым произошел однажды любопытный случай: шли к станции, чтобы ехать в Ленинград, как вдруг, откуда не возьмись, хлынул ливень. Не зная правил поведения во время грозы, укрылись под большим деревом. Молния нас не убила, но когда у сестричек все собрались вкусить, то все и «выкусили»; мороженое прокисло!

“SHE LIVES ON LOVE STREET”

“Hello, I love you!

Won’t you tell me your name?”

“The Doors”

Как-то мы распродали всю «Пепси», но не расходились, сидели в ларьке, выпивали. Вдруг в окошко заглядывает девушка и говорит мне:

– Привет!

– Привет!

– Тебя как зовут?

– Алекс. А тебя?

– А меня Саша.

– Очень приятно.

– Взаимно. А я тебя уже видела, Алекс.

– Да? Ну и что?

– Ну… Вот, смотрю, очереди нет и подошла сказать, что ты мне нравишься.

До этого был обычный разговор, вернее, его «зародыш», а тут! И что говорить после такой «заявы» ?! Заметив мое смущение, она стушевалась и исчезла. А мы остались и коллеги весь вечер надо мной подшучивали-подщучивали.

Прошло несколько дней. Стою на Невском, около «Березки», вдруг сзади: «О, Алекс, привет!» Оборачиваюсь. Ба, да это Саша! Встреча неожиданная, но приятная. Приветствую ее в ответ, а она:

– Чем занимаешься?

– Да так, ничем. Выходной сегодня.

– Пошли ко мне в гости. Я здесь рядом живу.

– Пошли.

Оказалось, и правда рядом. Неподалеку от другой «Березки». Поднялись к ней. Она открыла двери и… Ничего себе квартирка! Как бы не на весь этаж! Но самое главное – там был действующий камин! В Сашиной комнате было много крутых книг, и я сразу бросился к ним; чего там только не было!

– Любишь читать? – спросила она.

– Да.

– Можешь взять, что хочешь.

Откуда были все эти блага? «Оттуда», отчасти. Сашины родители, как оказалось, были элитой ленинградской богемы с частыми поездками за границу, что в советское время равнялось «скатерти-самобранке» и волшебной палочке одновременно. Творческие задатки были и у Саши. Периодически она играла сценку у «Березки». Улучив момент, когда к магазину подъезжал автобус с иностранными пенсионерами, Саша становилась недалеко от входа и начинала тихонько плакать; такая «вся в себе». Благообразные «старички-одуванчики», вереницей входящие в «Березку», начинали обращать на нее внимание; самые сердобольные подходили и интересовались:

– Why do you cry, baby?!

Why do you cry?!

Why, baby? Why, baby?

Why, baby? Why?

– Father will kill me… – начинала Саша так или в таком роде, на хорошем английском, историю, как родители уехали в отпуск, а она устроила с друзьями вечеринку и мальчишки, несмотря на запрет, выпили «папино фирменное пиво» и выкурили «его фирменные сигареты». Кто-то сказал ей, что такое пиво и сигареты можно купить в «Березке», но оказывается в ней все продают за какую-то валюту, которой она в глаза не видела. Вот вышла она из магазина и заплакала… «О'кей, – утешали ее старички, пойдем с нами. У нас есть валюта. Покажешь, какое пиво и сигареты тебе нужны, и мы купим. Жалко будет, если такую хорошую девочку накажут». Кроме «заказа» они обычно покупали что-нибудь и для нее и порой немало, в итоге все были счастливы. Это была ложь, но весьма невинная.

С другой стороны, мы как-то познакомились с молодой парой англичан и пригласили их к Саше в гости. Просидели допоздна и хорошо. Вдруг кто-то из них воскликнул: «Train!» Они вскочили и рванули к выходу. Мы за ними. Оказалось, до отправления осталось не так уж много, а им еще надо вещи собрать в «Москве». Повезло, сразу же поймали такси; чтобы сэкономить время, обменялись телефонами, а не адресами и «Russia, good bye!» Поднимаемся с Сашей в квартиру, а на столе забытая видеокамера!

– Что делать?! – спрашивает Саша.

– Что? В «Москву», в «Москву»! Может, еще застанем их!

Вот тут она абсолютно не колебалась, хотя видеокамера в то время стоило целое состояние. Она тоже воскликнула: «Тогда побежали!». Снова повезло с машиной, быстро поймали. Выскакиваем у гостиницы, бежим ко входу… А, вот они! Растеряши! Выходят с вещами, вместе со своей группой.

–O, Alex, Sasha!!!

– Yes! The hole heads! You still remember us, but you did forget something! – протягиваем им камеру. Тут уж они совсем удивились, ведь думали, что камера лежит себе спокойно в рюкзаке.

МАРИНА ИЗ ДОМА УЧЕНЫХ

Как-то мы всем «пепсикольным» коллективом пришли ужинать в ресторан Дома Ученых, и Игорь познакомил меня с Мариной, миловидной женщиной лет на пять-шесть старше меня. Она работала зам. директора ресторана и, что называется, «взяла меня под свое крыло». Видя нашу обоюдную симпатию, Игорь как-то заявил:

– Вот, Алекс, женись на Марине! Жилье есть! Готовить умеет. Симпатичная. Характер отличный! Да ты и сам видишь.

– Не спорю, женщина замечательная, но с чего ты взял, что она за меня пойдет?

– Да с того! Она сама говорила! Вот такого бы мужа, как Алекс.

– Лестно. И жилось бы с ней не тесно, но…

Марина и правда была бы чудесной женой (и как раз по-нашему: отец был младше мамы на 5 лет и тетин муж на столько же), но… кто ж тогда знал, что моя «жизненная программа» настроена на одиночество; так что пришлось нам оставаться друзьями.

Однажды Марина предложила подработку в мой свободный день. Мы ставили у входа в ресторан стол, и я торговал напитками, бутербродами, выпечкой. Напитки готовил Володя, пожилой официант, постоянно пребывавший «под мухой». Медленно выпив стакан безбожно разбавленного напитка, Володя вздыхал и горько констатировал:

– Это – тюрьма! Я тебе точно говорю, Алекс! Это – тюрьма!

– Так не разбавляй!

– Привычка, Алекс! Разум твердит: «Тюрьма!» А сердце: «Копеечка!»

Мне однажды помогала торговать молоденькая дурашливая официантка; покупателей почти не было, поэтому мы перебегали дорогу и сидели на спуске, у Невы. Тут появилась штайка. Сели они рядом и начали смешить официантку. Она хохочет, ногами болтает и тут, бац! Туфелька улетела в Неву! Я встал и, как можно медленнее, с прибаутками, начал снимать футболку… «Нет, нет, Алекс! – закричал Мишка. – Мы сами! Сейчас выловим!» И они, моментально раздевшись, начали нырять в поисках туфельки, чем еще больше насмешили дурашку.

ЕЩЕ О ТОЙ ОДНОЙ…

Итак, вокруг был «взвод» девушек, но… То, что я не анализировал, не обдумывал, само собой выразилось в стихах, после одной вечеринки, на которую скульптор Валера пригласил народ с курса и меня; повод – день рождения его подруги Лены. Жила она в одном из «спальных» районов, но в весьма неплохом месте: четыре многоэтажки расположились так, что в центре образовалось подобие патио – с деревьями и лавочками под ними, с цветниками и газонами, с детской площадкой. Какую-то домашность, уют придавали открытые окна и играющая гармошка в одной из квартир; никто здесь не прятал жизнь за шторы.

Июньский вечер сам по себе был умиротворенный, ласковый, что конечно отражалось и на общем настроении. Подругу Валеры я увидел впервые. Оба они были бледные и слегка изможденные; хотя, бесспорно, Лена выглядела привлекательнее Валеры. Вечеринка удалась, веселья хватило на всех, но ночь шагала вперед и, как заправский «огородник», выдергивала гостей из «грядки сейчас», отправляя их в «кладовку потом». Когда нас осталось совсем мало, Валера, вдруг, ни с того, ни с сего, разругался с Леной, хлопнул дверью и исчез. Тогда засобирались и мы, засидевшиеся, но виновница торжества задержала меня на лестнице:

– Алекс, можно тебя на минутку?

– Конечно, – вернулся я к квартире, – что такое?

– Может, ты еще посидишь со мной немного? Не хочется оставаться одной.

– Хорошо, Лен, вари кофе.

Она сварила кофе. Потом мы сидели на балконе и о чем-то говорили. Она подолгу задерживала руку на моей руке и старалась прикоснуться ко мне, как бы невзначай. Видно было, что она хочет сближения, да и мне этого хотелось, но что-то удерживало; какая-то грусть и жалость; и к себе; и к ней; и… И когда послышался шум транспорта, я поспешил «домой». А в пустом автобусе, который ехал через тихое утро воскресного города, написал:

Мой друг оставил женщину…

Она

Еще не молода,

Уже не стара…

Она

Касается моей руки

И говорит о чем-то неземном…

О чем-то говорит она тихонько,

К руке лишь прикасается легонько

И говорит о чем-то неземном…

О нем?

А думает она о нем?

Наверно;

Верно;

Может быть,

но ищет

Сейчас мое тепло;

Боится

Остаться «вне закона»; вне земли…

Огни

В распахнутом окне жасмином пахнут;

Гаснут звезды…

Огни…

Мне хочется оставленных обнять;

Мне хочется оставленных любить

За всех за тех, кто их оставил;

Кто их на этот путь наставил

И бросил на пути одних…

Мне хочется…

Мне хочется любить…

Но только как же…

Как же с болью быть

О той одной, что не пришла еще…

Еще

О той

Одной…

(«та одна» была уже совсем рядом; на расстоянии нескольких месяцев, а потом – нескольких шагов…)

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ – ГРУСТНЫЙ ПРАЗДНИК

Через мои карманы шел бурный «денежный поток», так как же было не отметить свой день рождения! Приглашал всех подряд, но кто-то не смог, а кого-то не нашел, потому что все возникло спонтанно, за пару дней до «события». Зато пригласил и того, кого не планировал, Тюльпана. Просто мы случайно столкнулись с ним, когда я тащил увесистые пакеты с выпивкой и продуктами.

– Ого, Алекс, – засмеялся Тюльпан, – в какую экспедицию собрался?

– В загородную.

– На дачу?

– На дачу поехал бы с удовольствием, но у меня дачи нет, так что просто за город, день рождения мой отмечать.

– Здорово! За город и я не прочь бы!

– Так в чем дело? Присоединяйся! Подъезжай в воскресенье к…

Я назвал ему место-время нашей встречи, и мы разбежались. К моему удивлению, он приехал и даже с подружкой. Собственно, у нас было шапочное знакомство. В ЛДМ открылся видеосалон и начал он работу с показа всех фильмов и концертов «Beatles». Там я и познакомился с Тюльпаном и его подружкой. Ему было лет 15-16, а подружке и того меньше. Тюльпан – «потомственный» битломан, а подружка скорее «тюльпаноманка». Я бы еще назвал его «восходящее солнышко», такой он всегда был радостный, сияющий, а его девушку «луной», она всегда держалась в его тени.

Так вот, я-то рассчитывал, что он приедет один, если приедет; ну тащить с собой этого ребенка! Хотя не отправишь же их домой! Утешало, что компания приличная: все мои знакомые скульпторы и американцы. Ехали мы то ли в Репино, то ли в Комарово. Помню, как Паша, опередив остальных, подбежал к кассе и закричал нам:

– Я беру билеты на всех!

– Не надо было, Пашя, покупить нам билеты, – выговаривала ему после Сюзен, – мы могли сами себе покупить билеты!

Погода выдалась замечательная; место попалось красивое; еда – вкусная, водка – горькая, тем не менее, все, кроме американцев, меня и девчушки, вскоре напились в стельку. Когда солнышко стало подбираться к горизонту, американцы нас покинули, а мы сидели чуть ли не до полуночи.

Почти сразу же после их ухода случился неприятный инцидент, после которого этот день уже не вспоминался таким светлым; девчушка пошла в лес и прибежала оттуда в слезах, Валера приставал к ней. Тут же он как-то незаметно слинял, так что общее возмущение, не имея цели, утихло. До этого случая мне казалось, что люди искусства чуть ли не святые, и тут на тебе!

День угас, костер догорел, и кто-то воскликнул, что мы можем опоздать на электричку. Проделав полпути, заметили, что нет Паши. Помчались назад к «стойбищу», где и нашли его безмятежно посапывающим.

– Паша, вставай!

– Уже, что?! – очнулся Паша.

– Уже пора «домой»! Мы тебя чуть не забыли здесь.

– А я идти не могу! – вдруг осознал пытающийся встать Паша; напуганный тем, что мы его забыли, он начал уверять нас:

– Танкисты своих не бросают! И вы меня не бросайте! Прошу вас, не бросайте меня здесь! Бросьте меня на мою кровать в общаге!

– А причем здесь танкисты, Паша? – удивляемся мы, волоча его к станции.

– А притом, что я служил танкистом! И знаю точно, танкисты своих не бросают!

ШОРТЫ, БАХ И…КГБ!

– Готово! – заявил Бодяков перед моим днем рождения и продемонстрировал шорты собственного производства.

– Вот это! – воскликнул я. – Да это же трусы! На худой конец спортивные!

– Ты что, – стал уверять меня портной, – пойди-ка, поищи такие трусы! Ты только посмотри, что продается в магазинах!

– А сам-то ты будешь свои (он сшил две одинаковые пары, для меня и для себя) носить?

– Конечно! – уверил меня портной и слово сдержал, но «по-иезуитски», носил, не выходя за пределы общаги. Что касается меня, то в один очень жаркий день я отправился в них на работу. Коллеги хмыкнули и на этом обсуждение закончилось, а вот люди на улице оглядывались.

Показательная реакция на эти шорты случилась как-то в гостинице «Европейской». Там сидели две старушки-вахтерши, увидев меня, одна приподнялась, чтобы проверить документы проживающего, другая дернула ее и сказала: «Сядь! Это американец. Наши так не ходят!»

Настоящим шоком шорты стали для моей землячки, которая приехав в гости к сестре, захотела и со мной увидеться. Увидев, потеряла дар речи и отказалась идти со мной по городу.

Как-то «мои американцы» попросили достать им билеты на классику. За несколько дней до концерта отвез им билеты и договорился, что встретимся у входа в капеллу. Я не опоздал, правда, в спешке, не заехал «к себе» переодеться и явился в своих неподражаемых шортах. Предвкушая встречу с кофе в буфете, я прыгал по лестнице через ступеньки, так что американцы совсем отстали. «Молодой человек, – обратилась ко мне старушка-контролер, – простите, но я не могу вас пропустить в таком виде!» В это время мои американцы, предъявив билеты другой старушке, спокойно прошли внутрь. Правда, заметив, что я застрял на контроле, вернулись:

– В чем проблема, Элекс?

– В шортах! Говорят, в таком виде нельзя.

– И что ти будешь поделать?

– Не знаю. Если за полчаса правила не изменятся, поеду «домой».

– Ну можит бить «до свиданья»?

– Возможно. Если что, увидимся в ЛДМ.

– О'кей.

Они ушли. Я топтался у контроля. Вдруг появились два финна в шортах, не таких откровенных, как мои, но тем не менее. Я с интересом наблюдал, как их будут тормозить. Это оказалось труднее. Они лопотали по-фински, бабушки талдычили по-русски, а все это время неподалеку стояла важная женщина и беседовала с кем-то. Тут уж она кинулась на подмогу (оказалось, она какой-то администратор) и втроем они отстояли «культурные рубежи Родины». Финны остались сидеть у входа, а я решил уйти. «Ну, – думаю, – раз уж финнов не пустили, мне и подавно не светит! Пойду-ка я куда-нибудь в кино, если еще не поздно». Отлипаю от стенки и так получилось, что спускаюсь вслед за той женщиной-администратором. Она входит в небольшой кабинет, справа от лестницы. В проеме открытых дверей видно два стола, за которыми сидят две женщины, администратор останавливается около них, и они начинают что-то живо обсуждать. «Она ведь меня видела с американцами, – думаю, притормаживая, – значит…» Вот передо мной выход на улицу, но я вдруг резко сворачиваю к кабинету.