Проза чеховской эпохи

Проза чеховской эпохи

Проза

Алексей Дектерёв

Айно

В конце XIX века, когда Антон Павлович Чехов совершал своё путешествие на Сахалин, он столкнулся с удивительным народом — айнами. В своих записках он приводит свидетельство Н. В. Буссе:

«Вечером пришел ко мне пьяный аин, известный мне как большой пьяница. Он привел с собою свою жену, и сколько я мог понять, с целью пожертвовать верностью ее супружескому ложу и тем выманить у меня хорошие подарки. Аинка, довольно красивая собою, казалась, готова была помочь своему мужу, но я подавал вид, что не понимаю их объяснений… Выйдя из дому моего, муж и жена без церемонии перед моим окошком и в виду часового отдали долг природе. Вообще аинка эта не показывала большого женского стыда. Груди ее почти не были закрыты ничем. Аинки носят такое же платье, как и мужчины, то есть несколько распашных коротких халатов, низко перепоясанных кушаком. Рубашек и нижнего платья они не имеют и потому малейший беспорядок в их платье выказывает все скрытые прелести»

Долгое время эта история воспринималась как пример «дикости» и «отсталости» коренных народов. Однако современная наука раскрыла истинный смысл подобных обычаев.

Как объясняет антрополог Станислав Дробышевский:

«В северных народах когда они свою жену отдают любому встречному поперечному, для увеличения разнообразия генетического у индейцев тоже самое было у эскимосов тоже самое было у кого угодно. У таких племен которые живут в крайне не населенной местности где все заведомо родственники на тысячу километров это нормально иначе они тупо выродятся все»

Айны, как и многие другие северные народы — эскимосы, некоторые группы индейцев — жили в суровых условиях, где на сотни километров вокруг могли проживать только близкие родственники. Без притока «свежей крови» популяция рисковала деградировать из-за инбридинга.

То, что европейцам казалось безнравственным, для этих народов было вопросом выживания целого этноса. Это заставляет задуматься о том, как часто мы судим о других культурах через призму собственных предубеждений, не пытаясь понять истинные причины их обычаев.

Вот вариант сильной концовки, вызывающей катарсис:

Сегодня айны — исчезающий народ. Их осталось менее 25 000 человек, и лишь единицы говорят на родном языке. Обычаи, которые веками помогали им выживать в суровых условиях, ушли в прошлое.

Но, возможно, именно сейчас мы как никогда нуждаемся в мудрости этого древнего народа. В мире, где границы стираются, а человечество сталкивается с глобальными вызовами, нам стоит вспомнить о важности генетического разнообразия и открытости к «чужакам».

Может быть, если бы мы раньше научились понимать и ценить чужие культуры, а не судить их по своим меркам, сегодня айны не стояли бы на грани исчезновения. И кто знает, какие ещё уроки выживания и адаптации мы могли бы у них почерпнуть.

Эта история — не просто страница из прошлого. Это напоминание о том, как важно смотреть глубже, искать истинные причины явлений и быть открытыми к иным способам мышления. Ведь только так мы сможем найти ответы на вызовы будущего и сохранить богатство человеческого разнообразия для грядущих поколений.

На Адриатике

I

Ирочка, дочь дворянина, недавно кончившая курс в институте и считавшаяся, пожалуй, лучшею партией черноморского побережья 1888 года, была захвачена хандрою и сенною лихорадкой на пыльцу.

В Кислокифирске она прожила полтора года, и эти полтора года показались ей за год и семь, а то и за восемь месяцев. Утром нарзан, в полдень молочное и фрукты, вечером чай со сдобными булками; терраса, оркестр, молодые офицеры, стихи поручика Кратовского, который читал их так, точно проглотил свисток и теперь старался отдышаться. Местный доктор в золотом пенсне с козлячьей бородкой, ощупав её белое, пыжащее здоровьем тело и не найдя даже укуса клопа, растерянно пожимал плечами.

По ночам Ирочка плакала в подушку и сама не знала отчего. Должно быть, оттого, что было тепло, что в саду пахло магнолиями и что в письмах подругам она писала уже в десятый раз одно и то же:

— Я гибну. Я гибну от безделья и от Кратовского.

Ящик с акварельными красками, привезённый из Москвы, она ни разу не открывала. Один раз только достала кисть, пахнувшую белкой и сургучом, посмотрела на неё, как на чужую вещь, и положила обратно.

И в одно прекрасное утро, когда она шла по обыкновению к ювелирной лавке в новой шляпке с лиловыми лентами, ей навстречу из аллеи выкатила коляска: Екатерина Михайловна Титова с дочерью.

— Ирочка! Душенька! Какими судьбами?

— Катя!.. Катя, спаси меня.

— От чего?

— От Кратовского. От нарзана. От курсовских танцев. Я задыхаюсь.

Екатерина Михайловна засмеялась.

— А мы с Лидочкой едем на Адриатику. В Сербию. Послезавтра. Хочешь — поедем втроём?

Ирочка прижала руки к груди и сказала, что это судьба. И точно, через три дня они уже сидели в спальном вагоне и ехали через Тифлис, через Одессу, через какие-то ещё города, которых Ирочка не запомнила. В дороге она писала длинные письма знакомым и даже рыжему юнкеру, который сначала всё хихикал над нею, а потом, повзрослев, стал краснеть, когда видел её в стареньком греческом храме на службе.

II

И вот он Тиват, или, как его называют местные, Шму.

Отель стоял у самого моря. Из окон видно было, как по плоской воде ходили рыбачьи лодки с косыми парусами, и как по утрам на берегу греки или, может быть, итальянцы — Ирочка их различала плохо — раскладывали что-то жёлтое на сетях, похожее на то что подавали на обед. Купаться было ещё нельзя: вода стояла холодная, апрельская. Зато можно было лежать в плетёных креслах под полосатыми навесами, читать французские романы давно умершего автора и пить кофе, который подавал турецкий лакей в белой куртке и красной шапке с кисточкой, кланяясь так низко, что у Ирочки от удовольствия немного кружилась голова.

Обедали обычно в большом зале, где играл струнный квартет из трёх человек, потому что на Балканах три — это квадро, а восьмёрка — осмица, варвары же. Из всех кушаний подавали то, что Екатерина Михайловна называла устрицами, а Лидочка — мидиями. На самом деле никто из них не знал наверное, что это такое. Это было серое, мягкое, пахло морем и подавалось в раковинах с лимоном и белым вином. После третьего бокала Ирочка обыкновенно говорила:

— Друзья, как просто и как прекрасно жить.

И прибавляла, что в Кислокифирске она сошла бы с ума. От жары, запаха персидского порошка и от той некрасиво уродливой луны над горами.

Отель был полон сизых англичан, чопорных и розовых, как поросята, немцев, армян, евших с аппетитом несколько печальным, и русских, говоривших по-французски с таким старанием, точно от каждой произнесённой фразы зависело их жалованье. Ирочка надевала по утрам шляпку из итальянской соломы с маками и отправлялась гулять по набережной. Эту шляпку она выписала из Блуа за двадцать восемь франков и считала, что в ней у неё особенное выражение лица. Именно эта шляпка и была действительной причиной поездки на Балканы, но это был секрет даже для её хозяйки.

III

Однажды, уговорив Екатерину оставить Лидочку в номере с не то мидиями, не то устрицами и вином, Ирочка устроила набег на ювелирную лавку, где скупила всё на двести рублей, так что усатый серб-ювелирщик до того был рад этому пятилетнему доходу за один день, что уехал к маме в Болгарию навсегда.

После удачного рейда по ювелирным лавкам Ирочка отправилась уже одна в Подгорицу выгуливать кольцо с брильянтом размером с кулак снегиря. Город этот показался ей варварским. По узким улицам бродили мужики в накинутых на одно плечо плащах, с рукоятками за поясами; на площади пахло серой, мятой, табаком и тлёй; под чахлым платаном сидели старики и молча смотрели на проходящих, как смотрят волы. Лиловая лента шляпки развевалась на ветру, и старики, не моргая, поворачивали за нею свои сербские головы.

Ближе к полудню Ирочка вообразила себе, что она проголодалась. На углу она увидела два заведения, стоявшие рядом: одно со столиками, выставленными прямо на тротуар и накрытыми клетчатыми скатертями; другое с тёмными окнами и тяжёлою дверью, над которой висела какая-то надпись с понятными буквами, но непонятным словом. Подумав, она выбрала второе, потому что у двери стояли две кадки с олеандрами, а олеандры, по мнению Ирочки, обещали хорошую кухню. Играла балканская скрипка, похожая на домру, было солнечно, и хотелось мороженого и слушать эту домраскрипку вечно.

Внутри ресторации было сумрачно, пахло жареным луком и кислятиной. За столами сидело человек двадцать мужчин — чёрных, бородатых, с такими тяжёлыми руками и взглядами, что Ирочка невольно вспомнила картинки из «Нивы», изображающие дикарей. Все одновременно посмотрели на её шляпку и замолчали. Один даже перестал жевать и что-то сказал по-сербски.

Она села за дальний от мужчин столик. К ней подошёл лакей — пузатый, с рыжими бакенбардами, в когда-то белой рубахе, на которой посередине пуза пуговица была так натянута, что, казалось, вот-вот сорвётся и кого-нибудь убьёт. Он остановился молча.

— Мороженое, человек, — сказала Ирочка, мило улыбнувшись, — и кофий.

Лакей насупил брови.

— Здесь еда, — отвечал он на ломаном русском, — а не мороженое и коф. Мороженое и коф — там.

И, не глядя более на неё, ткнул толстым пальцем в сторону соседнего заведения. В первое мгновение Ирочке показалось, что всё это шутка и сейчас все засмеются. Но никто не смеялся. Мужики молча смотрели. Лакей стоял. Пуговица на его животе натянулась и казалось сейчас сорвется.

В груди у Ирочки сделалось пусто; веер в её руке затрещал сильнее обыкновенного, потом совсем сложился, потом она увидела, как лакей и пуговица его, и олеандры, и лиловая лента — всё уплыло куда-то в сторону, кружась, и под этим кружением рушилось разом и оконченное институтское образование, и скучные романы, и стихи Кратовского, и сама Ирочка.

Очнулась она на тротуаре. Пожилой черноглазый господин с маленькими бачками брызгал ей на лицо водой изо рта, набранной из графина, а другой, постарше, в расстёгнутом сюртуке, говорил с сильным гортанным выговором:

— Ничего, барынька, ничего. У нас в Нор-Нахичевани и не такое бывает. Подышите.

Это были, как выяснилось, армяне из Ростова, приехавшие в Подгорицу по торговым делам. Они посадили её на извозчика, заплатили извозчику и долго ещё кланялись вслед, прижимая шляпы к груди.

Ах эта Адриатика.

Вечером дочь Екатерины, Лидочка, в количестве одной штуки, ушла, как обыкновенно, с местными мальчишками на берег заворачивать камни в медуз и швырять их о скалы; Ирочка же, оставшись с Екатериною Михайловной вдвоём, всё рассказывала о происшествии и плакала и смеялась поочерёдно, а брошка на её груди то поднималась, то опускалась, точно сербская рыбацкая лодка среди волн залива.

— Катя, ты понимаешь? Прислуга! Мне! В лицо! «Здесь еда, а не мороженое»! Это какие-то башибузуки, а не люди. И как я страдала, как невыносимо пошлы были для меня слова этого человека, хотя, надо сделать ему справедливость, для серба он был даже ничего.

— А ты не ходи туда, где башибузуки, — сказала Екатерина Михайловна и налила ей сертерской в половинку раковины мидии.

Ирочка выпила и согласилась, что не пойдёт. Но сама подумала, что в этой стране, в которой по словам поручика Кратовского так много диких енотов, всё-таки нет порядка и свободы, и барыням говорят в таком тоне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.