Клан Барз-Хай: Пирамида костей

Когда-то мир звался иначе. Были времена, когда боги ходили по земле, когда их голоса звучали в ветре, а их милость была явлена в каждом восходе солнца. Это было время Чистого Творения, эпоха Серебряных Рассветов. Но боги ушли. Не в один день и не по одной причине. Одни, устав от вечности, уснули в глубинах звездных бездн. Другие, разочаровавшись в своих творениях, отвернулись, погрузившись в холодное равнодушие. Третьи погибли в войнах, которые велись на небесах задолго до того, как первые камни Бригги легли в её фундамент.

Теперь от них остались лишь имена, которые произносят в клятвах и проклятьях, да руины их храмов, разбросанные по лесам и горам. Силы, которые они оставили после себя – магия, духи стихий, древние артефакты – обрели собственную волю, а иногда и голод. Мир не умер, но он тяжело болен. Он живёт в состоянии хронического, гниющего заката.

Этот мир не имеет единого названия. Картографы называют его Нурл. Старейшины – Старой Землёй. Для таких, как клан Барз-Хай, это просто Мир. Мир, где солнце встает над руинами, где леса помнят древнее зло, а в подземных глубинах шепчутся забытые сущности, жаждущие обрести форму.

Глава 1

Еловые ветви цепляли и кололи грубую кожу Лурца, а он, ворча сквозь зубы, раздвигал их своими жилистыми зелёными руками. Хвоя норовила залезть в глаза, застрять в ушах, а одна особенно наглая ветка ухитрилась полоснуть по щеке, оставив красноватую царапину. Лурц зашипел и тихо выругался, обещая мысленно, что, если встретит древнего духа этого леса, лично выломает ему хвойный позвоночник.

Кожа у орков, конечно, была толще, чем у людей или этих тонкошкурых эльфов, но это не значило, что они ничего не чувствовали. Наоборот – чуткость была ещё та, лучше, чем у хвалёных подгорных дроу, которые, между прочим, гордились своей «тонкой сенсорикой». Лурц был не просто орком-бродягой, а говорящим с духами. Он мог уловить дыхание ветра, услышать, как паук чинит свою паутину в трёх шагах от него, и почувствовать, как земля под ногами хранит чужие следы.

Но всё это не спасало от одной простой и неприятной истины: он уже битый час бродил по этой хвойно-берёзовой западне и порядком устал от бесконечного рандеву с колючками и низкими ветками. Каждое десятое дерево, казалось, имело личную обиду на него и старательно било по лбу сучком.

Где-то здесь, глубоко в тёмной чаще, прятался клан Барз-Хай. Пристанище отпетых мерзавцев, свободных голов и всякой швали, которая не нашла себе места в этом до тошноты прогнившем и погибающем мире. Клан был известен только в узких и крайне сомнительных кругах, зато славился тем, что брался практически за любую грязную работёнку и, как правило, доводил дело до конца.

Другое дело, что «довести до конца» у Барз-Хай означало не совсем то, что подразумевал заказчик. Хотели вернуть похищенную дочку местного дворянина – вернули… только с шеей, сломанной об крепостную стену. Мечтали заполучить древний артефакт – пожалуйста, вот он, слегка треснутый, чуть разряженный и почему-то пахнущий навозом. Но, надо отдать должное, труп или обломки всегда доставлялись точно в срок, с аккуратной подписью клана.

Жили в клане существа всех мастей, которых только можно встретить в этом богами забытом мире. Здесь мог в одной хижине храпеть орк, пить в соседней комнате гном и ругаться с каким-то полукровным демоном. Разве что людоящеров не хватало – но они были слишком конфликтными и жили исключительно среди себе подобных. Остальных, впрочем, жизнь уже так потрепала, что вопросы совместимости решались просто: если ты не пытаешься сожрать соседа прямо за ужином, значит, можно ужиться.

Внезапно – вжуххх! – что-то блеснуло в воздухе. Перед лицом Лурца пролетел кривой нож и, с мерзким звуком вонзившись в сосну, задрожал, словно в предвкушении драки. Орк даже не моргнул, но бровь у него всё-таки дёрнулась.

– Ты топочешь, как стадо быков, Лурц, – раздался насмешливый голос из-за деревьев. – Эдак ты всю нашу маскировку к тролльей матери сведёшь!

Лурц хмыкнул, медленно потянул нож из дерева и задумчиво осмотрел лезвие, решая, стоит ли метнуть его обратно… или сперва ответить словами.

– Гимор! Мерзкий маленький говнюк! – рявкнул Лурц так, что с соседней ели слетела ворона. – В следующий раз этот нож окажется у тебя в жопе!

Из-за ствола вылез гоблин, скривив свою уродливую ухмылочку, от которой у орка начаналось несворение. Глаза его, мутные и безжизненные, блестели в тусклом свете, как лужи застоявшейся воды, полные плесени, а зубы выглядили как покосившийся плетень у брошенной лачуги.

– А силёнок-то хватит, недоорк ты наш? – прохрипел он своим сдавленным голосом, в котором была и насмешка, и какая-то опасная нотка. – Как твоя мамаша под орка легла – до сих пор понять не могу!

Гимор расхохотался, причём так громко, что птицы снова вспорхнули, а где-то неподалёку встревоженно завыл пес.

Если когда-нибудь судьба сведёт вас с самым подлым, хитрым и изворотливым гоблином в мире – считайте, что вам повезло… потому что Гимор хуже. Хуже настолько, что в 9 из 13 регионов Нурла он приговорён к повешению, и только потому, что в остальных четырёх его не знают в лицо. Пришёл в Барз-Хай он сам, без приглашения, и уже через месяц стал левой рукой командира. С этого момента у него появилась почти безграничная власть и уважение клана, хотя слово «уважение» тут скорее значило «боимся и стараемся обходить стороной».

Характер у него был прескверный. Попадёшь под горячую руку – и считай, уже валяешься в канаве без сапог и без половины зубов. Изворотливый, как уж, в честной драке он никого не победил… но честно он и не дрался никогда. Всегда у него была пара козырей в рукаве – от ядовитой иглы до заранее подкупленного свидетеля, который подтвердит любую его ложь.

Сегодня Гимор был в своей видавшей виды чёрной кожаной броне, местами залатанной чем-то подозрительно похожим на высушенную кожу тролля. На спине висели два меча настолько отвратительного качества, что после каждой битвы превращались в жалкие волны, но гоблин их правил, как любимую игрушку, и снова бросался в бой.

– Я больше никогда с тобой пить не буду! – заорал Лурц, тыкая пальцем в гоблина. – Я ж тебе скатзал – это между нами! А ты раззвонил всему клану, и теперь меня никто, кроме как “недоорком” или “союзом любви портовой шлюхи и тупого орка”, не называет!

Лурц был полуорком, мать с отцом он никогда не знал. Вырос в сточных канавах Бирги – столицы разврата, торговли и сифилиса, где крысы живут дольше некоторых людей.

– А я ж тебя в первую нашу встречу предупредил, что я балабол, и мне ничего доверять нельзя! – Гимор ухмыльнулся так, что захотелось ему зарядить кулаком по лбу. – Сам дурак!

– Да пошёл ты… – процедил сквозь зубы Лурц.

– Ладно, не дуйся, кабачок, – отмахнулся гоблин. – Пошли к нашим. Айвор тебя уже заждался, а высшего вампира ждать – себе дороже. Он, знаешь, терпеливый, но только пока сыт. А ты – свеженький, мясистый… и, между прочим, очень пахучий.

Гимор подмигнул, а Лурц, ворча, зашагал следом, думая, что, возможно, в этот раз он всё-таки воткнёт нож в задницу этого гоблина… но позже. Сначала – клан.

Вдвоём они пробирались сквозь лес ещё минут пятнадцать. Лурц то и дело злился сам на себя – в который уже раз он заблудился в этих одинаковых, как братья-близнецы, ёлках и берёзах. Казалось, весь лес был сплошной шуткой богов: куда ни глянь – одинаковые деревья, одинаковые заросли, одинаковый хруст веток под ногами. И только Гимор, мерзкий коротышка, шагал впереди так уверенно, будто это не лес, а его собственный захламлённый чулан.

Обычно Лурц ходил в лес не один – всегда находился кто-то, кто знал тропу к стоянке клана. Так проще и спокойнее: не свернёшь не туда, не заблудишься, не услышишь потом неделю насмешки от всей этой разношёрстной кодлы. А вот сейчас – влип. И влип основательно.

Он прекрасно понимал: Гимор теперь расскажет абсолютно всем, что «глупый недоорк» не смог найти даже чёртову поляну, где клан всегда собирался. И завтра за ужином уже каждый второй будет тыкать в него ложкой и ржать, а каждый третий приплетёт какие-нибудь новые мерзкие подробности про его «происхождение».

– Проклятый гоблин… – буркнул Лурц себе под нос, отмахиваясь от ветки, которая едва не выбила ему глаз.

– Я слышу, – отозвался Гимор, даже не оборачиваясь, и его противный смешок поплыл между деревьев, словно сорока крикнула. – Ты почаще это повторяй, я от таких слов только жирнее становлюсь.

Лурц сжал кулаки. Очень хотелось врезать. Или хотя бы наступить этой крысе на хвост. Но он знал – потом пожалеет. Потому что Гимор не забывает. Никогда.

А впереди уже начинало чувствоваться что-то странное. Лес будто густел, темнел, воздух стал тяжелее и тише. Даже птицы исчезли. И Лурц понял – они приближаются к поляне Барз-Хай, к самому логову клана, где заканчивались насмешки и начинались настоящие неприятности.

Клан Барз-Хай облюбовал себе огромную поляну прямо в сердце леса, словно нагло вырвал её у самой природы. И если ты не знаешь, где искать, то лучше и не пытайся – лес не любит чужаков. Попробуешь свернуть чуть раньше с натоптанной тропинки – и окажешься в логове сетеплётов, пауков размером с корову. Попробуй пройти дальше – и лесные огоньки заметят тебя. Эти дрянные светляки завлекут, закружат, заморочат голову, и через час ты уже сам с радостью шагнёшь в топь. А там всё: даже костей твоих никто не найдёт, останешься кормом болотным тварям.

Впрочем, опасности леса не исчерпывались только пауками и блуждающими огнями. Тут водились звери и похуже медведя. Гораздо хуже. Существа, которые и сами были почти легендой, – о них говорили шёпотом у костров, но даже самых храбрых трясло при мысли встретиться с ними лицом к лицу.

И вот, раздвинув еловые лапы, Лурц и Гимор наконец вышли на ту самую поляну. Огромную, будто без конца и края, словно сама земля раздвинулась ради этого места. В центре поляны возвышалась исполинская корабельная сосна – древо, которое, по слухам, помнило рождение этого мира.

Клан относился к ней с почтением, как к святыне. Все остальные деревья на поляне за годы ободрали, изрубили, выкорчевали – на дрова, на постройки, на оружие. Но к сосне никто даже не прикасался. Это было негласное правило. Нарушь его – и тебе не поможет даже сам Айвор.

Единственное повреждение на стволе было особенным. В сосне торчал обломанный клинок. Когда-то давно Девять – бывший глава клана, предшественник Айвора, – воткнул туда свой меч, уходя навсегда. Говорят, он сломал клинок намеренно: эфес забрал с собой, а лезвие оставил в дереве, как напоминание о былых временах Барз-Хай. Временах, когда клан считали не шайкой разрозненной швали, а настоящей силой, с которой считались даже королевства.

И до сих пор каждый, кто приходил на поляну, первым делом бросал взгляд на этот клинок. Для одних он был символом предательства, для других – утраченного величия, для третьих – просто ржавым куском железа. Но все, даже самые отчаянные, обходили его стороной, будто он и вправду жил своей жизнью и ещё мог укусить.

Свободное место на поляне оставалось только вокруг той самой сосны – священной и неприкасаемой. Всё остальное пространство было застроено кто во что горазд: крохотные лачуги из гнилых досок, кривые палатки из драных шкур и обгоревшего парусного полотна, шатры, сплетенные из старых веток и тростника. Кто-то украшал своё жилище пёстрыми тряпками и черепами, кто-то – железными кольцами и ржавыми цепями. Вся эта пёстрая куча выглядела так, будто кочевые племена из десятка разных миров решили собраться на одном куске земли и дружно построить свалку.

Улиц как таковых не было: между лачугами протоптаны кривые тропки, заваленные костями, глиной и мусором. У каждого костра своя компания, и каждая – хуже предыдущей: орки спорили с гномами, гоблины сновали туда-сюда, пытаясь что-то украсть или всучить, эльфы-изгои сидели в тени и презрительно косились на всех остальных. Где-то гремела музыка из костяных флейт, где-то хрипло пел пьяный орк, а рядом с ним два хоббита спорили о том, кто вкуснее готовит.

Особенно воняло вокруг кузницы – или того, что гордо называли кузницей. В ней полу ослепший циклоп целыми днями лупил по железу, от которого искры летели в разные стороны. Его молот был настолько тяжёл, что земля дрожала с каждым ударом. Впрочем, качество оружия, которое выходило из-под его рук, было спорным – но никто не осмеливался говорить ему это в лицо.

На общем фоне выделялись только три постройки, которые и создавали хоть какое-то ощущение порядка в этом балагане. Первая – крепостная стена. Точнее, частокол из трёхметровых заостренных бревен, вбитых в землю по кругу. Снаружи он выглядел так, словно его строили пьяные орки и трезвые гоблины одновременно, но, надо признать, стенка внушала уважение. Дважды на неё нападали – один раз лесные огоньки привели сюда целую стаю волколаков, другой раз – местные бандиты решили “поживиться”. Ни те, ни другие обратно не ушли.

Вторая постройка – таверна. Она стояла ближе к центру и была сделана добротно, явно не руками местных лентяев. Говорили, что когда-то её построил наёмный плотник за щедрую плату, а потом его же там и повесили – за то, что он слишком много знал. Внутри таверны всегда стоял шум: гул голосов, звон кружек, вонь дешёвого пойла и перегара. Там решались мелкие ссоры, заключались сделки и часто находили себе похмельную смерть.

И, наконец, Зал совета. Большой шатёр, сшитый из десятков полотнищ, скреплённых шипами и кожаными ремнями. На его вершине торчал флаг Барз-Хай. Флаг сразу бросался в глаза. На чёрном, закопчённом полотнище в центре красовалась красная четырёхконечная звезда – острая, будто вырезанная из крови и стали. Между её лучами, словно тень, пробившаяся наружу, была вписана ещё одна звезда – белая, тоже четырёхконечная, но чуть меньше, как будто прячущаяся внутри красной.

Говорили, что красная звезда символизировала ярость, кровь и силу клана, а белая – холодный расчёт и хитрость, что всегда скрывается за грубой работой. Вместе они напоминали о том, что клан никогда не действовали только грубой силой или только хитростью. Их сила была именно в сочетании: удар и обман, кровь и разум, нож в сердце и яд в кубке.

На ветру флаг колыхался так, будто обе звезды спорили друг с другом за место под солнцем. Кто-то видел в этом предвестие будущих раздоров в клане, а кто-то – символ того, что Барз-Хай всегда будет жить на грани, балансируя между силой и предательством. Там собирался глава клана и его приближённые, чтобы решать дела – от новых заказов до вопроса, кто будет мыть котлы после пиршества.

Лагерь жил своей шумной, вонючей и опасной жизнью. И каждый, кто входил сюда, сразу понимал: если он здесь чужак, то надолго он чужаком не останется. Либо станешь своим, либо станешь удобрением для здешних грибов.

Глава 2

– Здорово, Лурц! – раздалось сверху.

С крепостной стены, легко как кошка, спрыгнул человек на вид самый обычный – крепкий, жилистый, с широкой улыбкой, от которой сразу теплее становилось, хоть ты и знал, что за этой улыбкой скрывается пара сломанных челюстей его врагов. Но это был не человек. Это был Мамон – гордость Барз-Хай, самый высокий и здоровый хоббит во всём Нурле. По крайней мере, большего никто нигде не встречал. Ростом Мамон был как средний человек, но плечами не уступал лучшему гномьему кузнецу.

Он обнял Лурца по-медвежьи так, что у того хрустнули рёбра.

– Уже вернулся? Ну, как успехи? – спросил Мамон, чуть отстранившись.

– Сначала к Айвору, потом всем трепать будешь, – хлестнул его властным тоном Гимор, как будто он тут главный.

– Понял, не отвлекаю, – сразу сробел Мамон и поднял руки, будто сдаётся. – Но ты вечером загляни, посидим, поговорим. Матушка из деревни кое-чего прислала… закачаешься.

Гимор скривил свою кривую улыбку и хихикнул:

– Ну, вы пара что надо: недоорк и перехоббит!

Он заржал, будто ворона сдохла, и, даже не оборачиваясь, пошёл к Залу совета.

– Пошёл ты, Гимор! – рыкнул Лурц ему вслед. – Я, между прочим, девок люблю!

В ответ гоблин только показал неприличный жест, даже шага не сбавив.

– Пойду я, – буркнул Лурц. – Чем быстрее отвяжусь от этого гоблина, тем легче будет.

Мамон махнул рукой в знак поддержки и пошёл к своей лачуге, а полуорк с тяжёлым вздохом направился к шатру совета, туда, где его уже ждал Айвор.

Зал совета Барз-Хай возвышался над лагерем, как сердце чёрного зверя. Снаружи он выглядел как груда чёрной ткани, которую ветер всё время норовил поднять и утащить, но ткань не поддавалась. Никто не знал, из чего на самом деле были сделаны эти полотнища. Ходили слухи, что Айвор заставил некромантов сшить их из человеческой кожи, вываренной в крови. Правда это или нет – спрашивать не решался никто.

Когда Лурц вошёл внутрь, его сразу обдало густым холодом. Воздух там был тяжелее, чем снаружи, будто сам шатёр пил жизнь у тех, кто переступал его порог. Сквозь прорехи почти не проникал свет костров, а редкие факелы внутри горели тускло, словно боялись ярко разгораться.

Вдоль стен стояли массивные кресла и стулья, сколоченные из дерева и металла, каждое принадлежало приближённым. На столах коптились свечи, вытесанные из какого-то серо-зелёного жира, и чад от них был густым, почти ядовитым. Пахло старой кровью, сыростью и прелой землёй. В углах шатра тянулись вверх длинные тени – казалось, они двигались сами по себе, а не от огня факелов.

И посреди этого мрака сидел Айвор.

Глава клана выглядел на первый взгляд как человек лет двадцати пяти: высокий, стройный, с правильными чертами лица. Красивый до абсурда – настолько, что даже самые закалённые разбойники втайне завидовали, а женщины (и не только женщины) теряли дар речи при одном его взгляде. Но стоило задержаться на нём чуть дольше, и становилось ясно – это не человек.

Глаза его были слишком внимательными, холодными, и в них светилась бесконечность веков. Его кожа была бледна, словно он никогда не видел солнца, но гладка и безупречна, как мрамор. Длинные чёрные волосы спадали на плечи, а движения были такими точными и спокойными, что рядом с ним все остальные казались неуклюжими животными.

Айвору было уже не одно столетие. Никто не знал точно, сколько именно – одни шептали, что триста лет, другие говорили про целую тысячу. Но все знали одно: за это время он видел и империи, и войны, и предательства, и падения – и пережил всех.

Его логово отражало его суть. В шатре стоял длинный чёрный стол, покрытый картами, черепами и стопками пожелтевших пергаментов. У дальней стены возвышалось кресло – скорее трон, чем сиденье, сделанный из кости и чёрного дерева. И именно там сидел Айвор, положив ладони на подлокотники и чуть склонив голову, словно вслушивался в вечность.

Когда Лурц вошёл, взгляд вампира упал на него – мягкий, почти доброжелательный, но такой, что внутри всё похолодело. Это был взгляд существа, которое не просто видело твой страх, но и могло его выпить, как вино.

– Лурц, – голос Айвора был низким и глубоким, словно шёл из-под земли. – Я ждал тебя.

Лурц почувствовал, как пересохшее горло сдавило так, что даже сглотнуть стало пыткой. Это чувство – словно внутри вырос железный обруч – он испытывал всякий раз, когда взгляд Айвора задерживался на нём. И плевать, что они знали друг друга уже восемь лет, каждый раз всё было так, будто он впервые попал под этот холодный, вечный взор.

– Здравствуй… Айвор, – выдавил из себя орк, чувствуя, как слова выходят тяжёлыми камнями.

– Присаживайся, – голос вампира был ровным, не терпящим возражений. Лёгким движением руки он указал на пустой стул сбоку, и тот словно сам скрипнул по полу, пододвигаясь ближе. В воздухе остался след магии – резкий, как запах грозы.

Лурц сел. Он старался не отводить взгляда, но и смотреть прямо в глаза Айвору было выше его сил.

– Сейчас, – продолжил вампир, чуть откинувшись в своём троне, – ты мне всё расскажешь. А потом я соберу совет клана, и ты расскажешь это ещё раз. Только, возможно, некоторые детали… тебе придётся опустить.

– Шпион? – не выдержал Лурц, удивлённо вскинув голову.

Гимор, сидевший до этого молча у стены, демонстративно сплюнул на земляной пол. Лурц даже дёрнулся – он уже успел забыть, что гоблин был здесь.

Айвор лишь чуть заметно улыбнулся уголком губ.

– Может быть, – протянул он с той самой тягучей интонацией, от которой мороз пробегал по спине.

– Тогда… – Лурц выдохнул и перевёл взгляд в сторону. – Тогда пусть Гимор выйдет. И, наверняка… – орк сглотнул второй раз, – где-то в тени стоит Динарх. Я угадал?

Ответа не понадобилось.

За его спиной воздух дрогнул. Тень, до этого казавшаяся обычным пятном от шатра, словно ожила и отделилась от стены. Из неё шагнул силуэт, высокий и совершенно чёрный, будто сотканный из самой ночи. На миг Лурцу показалось, что перед ним вовсе не человек, а сама тьма, обретшая форму.

Факелы дрогнули и приглушились, словно опасаясь освещать его.

Фигура медленно опустила капюшон чуть ниже, так что лица всё равно нельзя было разглядеть. В свете свечей блеснули лишь два глаза – тусклые, серые, как камень на дне могилы.

Это был Динарх. Личная тень Айвора, его вечный телохранитель и палач. Никто в клане так и не узнал, кто он на самом деле. Одни считали, что это человек, давным-давно проклятый вампиром. Другие шептали, что это вовсе не живое существо, а ожившая тень, слуга, сотканный из крови и магии.

Он ничего не сказал. Просто стоял – неподвижный, как сама смерть.

В шатре стало ещё холоднее. Даже Лурцу, привыкшему к страху и крикам сражений, хотелось вскочить и выбежать наружу, лишь бы не чувствовать этот безмолвный взгляд за спиной.

Айвор слегка склонил голову, будто проверяя реакцию орка.

– Вижу, догадка твоя не случайна, – произнёс он. – Хорошо. Тогда говори. Но помни, Лурц… – глаза вампира блеснули в полумраке, и он чуть наклонился вперёд. – Здесь не место для лжи.

Когда за Гимором и Динархом опустился полог, в шатре повисла тишина, которую можно было резать ножом.

Лурц, всё ещё чувствуя на себе след холодного взгляда Динарха, медленно сунул руку за пазуху своей меховой жилетки. Сердце стучало так, что гул отдавался в ушах. Он достал смятый, мокрый от пота и крови листок и протянул его Айвору.

На бумаге, развернувшейся в бледных пальцах вампира, красовалась эмблема: изящная корона, словно выточенная из самого льда. Лёд, который никогда не тает.

– Что это? – тихо спросил Айвор.

– Это знак… северной короны, – выдавил Лурц, чувствуя, как язык становится сухим, будто его посыпали песком. – Клана, который уже не первый год наступает нам на пятки, вождь…

Слова ещё не успели повиснуть в воздухе, как фигура Айвора изменилась. Он словно вырос, вытянулся, заполнил собой всё пространство шатра. Стены, свечи, воздух – всё стало тесным, давящим. Его глаза вспыхнули алым, как два рубина, налитые кровью, а вокруг тела колыхнулась аура – тёмная, как ночь, и холодная, как могила.

– Я вижу, что это северная корона, Лурц, – голос вампира звучал теперь, как раскаты далёкого грома. – Ты считаешь меня идиотом? Я глава клана. Я знаю все кланы этого мира. Я знаю, кто и когда ходит в сортир, кто спит с чьей женой, сколько у кого мечей и сколько монет в кармане. – Он сделал шаг вперёд, и стул под Лурцом жалобно заскрипел. – Думаешь, мне нужно объяснять, чей это символ?

Лурц почувствовал, как по спине стекает ледяной пот.

– Я спрашиваю, – прорычал Айвор, и в этот миг его аура нависла над орком, – что северная корона сделала с моим артефактом?!

Орк вжал голову в плечи, стул под ним жалобно треснул.

– В-вождь… – прохрипел он. – Северная корона его перехватила. Я не знаю как… не знаю, знают ли они о его силе. Но они вырвали его из лап торговца. Разбили весь его караван на подходе к Армиру.

Лурц сглотнул, и голос его стал тише:

– Там… не было выживших. Восемьдесят охранников, двадцать слуг, сам торговец… всех они вырезали. А тела… – орк сжал кулаки, будто хотел вытолкнуть из головы воспоминание. – Они сложили их в некую… скульптуру. Башню из трупов. И сверху, на кол, они посадили нашего торговца.

На миг в шатре стало совсем тихо, и лишь потрескивание свечей напоминало, что время ещё идёт.

– А бумагу… – продолжил Лурц глухо, – я нашёл во рту торговца. Запихнули её так глубоко, что пришлось… вытаскивать с усилием.

Айвор застыл. Его аура дрогнула, словно собираясь ударить, но вдруг схлопнулась. Его фигура снова уменьшилась, плечи слегка опустились. Перед Лурцом снова сидел всё тот же холодный, невозмутимый человек – красивый мужчина, который будто бы и не способен на гнев.