Вода и хаос

Тусклый свет масляных фонарей едва пробивался сквозь густой туман, стелющийся по улицам Старого Квартала. Здесь не пахло дождём — здесь пахло кровью и пеплом. Над городом висела тишина, тяжёлая, как свинцовый плащ, и в этой тишине каждый скрип сапога звучал как приговор.

Магия была объявлена вне закона. Сенат подписал указ на пергаменте, пропитанном воском и страхом, а площадь перед Ратушей ещё неделю хранила запах горелой плоти — тех, кто попытался спорить. Теперь за каждую искру, сорвавшуюся с пальцев, платили головой. А за голову мага давали столько золота, что хватило бы купить целый квартал… и сжечь его дотла.

Кристофер шёл по брусчатке, и его тень, казалось, была длиннее, чем положено. Он не прятался. Зачем прятаться тому, кто сам — охота? Плащ его был потрёпан, но не от времени — от битв: на ткани темнели выжженные узоры, следы чужих заклинаний, которые не успели его достать. В петле у пояса висел серебряный медальон — не украшение, а ловушка. Внутри него пульсировала тьма, способная поглотить чужую магию, как пустыня поглощает капли дождя.

Он был лучшим охотником за головами в мире. И это была самая жестокая из всех его лжи.

Потому что Кристофер был величайшим волшебником, которого когда-либо знал этот проклятый мир.

Его сила не пылала, как костёр — она текла, как подземная река, чёрная и холодная, пробивающая себе путь сквозь камень. Он не творил чудес. Он творил расплату.

Сегодня его целью был маг по имени Элиас — бывший советник короля, ныне беглец с наградой в пять тысяч золотых. Говорили, что он умеет шептать с мёртвыми. Кристоферу было плевать, с кем тот шепчет. Ему нужно было тело. И голова. Отдельно.

Следы Элиаса вели в катакомбы под городом — туда, где камень был покрыт рунами, выцарапанными ногтями, и где воздух был густым, как смола. Кристофер спустился по гнилым ступеням, не зажигая фонаря. Ему не нужен был свет. Он чувствовал магию, как хищник чувствует тепло крови.

Внизу пахло сыростью и отчаянием. Где-то капала вода, и каждый удар капли отдавался в висках, как отсчёт последних секунд чьей-то жизни. В темноте мелькнули тени — не призраки, а крысы, слишком крупные, чтобы быть просто крысами. Их глаза светились неестественно ярко, и Кристофер знал: это не природа, это заклинание. Элиас пытался защититься, как мог.

— Выходи, — голос Кристофера прозвучал глухо, будто из-под земли. — Или я заставлю тебя выйти.

Тишина ответила ему смешком — тонким, визгливым, похожим на скрип ржавой петли. Из темноты выступила фигура: худая, сгорбленная, в лохмотьях, которые когда-то были мантией придворного мага. Элиас. В его глазах плескался безумие и страх — коктейль, который всегда плохо заканчивался.

На полу рядом с ним лежало тело мальчишки лет двенадцати — в простой холщовой рубахе, с посиневшими пальцами, скрюченными, будто он до последнего цеплялся за жизнь. Кровь уже не текла — она засохла тёмными кляксами, впитавшимися в камень. Элиас, видимо, пытался использовать кровь для заклинания, но магия не послушалась. Или послушалась слишком поздно.

— Ты… — прошептал Элиас, глядя на Кристофера так, будто увидел демона. — Ты ведь тоже… ты тоже колдун!

Кристофер не ответил. Он просто поднял руку.

И мир на мгновение замер.

Воздух сгустился, стал вязким, как мёд, пропитанный ядом. Руны на стенах вспыхнули багровым светом, а затем погасли, словно задушенные невидимой рукой. Элиас попытался бросить заклинание — что-то древнее, шипящее, полное боли. Но магия ударилась о невидимую стену и рассыпалась искрами, которые тут же погасли, не успев обжечь.

— Не трать силы, — холодно бросил Кристофер. — Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что у тебя нет шансов.

Элиас отступил, споткнулся о собственный плащ и упал на колени. Его губы шевелились, но слова тонули в тишине.

— Пожалуйста… — наконец выдавил он. — Я никому не причинил вреда. Я просто хотел…

— Спасти кого-то? — Кристофер сделал шаг вперёд, и его тень накрыла Элиаса, как саван. — Все они так говорят. «Я просто хотел спасти». А потом города горят, а люди кричат.

Он наклонился, схватил Элиаса за воротник и рывком поднял на ноги. Маг дрожал, его пальцы судорожно сжимались, пытаясь нащупать хоть каплю силы, хоть искру надежды. Но вокруг Кристофера магия умирала, не успевая родиться.

— Ты знаешь правила, — тихо сказал Кристофер, и в его голосе не было ни жалости, ни гнева — только ледяная усталость. — Закон есть закон.

Элиас закрыл глаза, будто пытаясь спрятаться от неизбежного.

А где-то в глубине катакомб что-то шевельнулось — что-то, что не должно было шевелиться. Что-то старое, голодное, пробуждённое чужой магией. Но Кристофер не обернулся. Он знал: если обернётся — значит, он уже не охотник. А он всегда был охотником. Даже когда охотился на самого себя.

Клинок вышел из ножен с тихим, почти интимным звуком — будто сталь вздохнула.

И в этот момент тьма в катакомбах стала ещё гуще.

Из дальнего прохода медленно выползла тварь — не человек и не зверь, а нечто, сшитое из кусков тел и скреплённое магией. Швы на её коже сочились зеленоватой жижей, а глаза горели тусклым, неживым огнём. Это был один из «экспериментов» Элиаса — существо, рождённое из отчаяния и запретных ритуалов. Оно двигалось неуклюже, но с пугающей целеустремлённостью, волоча за собой обрывки цепей, покрытых засохшей кровью.

— Прости… — прошептал Элиас, и в этом слове не было мольбы, только горькое признание. — Я пытался… я пытался удержать это…

Кристофер даже не моргнул. Он знал, что твари не подчиняются магам. Они подчиняются только голоду.

Тварь рванулась вперёд. Кристофер оттолкнул Элиаса в сторону — не из милосердия, а чтобы не мешал — и встретил удар на клинке. Сталь встретила плоть с влажным хрустом. Тварь взвыла, звук резанул по ушам, как скрежет металла по стеклу. Кристофер ударил снова, и на этот раз лезвие вошло глубоко, разрывая сшитые ткани, выпуская наружу едкую жижу, от которой воздух стал ещё тяжелее.

Когда тварь рухнула, Кристофер вытер клинок о плащ и снова повернулся к Элиасу. Маг сидел на полу, прижав колени к груди, и смотрел на охотника так, будто видел перед собой не человека, а саму смерть.

— Ты понимаешь, что это конец? — спросил Кристофер, голос его звучал почти буднично, словно он обсуждал цену на хлеб. — Не только для тебя. Для всех, кто думает, что магия — это спасение.

Элиас открыл рот, будто хотел что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Его пальцы судорожно царапали камень, оставляя на нём тонкие кровавые полосы.

Кристофер шагнул ближе. Его тень накрыла мага целиком, отрезая даже тот скудный свет, что ещё оставался в этом проклятом месте.

Где-то далеко наверху, в городе, часы пробили полночь. И в этот миг катакомбы окончательно погрузились во тьму.

Тьма в катакомбах не просто сгустилась — она обрела вес, давила на грудь, выдавливая из лёгких последний воздух. Даже крысы, прежде шнырявшие между камней, теперь жались к стенам, их светящиеся глаза потускнели от первобытного ужаса. Здесь, в глубине земли, закон Сената казался жалкой бумажкой, а награда за голову — смешной мелочью. Но Кристофер не дрогнул. Для него эта тьма была родной.

Он не сводил глаз с Элиаса. Тот по-прежнему сидел, прижавшись спиной к холодному камню, и его дыхание становилось всё прерывистее, будто сам воздух отказывался входить в его лёгкие. На пальцах мага темнели чёрные прожилки — след запретных ритуалов, которые разъедали тело изнутри, как кислота. Элиас пытался обмануть смерть, а смерть в ответ смеялась над ним.

Кристофер усмехнулся — сухо, без капли веселья.

— Знаешь, что забавно? — голос его звучал ровно, почти скучающе, будто он рассуждал о погоде. — Когда Сенат объявлял магию вне закона, они думали, что спасают мир. А на деле просто расчищали место для чего-то похуже. Для таких вот тварей, которых ты пытался держать на поводке. И для таких, как я, кому плевать, кто прав, а кто виноват.

Элиас дёрнулся, будто от удара, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на ярость — последняя вспышка гордости перед полным угасанием.

— Ты такой же, как они! — прохрипел он, и голос его сорвался на кашель, влажный и тяжёлый. — Ты просто продался им за золото и славу! Ты ведь сам колдун! Ты не имеешь права…

— Права? — Кристофер наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому. — Права кончились там, наверху. Когда я впервые принёс им голову. С тех пор у меня есть только обязанности. И привычка не задавать лишних вопросов.

Он сделал ещё шаг вперёд, и клинок в его руке на мгновение вспыхнул тусклым багровым светом — не от огня, а от впитанной чужой магии, от тысяч погашенных заклинаний, осевших на стали, как ржавчина.

Где-то в глубине катакомб снова что-то шевельнулось. На этот раз звук был другим — не скрежет когтей, а влажный, тягучий хруст, будто кто-то разжимал сросшиеся кости. Тварей было больше. Элиас не просто создал одну — он выпустил целую стаю, надеясь, что они станут его щитом. Но твари не знали, что такое щит. Они знали только голод.

Из темноты вынырнула ещё одна фигура — на этот раз не сшитая из кусков, а словно слепленная из теней и боли. Она двигалась странно, дёргано, будто её суставы были прикручены не туда. Глаза у неё отсутствовали, но она всё равно смотрела — прямо на Кристофера, будто чувствовала его силу, как зверь чувствует тепло.

— Видишь? — Кристофер кивнул в сторону твари, не оборачиваясь. — Даже они понимают, кто здесь хозяин. А ты всё ещё надеешься на слова.

Элиас вцепился пальцами в камень, оставляя на нём глубокие царапины. Его губы шевелились, но вместо заклинания с них срывались только бессвязные мольбы, перемешанные с проклятиями. Он пытался собрать хоть каплю силы, но медальон на поясе Кристофера тянул магию из воздуха, как губка тянет воду, оставляя вокруг него мёртвую зону, где даже сама мысль о колдовстве рассыпалась в прах.

Тварь рванулась вперёд. Кристофер встретил её клинком, но на этот раз не стал тратить силы на изящество. Удар вышел грубым, тяжёлым, почти небрежным — как удар мясника. Сталь вошла в плоть, и тварь издала звук, похожий на стон сломанной двери. Она рухнула, но не замерла: её конечности продолжали дёргаться, царапая камень, будто даже мёртвая она не могла остановиться.

Кристофер вытер клинок о рукав, не глядя на кровь.

— Это всё, что ты можешь? — он снова повернулся к Элиасу, и в его голосе не было ни торжества, ни гнева — только усталость человека, который слишком часто видел одно и то же. — Я думал, бывший советник короля способен на большее. А ты просто прятался в темноте и лепил монстров из страха.

Элиас поднял на него глаза, и в них наконец не осталось ни надежды, ни ярости — только горькое понимание.

Элиас рванулся в сторону — не к выходу, а глубже в лабиринт, туда, где тьма казалась чуть менее враждебной. Его пальцы скользнули по шершавому камню, будто он надеялся найти в нём опору, но вместо этого лишь содрал кожу до крови. Он хрипло выдохнул, и этот звук потонул в гулком рёве, который вдруг прокатился по катакомбам — будто сама земля застонала от боли.

Кристофер даже не шевельнулся, чтобы броситься следом. Он просто шагнул вперёд — спокойно, размеренно, как человек, который знает: бежать некуда. И когда Элиас споткнулся о собственный плащ и рухнул на колени, Кристофер оказался рядом раньше, чем тот успел снова подняться.

— Я не пойду с тобой! — выкрикнул Элиас, и в этом крике не осталось ни достоинства, ни гордости — только голая паника. — Я лучше умру здесь!

— Ты и так умрёшь, — спокойно ответил Кристофер, наклоняясь и хватая мага за плечо. Хватка была железной, безжалостной, такой, что Элиас невольно скривился от боли. — Разница лишь в том, как именно это случится. И кто за это заплатит.

Он рывком поставил Элиаса на ноги, и тот пошатнулся, едва удерживая равновесие. В глазах мага мелькнуло что-то похожее на ненависть, но она тут же угасла, столкнувшись с ледяной невозмутимостью Кристофера.

— Отпусти… — прошептал Элиас, но голос его звучал уже не как приказ, а как слабая просьба, которую никто не собирался слышать.

— Не трать дыхание на слова, — отрезал Кристофер. — Оно тебе ещё пригодится, чтобы не задохнуться.

Тени вокруг них шевелились, словно живые, вытягиваясь и скручиваясь в уродливые силуэты. Из темноты вынырнули ещё две твари — на этот раз похожие на искажённые версии людей: у одной вместо лица была сплошная гладкая маска, будто кожа натянули слишком туго; у другой руки заканчивались длинными, изогнутыми когтями, которые скребли по камню с мерзким звуком, от которого сводило зубы.

Первая рванулась к Кристоферу, вторая — к Элиасу. Кристофер среагировал мгновенно: его клинок описал дугу, и тварь с маской рухнула, не издав ни звука. Вторая, заметив, что добыча ускользает, метнулась к магу. Элиас зажмурился, инстинктивно вскинув руки, будто это могло его защитить.

Но Кристофер не дал ей добраться до него. Он толкнул Элиаса в сторону — грубо, без всякой заботы о том, ударится ли тот о стену, — и встретил тварь новым ударом. Сталь вошла в плоть, и на этот раз звук был особенно отвратительным: влажный, чавкающий, будто мир протестовал против того, что здесь происходило.

Когда тварь рухнула, Кристофер даже не посмотрел на неё. Он схватил Элиаса за воротник, притянул к себе так близко, что маг почувствовал холод его глаз.

— Слушай меня, — голос Кристофера звучал тихо, но в нём была такая сталь, что даже тени, казалось, притихли. — Ты не решаешь, идти тебе или нет. Ты не решаешь, жить тебе или умереть. Это решаю я. Потому что я — охотник. А ты — добыча.

Элиас открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он только беспомощно дёрнулся, пытаясь вырваться, но хватка Кристофера была крепче любых цепей.

— Ты думаешь, я делаю это ради золота? — Кристофер усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — Или ради закона? Нет. Я делаю это, потому что если я не заберу тебя, это сделает кто-то другой. А у других нет привычки оставлять тебя в живых хотя бы до выхода из катакомб.

Где-то впереди раздался новый звук — низкий, вибрирующий, будто кто-то огромный медленно разворачивался в темноте. Тени сгустились, почти полностью поглотив свет, и даже багровое свечение клинка стало тускнеть, словно сама магия пыталась спрятаться от того, что надвигалось.

Кристофер крепче сжал рукоять меча и потянул Элиаса за собой. Маг спотыкался, цеплялся за воздух, но его сопротивление было уже не борьбой — это были последние судороги загнанного зверя.

— Держи язык за зубами и не мешай, — бросил Кристофер, не оборачиваясь. — Если повезёт, ты увидишь рассвет. Если нет — хотя бы не будешь кричать слишком громко.

И они двинулись вперёд, в самую гущу тьмы, где каждый шаг мог стать последним, а каждый вздох — прощальным. Тени тянулись к ним, словно хотели поглотить, но Кристофер шёл так, будто знал дорогу даже там, где дорог не существовало. Он не был героем. Он не был спасителем. Он был охотником. И сейчас он вёл свою добычу туда, где её ждали.

Замок Кристофера стоял на отвесной скале, будто вырос из самой тьмы — чёрный, угловатый, с башнями, похожими на сломанные клыки. Ветер здесь не гулял — он выл, как загнанный зверь, и даже факелы на стенах горели не огнём, а тусклым, болезненным светом, будто пламя боялось разгореться в полную силу.

Кристофер вёл Элиаса через двор, где камни были выложены узором из рун, подавляющих магию. Каждый шаг давался магу тяжелее предыдущего: воздух здесь был густым, словно пропитанным свинцом, и даже дышать становилось мучительно. Элиас пытался вырваться, дёргался, как пойманная птица, но хватка Кристофера была безжалостной — пальцы впивались в плечо до синяков, до хруста костей.

— Пусти! — прохрипел Элиас, когда они подошли к тяжёлой железной двери, ведущей вниз. — Я не пойду туда! Я лучше умру прямо здесь!

— Ты уже там, где тебе положено быть, — спокойно ответил Кристофер, не замедляя шага. — А умирать будешь, когда я решу, что время пришло.

Он толкнул дверь, и та распахнулась с протяжным, стонущим скрипом, будто сама стена протестовала против того, что должно было произойти. За ней начиналась лестница — узкая, крутая, ступени покрыты тёмными пятнами, которые не смывались ни дождём, ни временем. Кристофер подтолкнул Элиаса вперёд, и тот пошатнулся, едва не рухнув вниз.

Подвал его замка был не просто тюрьмой — это была ловушка для магии. Стены здесь были выложены чёрным камнем, добытым в заброшенных шахтах, где когда-то добывали руду, поглощающую чары. В воздухе витал запах железа и чего-то ещё — горького, металлического, будто сама земля здесь была отравлена.

Вдоль коридора тянулись камеры с толстыми решётками, прутья которых были покрыты выжженными символами. Некоторые камеры пустовали. В других… шевелились тени. Но Кристофер не смотрел на них. Он вёл Элиаса к самой дальней камере — той, что считалась «чистой», потому что в ней ещё не умирали.

Когда они подошли к решётке, Кристофер наконец отпустил Элиаса. Маг рухнул на колени, тяжело дыша, его пальцы вцепились в холодный камень пола, будто он надеялся, что тот удержит его от падения в бездну.

— Встань, — голос Кристофера прозвучал ровно, без эмоций. — Не устраивай здесь спектакль.

Элиас поднял на него глаза — в них плескалась смесь ненависти и отчаяния.

— Ты… ты сам такой же, как я! — выкрикнул он, голос его сорвался. — Ты прячешь свою магию, ты убиваешь тех, кто похож на тебя! Ты просто боишься признать, что ты такой же…

Кристофер на мгновение замер. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на тень боли, но тут же исчезло, сменившись привычной ледяной маской.

— Я не боюсь ничего, — тихо сказал он. — Я просто знаю цену. И я её плачу. Каждый день.

Он достал тяжёлый ключ, покрытый теми же рунами, что и стены, и вставил его в замок. Щёлчок прозвучал оглушительно громко, будто приговор. Решётка со скрипом отъехала в сторону, и Кристофер втолкнул Элиаса внутрь.

Камера была маленькой, тесной, с единственным узким отверстием под потолком, через которое едва пробивался тусклый свет. Пол был покрыт слоем сухой соломы, давно превратившейся в пыль. В углу стояла железная цепь с кандалами — их звенья были холодными даже на вид.

— Не надо… — прошептал Элиас, отползая к стене, пока Кристофер не схватил его за запястье и не защёлкнул кандалы. Металл впился в кожу, и на запястьях тут же проступили капли крови.

— Это не для красоты, — сухо бросил Кристофер, проверяя надёжность замка. — Здесь магия не работает. Даже твоя жалкая искра погаснет, как свеча на ветру.

Он выпрямился и посмотрел на Элиаса сверху вниз, и в этом взгляде не было ни жалости, ни злорадства — только холодная, расчётливая отстранённость.

— Завтра тебя заберут, — сказал он, поворачиваясь к выходу. — Сенат хочет видеть тебя живым… хотя бы до суда. А что будет после — меня не касается.

— Ты не можешь просто так оставить меня здесь! — выкрикнул Элиас, и его голос эхом разнёсся по камере, ударяясь о стены и возвращаясь обратно, ещё более жалким. — Ты же понимаешь, что они убьют меня! Они убьют всех, у кого есть хоть капля силы!

Кристофер остановился у решётки, но не обернулся.

— Я всё понимаю, — тихо произнёс он. — Но это не моя война. Я — охотник. Я приношу добычу. А что с ней делают дальше — не моя забота.

С этими словами он захлопнул решётку, и замок щёлкнул, отрезая Элиаса от всего мира. Кристофер вставил ключ в карман, не глядя на мага, и пошёл прочь, оставляя за собой только эхо своих шагов и тяжёлый, давящий воздух подземелья.

Где-то в глубине тюрьмы раздался тихий, протяжный стон — то ли от ветра, то ли от чего-то гораздо более зловещего. Но Кристофер даже не вздрогнул. Он привык к этим звукам. Они были частью его работы.

А Элиас остался сидеть в темноте, прикованный к стене, с кровью на запястьях и с единственным вопросом, который жёг ему горло: «Почему он не убил меня сразу?»

Но Кристофер не оглядывался. Он знал, что милосердие — это роскошь, которую он давно себе не позволял. И сейчас было не время её возвращать.

Кристофер шёл по коридору, и его шаги звучали одинаково ровно — будь то над пропастью или перед камерой с самой опасной добычей. Здесь, в глубине замка, тишина была не пустотой, а чем-то плотным, почти осязаемым — она впитывала крики, глотала мольбы, оставляла только эхо и запах сырости.

Он остановился перед камерой в самом конце коридора — той, что отличалась от остальных. На решётке здесь висели не просто руны, а переплетённые цепи из особого сплава, который вытягивал влагу из воздуха, лишая мага воды — её стихии. Внутри было холоднее, чем в остальных отсеках, будто сама камера сопротивлялась теплу, выталкивала его прочь.

За решёткой стояла Элизни.

Блондинка с волосами, похожими на застывшие струи воды, с глазами цвета зимнего льда. Она стояла прямо, не опираясь на стены, не прячась в тень — будто сама тьма была ей не страшна. На запястьях у неё были такие же кандалы, как у Элиаса, но на них виднелись тонкие трещины: следы её попыток растопить металл, превратить его в воду и вырваться. Металл держался. Руны на цепях не давали магии пробиться.

Когда Кристофер подошёл, она даже не повернула головы. Только чуть приподняла подбородок — жест, полный презрения, как пощёчина без руки.

— Опять ты, — её голос звучал ровно, но в нём звенел холод, способный заморозить слова на лету. — Пришёл полюбоваться, как я медленно схожу с ума в этой клетке?

Кристофер не ответил сразу. Он просто осмотрел решётку, проверил замки, скользнул взглядом по рунам — не из тревоги, а по привычке. Всё было на месте. Всё работало.

— Проверяю, не придумала ли ты новый способ сбежать, — наконец произнёс он, голос его был таким же будничным, как если бы он говорил о погоде. — В прошлый раз ты чуть не превратила пол в каток. Пришлось сушить три дня.

Элизни наконец посмотрела на него. В её взгляде не было страха — только жгучая, ледяная ненависть, от которой даже воздух вокруг, казалось, становился тоньше.

— Лучше бы ты провалился в какую-нибудь трещину, — процедила она. — Или пусть магия вернётся и сожжёт этот замок до основания. Вместе с тобой.

Кристофер чуть склонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними скрывалось.

— Ты злишься, потому что не можешь ничего сделать, — спокойно заметил он. — Это нормально. Я бы тоже злился.

— Ты не способен злиться! — выкрикнула она, и голос её дрогнул, выдавая ту самую ярость, которую она так старательно прятала под презрением. — Ты вообще ничего не чувствуешь! Ты просто машина, которая ловит и сдаёт!

— Чувства мешают делу, — отрезал Кристофер. — А я делаю дело.

Она шагнула вперёд, насколько позволяла цепь, и остановилась в шаге от решётки. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но она даже не поморщилась.

— Ты ведь тоже колдун, — прошептала она, и теперь в её голосе не было крика — только горькая уверенность. — Я чувствую это. Ты прячешься за своей бронёй, за этими рунами, за своим «я просто делаю работу». Но ты такой же, как мы. Просто выбрал другую сторону.

Кристофер на мгновение замер. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на тень воспоминания — но тут же исчезло.

— Я выбрал сторону, где не умирают невинные, — тихо сказал он. — Где города не сгорают от одной искры. Где дети не просыпаются в пепле.

— А мы, значит, не невинные? — Элизни горько усмехнулась. — Мы — просто угроза, которую надо убрать?

— Вы — сила, — ровно ответил он. — А сила без контроля — это всегда угроза. Даже если ты хотела только спасать.