Ручная кладь

© Кирсанова А., текст

© Корсакова Е. М., дизайн

© ООО «Издательство АСТ»

Я стою на мосту Метехи в центре Тбилиси и плачу под новую песню Монеточки[1]. Мимо ходят туристы с лимонадами в руках, останавливаются сделать селфи, смеются и болтают на разных языках – я слышу их даже через наушники. Воскресенье, начало июня. Солнце светит празднично, бликует на воде, но не жарит. Идеальный день.

Мои очки-хамелеоны потемнели, и слез за ними не видно, хотя толку от этого мало: все равно губы дрожат, а нос покраснел. Но туристам плевать, и это хорошо.

Я медленно дышу и почти успокаиваюсь, но тут Монеточка сообщает, что «уже родилась та девчонка, что нам пробьет на досмотре билеты», и вот я снова рыдаю. Кошмар.

Кошмар, как это банально – плакать над последним альбомом Монеточки. Все эмигранты так делают, а я ведь даже не называю себя эмигранткой. Да и вообще, тоску по дому я оставила в Батуми, еще в прошлом году, а это что-то физиологическое, как смеяться от щекотки: мне не грустно, но плачется автоматически от любого текста про дом, не обязательно даже хорошего. Бесит.

Песня в наушниках заканчивается, с ней заканчивается альбом, и приложение запускает похожее, какую-то незнакомую русскоязычную группу. Я ставлю ее на паузу и роюсь в медиатеке. Слезы тоже на паузе.

Рюкзак

«У тебя дом там, где кот», – заметил недавно Тёма, и, возможно, так оно и есть. Не знаю, обдумаю это в дороге.

Через час я поеду в аэропорт, чтобы на месяц улететь в Россию: увидеться с мамой, бабушкой и друзьями, выполоть траву на могилах родственников, забрать с собой истории, фотографии и важные для меня вещи. Собрать себе по кусочкам еще один дом, настоящий. Он должен быть крепким, вросшим фундаментом в землю, чтобы выдержал пять, десять, да хоть сотню этажей, которые я хочу достроить сверху. Надежный дом, которому не страшны ни дождь, ни ураган, ни серый волк. Был у меня такой когда-нибудь?

Времени мало, пора собираться, но вместо этого я зарываюсь лицом в спящего кота. Он мурлычет и лижет мне висок, язык-липучка цепляется за волосы, и мокрая прядь падает на щеку. Я тут же вытираюсь краем покрывала – пахнут кошачьи слюни так себе. Кот тянется и снова сворачивается в клубок, а я иду наконец собирать рюкзак.

Мой рюкзак – идеальное комбо. По размеру и дизайну – нормальный городской, минималистичный, но при этом с фишками спортивного: у него есть грудная стяжка, вентиляция спины и два сетчатых кармана по бокам для всего подряд. В них я складывала зонтик, мусор, недоеденную шаверму, мокрый соленый купальник, бутылку шампанского, рулон бумажных полотенец и шлейку для кота.

Внутри большой основной отдел, в который можно запихнуть целый плед или одежду на неделю, и несколько дополнительных карманов – но не слишком много, не заблудишься. Там можно при желании навести порядок, но хватает места и чтобы устроить хаос и неожиданно через полгода или год обнаружить где-то в недрах наклейку с котиком из любимой питерской бургерной, полароидную фотографию с бывшей коллегой, ручку «Наблюдатели Петербурга», ски-пасс из Красной Поляны и стамбульскую транспортную карту.

Мой рюкзак – для бутылки айрана и продуктов на завтрак; для розовых лопающихся помидоров из ближайшей лавки; для прогулок по своему городу, когда нужно взять с собой большие наушники и книжку; и для коротких вылазок на природу, где пригодятся бананы, бутерброды и побольше воды или чая. А еще – для аэропортов и поездок в другие страны.

Тут я немного лукавлю, простите. Для поездок в другие страны мне редко хватает одного рюкзака, но сейчас я еду не в обычную другую страну – я еду в Россию. Там есть друзья – они напоят вкусным кофе, так что мне не нужно везти с собой зерно и аэропресс. Там есть мама и ее дача, где наверняка до сих пор висит у двери моя куртка, а в шкафу завалялся старый купальник. Там есть «Вайлдберриз», «Ламода», «Озон» и «Яндекс. Маркет», где я могу заказать все, что не влезло в рюкзак. Вот, к примеру, носки – они как раз износились, осталось всего три или четыре пары.

Первые полгода в Грузии – тогда мы еще жили в Батуми – у меня тоже было только три пары носков, и я чуть ли не каждый день ставила напоминалки, чтобы вовремя их постирать, но все равно забывала. Из-за этого частенько приходилось надевать в ботинки пару летних, совсем коротких, они сползали с пятки и сминались под ногой в твердый комок, жесткие края ботинок оставляли на лодыжках саднящие полосы, тогда уже не имели значения горы в персиковой дымке, соленый запах с примесью мазута и гниющих водорослей, музыка в наушниках и крики чаек – неудобные носки затмевали всё вокруг.

В чем была проблема купить еще носков? В коммуникации. В менеджменте. В рисерче. Во всем, что я так ненавидела и чем часами занималась на работе и после работы, когда пыталась открыть счет в банке, получить застрявшую на таможне посылку или попасть к врачу по страховке. Конечно, иногда я все-таки пробовала решить эту проблему, даже несколько раз спрашивала у гугл-переводчика, как по-грузински будет «носки» и «36-й размер», чтобы поговорить с продавцами на рынке, но так и не смогла запомнить.

И тут я снова лукавлю: чтобы купить носки в Батуми, грузинский язык не нужен, почти все продавцы хоть как-то говорят по-русски. Но и это казалось проблемой: было что-то неправильное в том, что я, гостья, свободно говорю здесь на родном языке, пока собеседник подбирает слова и падежи. Куда комфортнее было бы использовать нейтральный английский, но такой опции рынок не предлагал.

Спас меня H&M. Летом мы с мужем приехали на выходные в Тбилиси, где и прошлись по магазинам. Я взяла простую футболку и уже несла на кассу, но в двух шагах от нее заметила лоток с носками и остановилась. Как и на рынке, носки лежали кривоватыми рядами: короткие и длинные, светлые и темные, однотонные и в полоску. Выбрав две большие упаковки, я сказала на кассе несколько фраз на английском, расплатилась и без лишних разговоров вышла из магазина.

Носки оказались удобными, но непрочными: через год круг замкнулся и от десяти пар снова осталось только три. Я вытаскиваю их из ящика, сворачиваю рулетиком, кладу в рюкзак и отправляюсь в ванную собирать косметичку. Кремы для лица, зубная щетка, тушь, тональник и пенка для волос, ровно сто миллилитров. Шампунь и кондиционер раздобуду на месте: я не стриглась семь месяцев, ни с каким шампунем мои волосы не будут выглядеть ни хорошо, ни даже аккуратно – просто приемлемо.

Где-то на кухне звонит телефон. Мама. Спрашивает, как у меня дела, все ли успеваю, и просит скинуть номер рейса до Питера и следующего – из Питера в Новосибирск. Показывает бабушку на диване: та отмахивается, велит маме не отвлекать меня от сборов, а ее – от сериала, все равно скоро увидимся. Она всегда так, не любит долго разговаривать со мной по телефону, даже с видео. Мы и правда скоро увидимся, и я действительно тороплюсь, так что мама желает мне хорошо долететь и отключается.

Бабушке восемьдесят пять лет, и больше половины из них у нее серьезные проблемы со здоровьем. Сколько себя помню, она всегда прощалась со мной в слезах, обнимала слишком крепко и приговаривала: «Дай бог еще увидимся, дай бог». Прощались мы всегда ранним утром перед рассветом, у меня гудела голова, в животе тяжело лежал завтрак, который я не хотела, но заставляла себя съесть перед долгой дорогой. Я была слишком сонной, чтобы переваривать еду и сложные эмоции, не находила слов и мычала в ответ что-то абстрактно-утешительное. «Ну баба, ну ты чего». Бабушка долго держала меня в объятиях, я неловко обнимала ее в ответ и удивлялась, какая мягкая у нее спина и какие крепкие твердые пальцы. Мы прощались будто бы навсегда, а через год или больше я приезжала снова и бабушка со слезами обнимала меня уже при встрече.

Когда мы виделись в последний раз, она не плакала. Приобняла, сказала «с богом» и отпустила. Через год мама рассказывала по телефону, что бабушка перестала выговаривать слова, врач диагностировала предынсультное состояние и назначила курс капельниц. Они помогли. Еще через несколько месяцев все повторилось: сбивчивая речь, онемение, капельницы. Теперь я боялась, что увижу ее, но уже не смогу с ней поговорить. Она не расскажет, как красиво цветет лен в тувинских полях и как сварить суп из крапивы и одуванчиков, если есть больше нечего, не пожалуется на маму и тетю, не задаст с десяток вопросов, которые мне самой ни разу не приходили в голову.

И вот меньше чем через неделю мы наконец снова увидимся. Правда, сначала я ненадолго заеду в Питер, а после Новосибирска и вовсе отправлюсь с мамой в Туву, в ее родную деревню, но это не отменяет главного: с бабушкой я поговорю. Мы будем смеяться и болтать, отвлекаясь на чай с конфеткой, открывать окно, чтобы впустить прохладный вечерний воздух, и включать фумигатор от комаров и мошек. Я проигнорирую уведомления в рабочих чатах, зато научу бабушку искать видео в смартфоне и узнавать у Алисы прогноз погоды. Расспрошу ее, как наши предки оказались в Туве и какие у них были отношения с местными, больше узнаю о прапрадеде Клементии, который основал в горах поселение староверов, и о прабабке Александре, в чьем доме столовались все приезжие.

Я мельком смотрю на часы: время уже поджимает. Складываю косметичку, она занимает почти четверть рюкзака. Утрамбовываю мешок с бельем, чтобы поместился на дне рядом с косметичкой, и отправляюсь в спальню на следующий квест: собрать одежду.

Рюкзак кажется мне хабом, космическим кораблем «Нормандия» из Mass Effect. Он стоит на стуле посреди просторного коридора на равном удалении от комнат, ванной и кухни. Куда бы я ни повернула, за чем бы ни пошла, в конце все равно вернусь к нему.

В спальне я снова открываю шкаф и зависаю перед вешалками, но быстро прихожу в себя от требовательного мяуканья за спиной. Кот скребет угол матраса – требует пустить его в огромный ящик под кроватью, забитый хозяйскими вещами. Он часами может там все обнюхивать и даже спать, и я ставлю таймер, чтобы через двадцать минут снова поднять угол матраса и выманить его назад или хотя бы впустить внутрь немного воздуха.

Ящик под кроватью – матрешка: в нем хранится другая кровать, односпальная, и все равно остается место и для старого одеяла, и для хозяйских вещей, и для кошачьих прогулок. Этот ящик больше кладовки в нашей питерской квартире – очень практичное решение, но я бы такое ни за что не выбрала. В общем-то, я и не выбирала: у кровати в нашей питерской квартире мягкое изголовье, тонкие деревянные ножки и никаких ящиков. Над ней висит яркая люстра на восемь лампочек, а вместо ночника – засохшее, похожее на огромную рогатку бревно, обмотанное джутом и елочной гирляндой. Его мы привезли с пляжа в Кронштадте зимой 2015-го, когда кот был еще совсем маленьким, чтобы собрать ему когтеточку с полками и лежанкой, а через пять лет купили настоящее кошачье дерево, по которому теперь лазит чужой кот.

В питерской спальне широкий деревянный подоконник, на нем хорошо сидеть в дождь и снег, но само окно, хоть и большое для Питера, в Грузии казалось бы маленьким. Под ним высажены липы, через дорогу – скверик, где гуляют с собаками, перекресток, заправка и автобусная остановка. Здесь, в Тбилиси, я вижу из окна горы, кусок реки, здания на другом берегу и Дворец торжественных обрядов – сюрреалистическое советское здание, не то церковь, не то крепость. Конечно, такой вид из окна намного лучше. И спальня здесь просторнее, да и вся квартира, а еще есть балкон.

Я понимаю, что давно уже стою у окна, смотрю сквозь пыльное стекло на горы. Открываю балконную дверь, а ветер мне помогает: откидывает ее к стене – едва успеваю поймать. Ветер пахнет сигаретой с другого балкона и индийской едой из ресторана внизу.

Хочется стоять так и дальше: разглядывать город снаружи, шторы и обои в цветочек внутри, вспоминать белые стены с неярким серым узором в своей питерской спальне и икеевский шкаф молочного цвета. Но через полчаса мне нужно выехать в аэропорт, так что пора открыть свой нынешний шкаф, оклеенный пленкой под дерево, и собрать наконец одежду.

Проблема в том, что я понятия не имею, что взять с собой. У меня нет здесь любимых вещей, все они выглядят одинаково. Изнутри мой шкаф напоминает стойку с базовой коллекцией Uniqlo. Удобные неяркие шмотки из приятных тканей, они хорошо сочетаются друг с другом и отлично сочетают цену и качество. Демократичные, но не народные – интернациональная одежда без цвета и колорита. База под макияж, белый художественный грунт, а не почва. На таком фоне ничего не прорастет само, сначала придется что-нибудь туда посадить. Или пересадить? Выкопать что-то стоящее, что-то свое – хоть из бабушкиного сундука, хоть из маминого шкафа, хоть с полки, где лежит мерч любимой кофейни, – и привезти с собой.

На запястье дрожат часы – сообщение от Тёмы. Хочет уйти пораньше с работы и все-таки отвезти меня в аэропорт. Я отказываюсь: понимаю, что ему тяжело будет смотреть, как я улетаю в Россию, куда ему теперь путь закрыт. Уеду на такси, как и планировала.

Я возвращаюсь к шкафу, отсчитываю несколько случайных футболок, снимаю с вешалок рубашку в клетку, джинсы и длинную льняную юбку, кидаю все это на кровать и закрываю дверцу. В зеркале отражаются моя бежевая, слегка загорелая кожа, кремовая майка и светло-голубые домашние шорты. Если сделать сейчас селфи и наложить черно-белый фильтр, я вся буду залита одним бледно-серым цветом, как бутылка с мутной неяркой жидкостью. Я достаю из кармана телефон, но вместо камеры открываю браузер, захожу на сайт авиакомпании и докупаю к обратному билету одно место багажа. Потом аккуратно сворачиваю одежду и возвращаюсь в коридор к рюкзаку.

А9-785, Тбилиси (TBS) – Санкт-Петербург (LED)

Бортпроводница наливает мне воду и протягивает бутерброд с сыром, я говорю “thank you”. В Грузии я бы сказала «мадлоба», но мы летим над Россией, находимся где-то между, так что я теряюсь и перехожу на дефолтный язык.

Бутерброд на девяносто пять процентов состоит из белого хлеба; в остальные пять помещаются кусочек сыра, майонез и размякший лист салата. Отложив половину булки, я откусываю что осталось и возвращаюсь к книге – роману «С неба упали три яблока», который давно хотела прочитать.

Как назло, именно на этой странице героиня начала готовить: обжарила лук и зелень, смешала соус из чеснока с крупной солью и мацуном, чтобы заправить им свекольную ботву с мокрицей. Такое блюдо я не пробовала и только по контексту догадываюсь, что мокрица – это какая-то трава, а не живность, но не сомневаюсь, что она намного вкуснее моего бутерброда. Запиваю его почти теплой водой, открываю вентиляцию на максимум и дочитываю до следующего абзаца, где героиня и ее подруга устроились на веранде, пока дома остывает пирог с румяной сырной корочкой. Пожалуй, книгу пока лучше отложить.

Я всегда немного завидовала этой женской кухонной магии, еще со школы, когда прочитала «Шоколад». Отточенные годами движения, маленькие хитрости, которые передаются от матери к дочери, способность на глазок отсыпать идеальное количество специй. Праздник, который целый день собирается из вкусов и запахов, из жара духовки и пара от кастрюли, а потом заканчивается за несколько часов. Все это завораживало, хотелось закрыться на кухне и не смотреть ни в телефон, ни на часы – только на старый, запачканный жиром таймер у печки.

Но в реальной жизни очарование рассеивалось уже на стадии поиска рецепта. Меня бесило готовить, а еще больше бесило готовиться к тому, чтобы начать готовить. Рецепты, списки, покупки, этапы, планирование, делегирование, тайм-менеджмент – работа, работа и работа, да еще и бесплатная. В итоге мотивации мне хватало только на завтраки, остальное я если и готовила, то как можно быстрее, под аудиокнигу или подкаст, и все чаще заказывала доставку.

Женщина рядом со мной встает с места, открывает багажную полку и достает что-то из сумки. Когда она снова садится, я замечаю у нее в руках палочку магазинной чурчхелы и жалею, что сама не догадалась взять такую в дорогу. Моя соседка надкусывает краешек, но он не поддается, ей приходится вцепиться в него зубами и сильно потянуть. После недолгой борьбы рука с чурчхелой отскакивает в сторону, а я вспоминаю это хищное удовольствие – когда еда сопротивляется, а ты ее побеждаешь. Слегка подсохшая чурчхела, копченый сыр-косичка, сушеное мясо, которым угощал меня дедушка … В такие моменты я чувствовала себя волчонком. От этих воспоминаний во рту становится сухо, как будто я наелась сразу и сладкого, и соленого. Допиваю остатки воды из стаканчика и стараюсь не думать о еде, но получается не лучше, чем не думать о белой обезьяне.

В последние годы, когда я скучала по любимой еде, я уже не представляла себе бабушкины пирожки – они остались в конце девяностых, на деревенской кухне с умывальником вместо водопровода. Я не думала о маминых профитролях, плотно набитых вареной сгущенкой с маслом, – мама и сама уже вряд ли вспомнит, как их готовить.

Когда я скучала по любимой еде, я слышала аромат пиццы с помидорами и сыром страчателла из итальянского ресторана в «Севкабеле». Ее ни в коем случае нельзя было заказывать с доставкой – только съесть сразу, чтобы хрустела горячая корочка с угольным налетом и не успели до конца смешаться сок помидоров, бальзамик и сливки из растопленного бесформенного сыра. Я скучала по творожному печенью и яблочному пирогу из дешевой сети питерских пекарен и по лучшему в городе роллу «Филадельфия» с угрем – его, наоборот, можно было заказать только в доставке, курьер привозил вытянутую черно-бирюзовую коробочку со вставкой из прозрачного пластика, через который я видела коричневые кусочки рыбы под соусом унаги и чувствовала на языке сладко-солено-сливочный вкус, даже не открыв упаковку.

Есть в этом что-то сиротское: моя любимая еда мне не принадлежит. Кафе закрываются, меняют рецептуру, не могут достать нужные продукты, я сама уезжаю в другую страну и навсегда остаюсь без блюд, по которым скучаю. Я не могу увезти их с собой, у меня нет рецепта, даже фотографий нет. Остаются только слова.

Единственный рецепт, который я сохранила, – рецепт блинов. Я записала его со слов мамы в гугл-документ.

Он выглядит так:

– 2 яйца – взбить

– ½ ч. л. соли

– 1,5–2 ст. л. сахара

– сода ½ ч. л.

– молоко – 0,4 л

– муки – много (½ кг), как густая сметана

– ½ стакана растительного масла – перемешать

– добавить оставшееся молоко или воду

Мамины блины получаются легкими и тонкими, как салфетки, с дырками и сухими коричневатыми краями. В детстве я любила их отламывать и сгрызать в первую очередь, прежде чем свернуть оборванный блин треугольником и доесть со сметаной. Чужие блины казались мне неправильными: слишком жирными, сладкими, солеными, с тягучим недопеченным тестом внутри. Самые неправильные, кстати, готовила тетя Надя, мамина сестра: по толщине и явному яичному привкусу они больше напоминали омлет. Их вкус мне даже нравился, но назвать это блинами я никак не могла и особенно удивилась, когда и мама, и тетя Надя заявили, что печь блины их обеих научила бабушка.

Сама я пеку их раза два-три в год. Поначалу я приносила на кухню ноутбук и строго шла по рецепту, хотя он немного сбивал с толку: что значит «оставшееся молоко»? То, что осталось в литровой бутылке? А какой должна быть «густая сметана»? Когда я позвонила маме с этими вопросами, она отмахнулась: «Ой, да делай ты на глазок, главное, чтоб вкусно получилось!» И я делала на глазок, экспериментировала. С годами мои блины лишились хрустящих корочек, стали тяжелее, мягче: чуть-чуть недопеченные внутри и отчетливо молочные – идеальные.

И вот три года назад я приехала в Новосибирск, мама испекла на завтрак блины, и они мне не понравились. Слишком сухие, слегка недосоленные, недостаточно эластичные – нет, в целом неплохие, но не мои. Я макнула плотно свернутый блин в сметану – совсем не густую – и почувствовала дурацкую детскую обиду: и на себя, и на маму, как будто мы с ней специально сговорились лишить меня тех самых невероятных маминых блинов.

Теперь я думаю, что забавно будет испечь маме мои блины, показать, во что я превратила ее рецепт, но, скорее всего, на это не хватит времени.

Стюардесса забирает пустые стаканчики и упаковку от бутербродов. Вокруг меня наконец-то никто ничего не ест. Я закрываю глаза, включаю музыку и дремлю до самого Питера. Никакой Монеточки, никаких песен про дом – в наушниках задумчиво напевает Том Йорк, и мне спокойно.

Самолет садится, я продолжаю слушать музыку в бесконечной очереди на паспортный контроль. Мой паспорт долго проверяют, а потом и вовсе просят отойти от стойки и ждать в стороне. Но как только я начинаю всерьез волноваться, пограничница возвращается, называет мою фамилию и отдает паспорт. Я делаю медленный вдох и еще более медленный выдох, ставлю в телефон российскую симку. Когда иду к выходу, МТС присылает сообщение: «С возвращением домой! До встречи в новых поездках».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Включена в реестр иноагентов Министерства юстиции РФ.