Запрет Артемиды: Клятва луны

Пролог: Игра богинь

Олимп не знал смены времён года. Здесь царила вечная весна: разрежённый воздух вершин и холодный запах амброзии. Тени между мраморных колонн ложились резко, а в тишине казалось было слышно, как в чреве гор нарастают кристаллы.

Артемида стояла у края террасы, чьи перила были вырезаны из цельного куска светлого мрамора. Короткий серебряный лук привычно оттягивал плечо. Серый хитон едва колыхался от ветра, волосы были стянуты в тугой узел — ни одна прядь не выбивалась. Богиня смотрела вниз, сквозь облака, туда, где мир смертных скрывался в предрассветной дымке.

— Неужели снова пересчитываешь свое стадо, сестра? — голос Афродиты прозвучал мягко и лениво. — Твои девы не стрелы в колчане. Хотя, признаю, такие же прямые и негнущиеся.

Артемида не обернулась. Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, кто подошел — в воздухе сразу запахло жасмином. Богиня любви шла неспешно. Её сандалии едва касались камня, а пеплос цвета утренней зари казался живым туманом.

— Я наблюдаю за подготовкой к ритуалу, — холодно отозвалась Артемида. — Это требует сосредоточенности, которой тебе никогда не понять.

Афродита остановилась рядом, грациозно опершись на балюстраду.

— О, ритуал! — в ее голосе проскользнула насмешка. — «Ритуал Чистоты». «Обет Тишины». Вы придумываете громкие названия, чтобы девчонки боялись собственной природы.

Она повернулась к Артемиде. Мерцающий взгляд ее глаз, цвета морской волны на закате, встретился с серым, неподвижным взглядом сестры.

— Тебе не кажется, что твоя лучшая жрица… Как ее зовут? Ах да, Алкея! Так плотно сжимает челюсти, что у нее сводит скулы? Это не вера. Это страх.

Артемида наконец повернулась к ней.

— Это не страх. Это дисциплина. Мои воительницы выбрали свободу.

— Свободу? — Афродита подняла бровь. — От чего? От собственных чувств?

— От твоего хаоса, — отрезала Артемида. — От слабости, которую ты называешь любовью.

Повисла тишина. Афродита медленно выдохнув, провела ладонью по нагретому солнцем мрамору.

— Слабость... Какое любопытное определение. Знаешь, что вижу я, когда смотрю на твоих дев? Они так боятся дрогнуть, что забывают дышать. Но сердце, которое бьется строго по приказу, уже не живое. — Она усмехнулась. — Ты называешь силой этот безупречный, мёртвый такт?

Артемида шагнула вплотную. Теперь они стояли лоб в лоб. Серебро и золото, лед и пламя.

— Да, — ее голос упал до опасного шепота. — Я называю это силой. Твоя хваленая любовь оставила после себя больше руин, чем походы Ареса. Ты превращаешь героев в рабов, а города в пепел ради минутного каприза. И ты смеешь рассуждать о силе?

Афродита лишь снисходительно улыбнулась.

— Руины... Да. Но на руинах снова вырастает дикий виноград. Жизнь не останавливается, сестра. А после твоей чистоты остается только лёд. Давай проверим, чего стоит их обет? — Она поймала ледяной взгляд Охотницы. — Что будет, если твоя Алкея увидит в себе не только жрицу?

Артемида крепче сжала лук.

— Что ты задумала?

— Ничего вульгарного, клянусь поясом! — Афродита подняла руку, и между ее пальцев забилась крошечная золотая искра. — Я просто подарю ей... возможность. Трещину в безупречном, скучном мире.

Она посмотрела вниз, туда, где за облаками темнело Чёрное море.

— Один человек. Не воин. Воинов они убивают, не моргнув. А... гость. Тот, кто переступит порог ее мира без злого умысла. Тот, чье простое «здравствуй» станет для нее сложнейшей богословской задачей.

Артемида впилась взглядом в золотую искру, затем перевела его на сестру.

— Если ты разрушишь ее жизнь, — голос Охотницы стал угрожающе тихим, — я сама пущу стрелу в твое сердце. И мне плевать на твоё бессмертие.

Афродита встретила угрозу спокойно.

— А если я ее спасу? Если она найдет то, чего боялась всю жизнь, и станет от этого не слабее, а по-настоящему свободной? — Усмешка тронула ее губы. — Хотя «свобода» у тебя забавное слово. Как у человека, который гордится тем, что не дышит.

Артемида не ответила. Она стояла неподвижно, застыв, как хищник перед прыжком. Затем медленно повернулась к краю террасы. В ее глазах застыла холодная уверенность охотника, знающего: добыча всегда возвращается.

— Тогда я буду наблюдать. И когда твоя «любовь» начнет разрывать ее на части, когда она поймет, что потеряла себя ради другого. Она вернется. Ко мне. К себе настоящей. Свобода всегда побеждает. Рано или поздно.

Афродита разжала пальцы. Искра сорвалась вниз, закручиваясь в спираль, падая туда, где мир смертных еще спал, не зная, что боги только что бросили кости.

— Посмотрим, — донесся ее последний шепот, смешанный с ароматом жасмина.

* * *

Далеко внизу штормило.

Маленький корабль «Онейра» стонал под ударами волн. Чёрное море, оправдывая имя, вздыбилось стеной мазутного цвета. Небо и вода слились в единый ревущий хаос.

На носу, вцепившись в мокрый канат, стоял человек. Леандр хорошо знал это чувство: когда управлять судном уже невозможно и остается только держаться. Вода заливала лицо, плащ отяжелел.

«Мы умрем»,— мрачно прозвучало в сознании.

Ворон Корв, превратившийся в черный комок слипшихся перьев, крепче впился когтями в плечо Леандра.

«И никто не споет нам погребальной песни. Только если чайки. А они поют отвратительно».

— Тогда постарайся не утонуть, Корв! — рявкнул Леандр, сплевывая горькую воду. — Держись!

«Держаться? За что? За твою гениальную идею искать "новые земли"? Я говорил тебе еще в Синопе: плыви вдоль берега! Но нет, ты решил срезать путь!»

— Это называется оптимизация маршрута, — Леандр рванул канат, пытаясь удержать нос против волны.

«Это называется утопление с философским обоснованием! Когда мы выживем. Если выживем. Я требую месяц миндаля и теплое гнездо!»

— Когда выживем, — прохрипел Леандр, щурясь в темноту, — я куплю тебе два мешка. Один сладкий, один соленый.

«Отличная сделка. Жаль, что рыбы ее не оценят, когда станут обгладывать наши кости».

Корабль швырнуло вверх. Очередная волна накрыла палубу ледяным плащом. Бороться с морем было бесполезно. Ветер рвал остатки паруса, а в трюме что-то угрожающе хрустнуло.

Впереди сквозь мглу проступило что-то плотное. Темнее, чем тучи.

Берег.

— Корв! — заорал Леандр. — Земля!

«Прекрасно! Теперь мы разобьемся о скалы. Какое разнообразие!»

Удар потряс «Онейру» от носа до кормы. Леандра швырнуло вперед. Пальцы соскользнули с мокрого дерева, теряя опору, и мир провалился в холодную тьму.

* * *

В глубине каменного храма на берегу Термодона Алкея стояла перед алтарем.

Буря бушевала снаружи. Внутри царила тишина. Тишина обета. Серебряная фибула на плече, единственная память о матери, тускло отблескивала в свете масляных ламп.

Губы шептали знакомые слова. Руки, сложенные на рукояти копья, были неподвижны. Алкея знала этот ритуал наизусть, и все же мысли уплывали к прошлому, от которого она сознательно и гордо отказалась.

Ее мир казался прочным, как скала. Она еще не знала, что боги уже бросили кости, и к ее безупречной броне подбирается не вражеский клинок, а случайный гость.

Глава 1: Берег чужих богов

Море выплюнуло его на берег, как невкусную рыбу.

Леандр лежал на холодном крупном песке, чувствуя, как каждая галька под лопаткой превращается в пыточный инструмент. Над ним кружилось белесое небо, еще не решившее, хочет оно быть утренним или остаться в сумерках. Он пытался вспомнить, когда именно нить его судьбы завязалась в этот мокрый узел. Вчера утром? Когда он решил срезать путь через пролив, проигнорировав тягучее ощущение в затылке — сонный привет от отца-Гипноса? Или еще раньше, когда торговка в Синопе предсказала ему «встречу, которая сорвет доспехи с его души», а он лишь рассмеялся и купил у неё мешочек сушёного чабреца?

Леандр закрыл глаза. Во рту стоял привкус соли и чего-то горького, то ли страха, то ли морских водорослей. Он почувствовал тяжесть на груди. Промокший ворон сидел на нем, вцепившись когтями в тунику, и методично отряхивался, посылая холодные брызги прямо Леандру на подбородок.

«Ну вот,— донеслось из глубины сознания (голос Корва скрежетал, как ржавый гвоздь по камню). — Отлично. Прекрасный план, штурман. "Срежем путь", говорил. Быстрее доберёмся, говорил. А теперь мы выброшены на берег, как дохлые медузы, и я весь в соли. Ты понимаешь? ВЕСЬ. В СОЛИ».

Леандр с трудом сглотнул. Горло саднило.

— Корв... Ты цел?

«К сожалению. После такого плавания смерть кажется весьма заманчивой перспективой — там хотя бы сухо!»

— Тогда помолчи, — прохрипел Леандр. — Хотя бы минуту. Дай мне понять, где у меня право, а где лево.

«Минуту?!— ворон возмущенно переступил лапами по его плечу. — Ты просишь минуту тишины у меня? У того, кто только что едва не стал частью морского рациона из-за твоего желания послушать свой внутренний компас? И что он сказал? "Плыви сюда, тут отлично!". А знаешь, что тут на самом деле? Шторм. Скалы. И, судя по запаху воздуха, неприятности, размер которых ты даже своим травяным мозгом не охватишь».

Леандр сел, преодолевая тошноту. Мир перед глазами качнулся. Берег был неприветлив: искривлённые от ветра кусты и серые холмы, суровые, как лицо старого воина. Слева, в пене прибоя, жалобно скрипели обломки «Онейры», его маленького мира, не выдержавшего столкновения с большой реальностью. Справа, вдоль берега, тянулась узкая тропа к городским стенам.

— Фемискира, — выдохнул Леандр. Воспоминание о торговке кольнуло под ложечкой. — Так вот о каком береге ты болтала, старуха.

«Что? — в сознании птицы взметнулась волна подозрения. — Только не говори, что это тур по святым местам».

— Южный берег Понта. Устье Термодона. Это может быть только она.

«Фемискира, — повторил Корв с нескрываемым ядом. — Город амазонок. Женщин, которые, если верить слухам, бреются кинжалами и скармливают сердца мужчин своим коням. А из того, что остается, варят похлебку».

— Слухи всегда преувеличены, — пробормотал Леандр, попытавшись встать. Пошатнулся, оперся о торчащий из песка обломок мачты.

«Ты уверен?»

— Нет. Совсем не уверен.

Леандр прищурился. Даже сквозь туман город выглядел как сжатый кулак. Невысокие стены, но крепкие, усиленные деревом. Над ними вились тонкие струйки дыма. Сила, не терпящая чужаков.

— Но если я не найду крышу до заката, лихорадка убьет меня раньше, чем их кинжалы. К тому же... мой сундук...

Он оглянулся. На мелководье качался ящик, обитый промокшей кожей. Его сундук. Всё, что делало Леандра кем-то большим, чем просто забытым богом сына: мази, свитки, сушеные корни.

«Не вздумай», — предостерег Корв.

Леандр уже брёл к воде. Волны были холодными, злыми, будто всё ещё помнили вчерашнюю ярость. Он по пояс вошёл в прибой, схватил сундук за ручку и потащил к берегу. Тяжесть была проклятой, но он тащил, стиснув зубы, пока не выволок груз на гальку и не рухнул рядом.

Корв важно уселся на крышку сундука.

«Идиот. Героический, мокрый идиот. Надеюсь, там хотя бы миндаль».

— Там книги, — выдохнул Леандр. — И лекарства.

«Книги. Отлично. Мы умрём от голода, но зато образованно».

Леандр не ответил. Он вытащил из мешочка веточку сушёного чабреца, помятую, серую от воды, и принялся крутить её в пальцах, вдыхая аромат дома.

«Что ты делаешь?»

— Слушаю.

Он прикрыл глаза. Дар отца позволил уловить лишь обрывки: дробный стук копыт, женский смех, резкий, как удар меча, запах кожи и можжевельника. И чьи-то глаза — холодные, серо-зелёные, как зимнее море.

Он открыл глаза и вздохнул.

— Нас ждут неприятности.

«Ну наконец-то, — съязвил Корв. — Я уж думал, ты не заметишь эту огромную табличку "Добро пожаловать в ад", которую мы только что переплыли».

Глава 2: Неудачный торг.

Они шли вдоль берега. Леандр, волоча сундук, Корв, сидя на его плече и мысленно комментируя каждый шаг.

«Вон, смотри, ещё один обломок. Это был нос твоей любимой посудины. Прощай, нос. Ты был... носатым».

— Корв.

«Что? Я скорблю. По-своему».

Тропа вела к холму, за которым начинались возделанные поля. Удивительно ухоженные, с ровными бороздами, словно каждое зерно здесь сажали по уставу. Дальше виднелись загоны с конями: низкорослыми, жилистыми, степными. Они паслись свободно, но держались кучно, настороженно, будто и сами знали, что живут в царстве воительниц.

А потом Леандр увидел её.

Стену. Не такую высокую, как в греческих полисах, но внушительную. Глина, дерево, утрамбованная земля: всё слилось в единое целое, живое и грозное. Над стеной поднимались крыши: плоские, крытые тростником и шкурами. А на башне, у северных ворот, стояла фигура.

Женщина. Даже издалека было видно: лук в руках, колчан за спиной, взгляд, устремлённый не на море, а в степь — туда, откуда приходила настоящая опасность.

«Ну вот, — прошептал Корв в его сознании. — Приплыли. В прямом и переносном смысле. Давай развернёмся, пока не поздно? Я знаю отличное место в Синопе, где нас не убьют».

— Поздно, — тихо ответил Леандр.

Потому что с тропы, ведущей к городу, уже скакали всадницы.

Их было четверо. Кони серые и гнедые, летели так, будто под копытами горела земля. Всадницы сидели в сёдлах легко, вросши в животных, как будто родились на их спинах. Кожаные доспехи, туго стянутые ремнями, подчёркивали каждое движение. В руках были зажаты короткие метательные копья, готовые взлететь в любой миг.

Леандр медленно опустил сундук. Поднял руки — жест древний, понятный: "я безоружен".

Корв замахал крыльями, издавая серию тревожных карканий.

«Прекрасно,— донеслось из глубины связи. — Теперь мы точно умрём».

Всадницы окружили их за три вдоха. Кони фыркали, переступали, их бока вздымались. Копья были направлены на Леандра — четыре острия, четыре обещания быстрой смерти.

Одна из всадниц, старшая со шрамом через бровь, смотрела на него глазами цвета старого, мутного янтаря. В её взгляде не было ненависти — только холодная оценка, как смотрят на неисправную деталь или ядовитую змею, выползшую на порог.

— Мужчина, — констатировала она. В этом слове не было вопроса. Только факт. Как если бы она сказала: "Змея" или "Падаль".

— Путник, — поправил Леандр. Его голос дрогнул, но он заставил себя смотреть ей прямо в глаза. — Потерпевший крушение. Я не ищу неприятностей. Я ищу только возможности обсохнуть и не умереть от озноба.

— Мужчина на нашем берегу — это и есть неприятности, — отрезала она. — Ты нарушил границу. Вяжите его.

— Подождите, — сказал он, и в голосе его прозвучала та мягкая, убедительная нотка, которая обычно помогала уговорить купцов на скидку или рыбаков поделиться уловом. — Я понимаю, что это... неудобно. Чужак, мужчина, берег. Но давайте посмотрим на ситуацию практически.

Старшая всадница застыла с верёвкой в руках.

— Практически?

— Да. Я — травник. Целитель. — Он кивнул на сундук. — Там, внутри, лекарства. Мази, настойки, перевязочный материал. Вещи полезные. Особенно для тех, кто живёт в постоянной готовности к бою. Растяжения, ушибы, порезы... — он сделал паузу, оценивающе глядя на её лошадь, — вот, например. Ваша лошадь хромает. Левая передняя. Видите, как она переносит вес?

Всадница скосила глаза на коня. Тот действительно слегка припадал.

— Я могу помочь, — продолжил Леандр, чувствуя, что нащупал нить. — Мазь из окопника и арники. Втереть, перебинтовать. Через два дня хромота пройдёт и ваш конь снова будет летать, как ветер. Или… вы можете связать меня, и ваш конь будет хромать, пока не станет совсем бесполезным. Выбор за вами.

Молчание растянулось, как туго натянутая тетива.

Младшая всадница, рыжая, с веснушками на обветренном лице, вдруг не выдержала и фыркнула.

— Он... он что, торгуется? С нами? Прямо сейчас?

— Я предлагаю взаимовыгодное сотрудничество, — невозмутимо уточнил Леандр.

«С людьми, которые хотят использовать твои кишки как гирлянду для храма,— добавил Корв. — Гений дипломатии».

— Мазь от растяжений, — повторила старшая, и в её голосе прозвучало что-то новое. Не уважение. Скорее... изумление перед абсурдом ситуации. — Ты предлагаешь мазь амазонкам, которые держат тебя на острие копья.

— Идеальную для конных лучниц, — невозмутимо кивнул Леандр. — Поясница и бёдра — ваши слабые места при таких скачках. Поверьте, через пять лет вы вспомните мои слова.

Корв издал звук, который можно было принять за стон, и спрятал голову под крыло.

«Всё, — донеслось из-под перьев. — Мы умрём. Нас убьют. И я умру голодным, слушая лекцию о пояснице».

Старшая всадница смотрела на Леандра долгим, изучающим взглядом. Потом медленно опустила верёвку.

— Ты либо очень смел, чужеземец, либо шторм вытряс из твоей головы последние остатки разума.

— Третий вариант, — тихо сказал Леандр. — Очень устал и надеюсь выжить, используя то, что умею.

Она резко кивнула. .

— Ханна, возьми его сундук. Осторожно. Там, видимо, спасение для всех наших чресл. — Сарказм, но уже без яда. — Остальные в круг. Ведем его в город. Пусть царица решит, что делать с этим наглым целителем и его взъерошенной курицей на плече.

«Наконец-то разумное решение,— проворчал Корв в голове Леандра. — Хоть кто-то тут думает головой».

Леандр взял сундук (Ханна — крепкая, молчаливая амазонка, лишь кивнула, позволяя ему тащить его самому, но держась рядом). Они двинулись к городу.

Всадницы окружили их плотным кольцом. Копья по-прежнему были наготове, но острия теперь смотрели не на Леандра, а вовне — как если бы он уже был частью их груза, который нужно доставить в целости.

Пока они шли, Леандр ловил взгляды. Амазонки не скрывали любопытства — он был диковинкой, редкостью. Одна из младших, та самая с копной рыжих волос, даже привстала в стременах, чтобы лучше рассмотреть.

— Он... обычный, — разочарованно протянула она. — Я думала, мужчины страшнее.

— Некоторые страшнее, — сухо ответила старшая. — Этот просто мокрый.

Корв издал серию отрывистых карканий, удивительно похожих на хихиканье.

«Слышал? — ехидно прозвучало в голове Леандра. — Мокрый. Вот твоя характеристика, герой. "Обычный и мокрый"».

Леандр промолчал. Он смотрел вперёд, туда, где за воротами открывался город. Фемискира. Чьё имя он слышал лишь в легендах. И с каждым шагом странное, тягучее предчувствие только крепло.

Что-то ждало его там. Не смерть — нет, ему бы уже вонзили копьё. Что-то другое. Что-то, от чего отец-Гипнос прислал бы предупреждение, если бы не был так далеко, в своих туманных чертогах.

Ворота распахнулись.

И Леандр шагнул в мир, который его не ждал. Но который, похоже, приготовил ему место.

Глава 3: Жрица и «морская крыса»

Алкея не любила утро.

В Фемискире оно всегда наступало слишком резко: с лязгом бронзы на плацу, яростным ржанием степных коней и гортанными выкриками воительниц. Утро требовало безупречности, а сегодня Алкея чувствовала себя так, словно её собственная душа была плохо натянутой тетивой — одно неверное движение, и она больно ударит по руке.

Она стояла у края плаца, широкого, утрамбованного участка между казармами и храмом, и смотрела, как пара неофиток безуспешно пытается укротить тяжелые скифские луки. Девушки были молоды, их движения угловаты и по-детски суетливы. В каждом их взгляде на жрицу читался такой густой страх, что он мешал им просто ровно дышать.

— Плечо ниже, — бросила Алкея. Её голос был сухим и резким. — Ты целишься в мишень, а должна в её суть. Если рука дрожит от мысли о промахе, ты уже проиграла.

Темноволосая зажмурилась, выстрелила. Стрела прошла мимо, воткнувшись в землю.

Алкея закрыла глаза. Сосчитала до трёх. Открыла.

— Двадцать кругов вокруг плаца. Бегом. С колчаном. Может, тогда ты научишься уважать вес стрелы.

— Но, жрица...

— Бегом.

Девушка сглотнула, кивнула и побежала. Вторая, бледнея, подняла лук.

Алкея смотрела, чувствуя, как в висках пульсировала нудная боль, эхо бессонной ночи. Сны были мутными, липкими: серебряные стрелы в них превращались в извивающихся змей, а из темных углов храма доносился чужой шепот и запах… не жертвенного дыма, а жасмина и соли.

Знаки. Всегда знаки. И всегда туманные, как если бы богиня нарочно говорила загадками.

— Алкея!

Она обернулась. К ней через плац спешила младшая сестра, вся в движении, в энергии, в вечной, раздражающей лёгкости бытия. Волосы растрепались, хитон перекосился, но на лице сияла улыбка, будто она только что нашла клад.

— Лисиппа. Ты должна быть на дозоре.

— Была. Вернулась. — Она остановилась, переводя дыхание. — Слушай, там... на берегу. Патруль Гиппы привёл... — она замялась, подбирая слово. — Находку.

Алкея подняла бровь.

— Какую находку?

— Мужчину.

Воздух в груди Алкеи словно заледенел. Даже ученицы на поле замерли, жадно ловя каждое слово.

— Мужчину? — переспросила она, и это слово на её губах ощущалось как кусок ржавой окалины. — Как он там оказался и почему до сих пор жив?

— Он… Потерпел крушение. Морякишко какой-то. С сундуком и со странной птицей. Чёрной, большой. Ворон, кажется. И, Алкея… — Лисиппа замялась, едва сдерживая смешок, — он совершенно невозможный. Стоял под копьем Гиппы и на полном серьезе пытался всучить ей мазь для лошадиных крупов. Сказал, что у нас, цитирую, «проблемные поясницы».

Алкея сжала кулаки так, что серебряные кольца впились в кожу.

«Артемидо, дай мне терпения. Мужчина, осквернивший своим присутствием священный песок, ведет себя как базарный плут, расхваливающий гнилую рыбу».

— Где это... недоразумение? — процедила она.

— В тронном зале. Ференика уже созывает совет.

Алкея развернулась и почти бегом направилась к храму.

— Алкея! — сестра побежала следом. — Ты куда?

— Готовиться, — коротко бросила Алкея. — Если Ференика созывает совет, значит, она не казнила его сразу. А это значит, кто-то должен напомнить ей, что мужчина на нашей земле — это не диковинка, а осквернение. И я сделаю это.

* * *

Она вошла в храм, прохладный, полутёмный, пахнущий можжевельником и старым камнем. В центре, на постаменте, возвышалась статуя Артемиды. Строгая, безупречная, с луком в руках и взглядом, устремлённым куда-то в вечность.

Алкея опустилась на колени. Коснулась лбом холодного мрамора пола.

— Владычица, дай мне знак, — прошептала она. — Пусть это будет просто пена морская, случайный мусор. Если это испытание, я приму его. Но дай мне сил видеть ясно и не поддаваться гневу, который застит глаза.

Статуя молчала, глядя перед собой холодными мраморными глазами. Алкея поднялась, резко одернула хитон и пошла к совету, чувствуя, как внутри завязывается тугой, болезненный узел.

Лисиппа ждала снаружи, привалившись к стене.

— Знаешь, — задумчиво сказала она, — я видела его глаза. У него глаза... странные. Не злые, не хитрые. Просто... усталые. Как будто он уже видел столько, что ничему не удивляется. Даже тому, что его вот-вот могут убить.

Алкея остановилась.

— И что ты этим хочешь сказать?

Лисиппа пожала плечами.

— Ничего. Просто... любопытно. Говорят обычно мужчины, которых мы ловим, либо орут, либо молят о пощаде. А этот... улыбался. Устало так, криво. И говорил про мазь.

Алкея шагнула ближе. Посмотрела сестре в глаза — тёмные, ясные, наивные.

— Лисиппа. Ты помнишь, что случилось с Киллой? Той, что полюбила торговца из Синопы?

Лисиппа смолкла. Кивнула.

— Помню.

— Она отреклась от Артемиды. И ушла, потому что сёстры больше не могли на неё смотреть. — Голос Алкеи стал тише, жёстче. — Мужчины — это не любопытство, сестра. Это трещина. Один шаг — и всё, что ты построила, рухнет. Запомни это.

Она пошла дальше, к тронному залу, оставив Лисиппу стоять в молчании.

* * *

Тронный зал Фемискиры был лишен греческой роскоши. Здесь правили практичность и суровая мощь. Большое прямоугольное помещение с земляным полом, устланным циновками. Вдоль стен на скамьях восседали капитаны отрядов, старшие воительницы и хранительницы традиций. В центре, на невысоком возвышении, стояло кресло Ференики, сплетённое из ивовых прутьев и оленьих рогов.