Запрет Артемиды: Клятва луны
- -
- 100%
- +
Царица сидела, откинувшись назад, с чашей разбавленного вина. Ференика видела слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало верила в абсолюты, чтобы быть фанатиком. Седые пряди вились в тёмных волосах, шрамов на руках было больше, чем у иного воина, а серые острые глаза видели собеседника насквозь. Сейчас этот взгляд был прикован к человеку в центре зала.
Алкея вошла тихо и замерла у стены, скрестив руки. Против воли она посмотрела на пленника.
Чужеземец казался... обычным. Мокрая туника липла к телу, волосы спутаны. Но в его позе не было рабской покорности. Он стоял, чуть склонив голову, и вертел в пальцах веточку чабреца, будто зашёл спросить дорогу, а не ждал приговора. И глаза. Лисиппа оказалась права: цвета тёплого янтаря. Так смотрит тот, кто слишком много думал и слишком мало спал.
На плече незнакомца сидел ворон, чёрный и неподвижный, как кусок обсидиана.
— Странная птица, — нарушила тишину Ференика, кивнув на Корва, который разглядывал зал с явным недовольством. — Ручная?
— Скорее... своевольная, — осторожно ответил Леандр. — Мы... понимаем друг друга.
Корв издал громкое, протестующее карканье, взмахнул крыльями и переступил лапами по плечу спутника. Несколько амазонок хмыкнули. Царица прикрыла улыбку чашей, а Алкея лишь сильнее стиснула зубы.
— Твоё имя, — негромко потребовала Ференика.
— Леандр. Сын... — он замялся, — сын Гипноса и смертной женщины. Травник, моряк, целитель. По совместительству жертва плохой погоды.
— Сын бога, — хозяйка Фемискиры приподняла бровь. — Редкая диковинка в наших краях.
— Полубог, — поправил тот. — А это значит, я получил ровно половину божественности. И, как показал вчерашний шторм, это была не та часть, что позволяет договариваться с морем.
Сдавленный смех прокатился по залу, но его оборвал резкий стук древка о землю. С дальней скамьи поднялась Оресия — старая воительница, чье лицо напоминало иссеченную морщинами кору.
— Мы слушаем басни, пока наш берег осквернен? — её голос проскрипел, как несмазанная петля. — Артемида не оценит это остроумие, Ференика. Закон велит очистить землю кровью захватчика. Или ты хочешь, чтобы следующая охота была пустой?
Ропот согласия волной прошел по рядам. Алкея вышла вперед. Её движение было подобно ледяному сквозняку, ворвавшемуся в теплую комнату.
— Оресия права.
Леандр повернул голову. Жрица приготовилась встретить наглость или животный страх, но увидела... узнавание. Словно он видел её раньше.
— Алкея, — в голосе царицы прозвучала едва уловимая ирония. — Ты вовремя. Как всегда.
Воительница оторвала взгляд от пленника и обратилась к трону:
— Я пришла напомнить совету о законе. Каждое слово она чеканила, глядя только на Ференику. — Мужчина на нашей земле — это яд. Трещина в защите. Он должен быть принесен в жертву на закате. Его кровь смоет пятно с берега.
Леандр не вздрогнул. Лишь чуть наклонил голову, изучая её с непонятным вниманием.
— А у вас тут предусмотрено право на последнее слово? Или вы сразу переходите к разделке?
— Ты смеешь шутить? — Алкея шагнула к нему, рука инстинктивно легла на рукоять кинжала.
— Я пытаюсь выжить, жрица, — тихо ответил он. — Чувство юмора — единственная броня, которая у меня осталась. Доспехов нет, а вера в богов изрядно подмочена соленой водой.
Внутри у Алкеи всё закипало. Не от ярости, а от того, что этот человек не вписывался в её картину мира. Она подошла еще ближе, уловив исходящий от него холодный аромат соли.
— Ты здесь по воле богов, которые испытывают нас. Ты — искушение. Трещина. И единственный способ остаться верными — закрыть её. Твоей кровью.
Леандр молчал, глядя ей в глаза, затем медленно кивнул.
— Ты веришь в это, — произнес он, и в голосе прозвучала такая искренняя жалость, что жрица на мгновение потеряла дар речи. — Искренне веришь. Мне жаль... Жить в мире, где каждый гость враг, а каждая трещина конец света... Должно быть, это невыносимо одиноко.
Алкея замерла. Слова ударили больнее копья.
— Как ты смеешь…
— Довольно! — Ференика ударила ладонью по подлокотнику. — Алкея, я ценю твою верность. В моё время мы тоже клялись Артемиде не менее истово. Однако в жертву приносили козлов, а не полубогов, смыслящих в медицине.
Царица поставила чашу и подалась вперед. Мягкость исчезла из её тона.
— Кровь — это просто, Оресия. Кровь — это быстро, Алкея. Но я смотрю на пустые полки в лазарете после набега киммерийцев и вижу другую правду. Нам нужны руки, которые умеют зашивать раны, а не только их наносить. Он остается. Как заложник. Возможный источник выкупа. Или... — она бросила беглый взгляд на Леандра, — весенний муж, если кто-то из сестёр захочет продолжить род.
Зал взорвался. Резкий выкрик Оресии потонул в многоголосом гуле возмущения; кто-то из молодых воительниц издал короткий, двусмысленный смешок, тут же прикусив губу под тяжелыми взглядами старших. Острие копья одной из стражниц со скрежетом чиркнуло по камню стены. Алкея почувствовала, как по лицу ударил жар. Её взгляд, полный ледяного бешенства, впился в царицу. Это было не решение — это была пощёчина.
— Царица, это безумие! — выдохнула она, едва сдерживаясь, чтобы не схватиться за меч.
— Это моё решение, — жёстко оборвала та, не скрывая лёгкой усмешки. — И оно окончательно. — Ференика кивнула стражницам. — Отведите его в клетку. Воду дважды в день. Хлеб один раз. Пусть делом докажет, что его мази стоят того, чтобы мы терпели эту болтовню.
Две амазонки грубо схватили Леандра за плечи. Тот не сопротивлялся, лишь подхватил свой сундук. Проходя мимо Алкеи, он на секунду замер. Запах моря и целебных трав перебил аромат воска.
— Я постараюсь не быть трещиной, — шепнул он. — По крайней мере, не сегодня.
Алкея осталась стоять в пустеющем зале. Она смотрела на то место, где только что стоял чужак, и видела на земле маленькую веточку чабреца. Размятую, пахнущую чем-то живым и совершенно запретным.
Глава 4: Клетка для не-льва
Клетка была маленькой. Пространство сжималось до размеров вытянутой руки, напоминая: ты здесь не гость. Прутья — толстые, обтесанные топором стволы, стянутые сыромятной кожей. На дереве еще желтели капли застывшей смолы, горькой и липкой. Пол — утрамбованная земля, хранящая запах пыли и прелой соломы. В углу — деревянная миска с мутной водой и кусок хлеба, черствый, как обломок скалы.
Леандр опустился на землю, чувствуя, как узловатая кора впивается в лопатки. Сундук стоял рядом. Стражницы бросили его следом, словно груду ненужного хлама. Видимо, решили, что сушеные коренья не опаснее их владельца.
Он снова достал веточку чабреца. Стебель был измятым и влажным, но Леандр продолжал терзать его пальцами, пока под ногтями не заныло — единственный способ унять дрожь в коленях. Дрожь была мелкой, позорной, идущей откуда-то из самого живота. Сын бога сна не боялся смерти. Он слишком часто видел её в своих видениях, но он боялся стать частью чужого ритуала.
Корв расхаживал по крышке сундука, когти выбивали по коже сухую дробь.
«Клетка! Нас посадили в клетку, как каких-то... как каких-то певчих дроздов! Я — ворон бога, а не домашний питомец!»
— Тише, Корв. Мы дышим. Это уже на одну победу больше, чем я рассчитывал, когда увидел ту жрицу.
«Жрица. О да. Удивительно гостеприимная женщина. Принести в жертву, смыть кровью. У неё наверняка много друзей».
Леандр прикрыл глаза, втягивая носом горьковатый аромат трав.
— Она напугана.
«Напугана? У неё был взгляд человека, который уже выбрал тебе дерево для костра»
— Она боится того, что я могу значить. Я для неё — шум в идеальной тишине.Неправильная нота. А те, кто привык маршировать под барабан закона, ненавидят тех, кто сбивает ритм. Для неё мир — это строй. А я — заноза в пятке этого строя.
Корв замолчал. Потом тихо, почти без привычного яда, передал:
«Ты начал рассуждать о сути бытия. Это дурной знак. Обычно ты становишься занудным мудрецом, когда мы по колено в Аидовом дерьме».
Леандр криво усмехнулся. Открыл глаза и посмотрел вверх. Закат разрезал небо на полосы охры и запекшейся крови.
— Знаешь... я ведь мог остаться в мастерской дядюшки. Глина, круг, тихий скрип формы. Никаких штормов. Никаких девиц, мечтающих украсить мой кадык кинжалом. Только я и мои горшки.
«Горшки», — отозвался ворон.
— Да. Скука, от которой сводит челюсти. Идеальная жизнь.
«Лучше спи, гончар недоделанный,— проворчал Корв. — Потому что если завтра нас решат пустить на ремни, я хочу, чтобы ты хотя бы не зевал перед палачом».
Леандр рассмеялся хрипло и коротко. Откинул голову, слушая, как гудит в прутьях ветер.
Корв свернулся клубком, уткнув клюв в перья, но их связь всё ещё пульсировала на грани сознания, едва ощутимым, ворчливым теплом. Единственная нить, связывавшая Леандра с реальностью в этом городе, где даже камни казались наточенными.
Город жил. Доносился лязг железа о железо, обрывки гортанных песен, сухой топот копыт. Жизнь, которая выплевывала его, как косточку от плода. Воздух пах кострами и чужой, сытой уверенностью.
Сон не шел.
Леандр лежал, глядя в звезды через перекладины, и заставлял себя думать о разумном. О том, что в сундуке остался корень валерианы и можно сделать настойку от лихорадки, если дадут воду потеплее. О маршруте вдоль берега до Синопы… Если все-таки удастся уйти.
Вместо этого он почему-то думал о том, как она — эта жрица, Алкея — закрыла рот на полуслове. О том, как у неё дернулась жилка на шее, когда она сжимала нож. О том, что её глаза цвета грозового неба совсем не подходят к ледяному тону её голоса.
Странно.
Он решительно перевернулся на бок. Закрыл глаза. Валериана. Синопа. Корв, который завтра потребует компенсацию за моральный ущерб.
Жилка на шее. То, как она смотрит, словно хочет ударить, но почему-то медлит.
Леандр открыл глаза и уставился в темноту прутьев.
— Вот этого не надо, — прошептал он сам себе.
* * *
А в это время в храме Алкея стояла на коленях.
Молилась так долго, что ноги онемели, превратившись в два чужих куска дерева. Пальцы привычно нащупали серебряную фибулу на плече. Мать всегда говорила: «Боги любят тех, кто выбирает сам, а не тех, кто только подчиняется». Тогда Алкея пропустила это мимо ушей. Сейчас слова царапали изнутри, как застрявшая рыбья кость.
Лампада перед статуей мигнула и погасла.
Алкея смотрела на черный фитиль. Никакого божественного присутствия, просто кончилось масло. Тонкая струйка дыма тянулась кверху. В темноте лицо статуи исказилось. Камень оставался неподвижным, но Алкее казалось, что зрачки Артемиды расширились, впитывая её страх. Богиня не одобряла — она ждала ошибки. Или предательства.
Алкея поднялась. Колени хрустнули так громко, что эхо ударило в своды.
— Я не прячусь, — прошептала она в пустоту, сдирая кожу на ладонях ногтями. — Я служу.
Ответа не было. В нос ударил запах можжевельника, старого камня и чего-то приторного, липкого.
Жасмин.
Она замерла. Воздух застрял в горле. Жасмин — цветок Афродиты. В святилище Охотницы этот запах был как плевок в алтарь. Он обволакивал, лип к коже, обещая позорную слабость.
Алкея почти выбежала из храма. Ночной воздух обожг легкие. Где-то в степи выли волки. Рваные, голодные звуки.
Она снова сжала фибулу, впиваясь краем металла в кожу. Крохотная искра боли отрезвляла.
— Выбирать самой, — повторила она шёпотом. — А если я выберу не то?
Звезды над Фемискирой были просто белыми точками на пустом небе. Алкея почувствовала, как давит бронзовый панцирь. Раньше он защищал, теперь мешал дышать. Ремни впивались в плечи, металл казался непомерно тяжелым. Под доспехами не осталось ничего, кроме гулкой, звенящей пустоты.
Где-то там, за двойной стеной и охраной, сидел чужак с янтарными глазами. Алкея помнила его взгляд — непростительно спокойный, понимающий. Он смотрел на неё в тронном зале не как на палача, а как на загнанного зверя. И это знание жгло сильнее, чем все огни храма: этот человек, которого она должна была убить, видел её страх раньше, чем она сама решилась в нем признаться
Глава 5: Сны из трещины мира.
Ночь в Фемискире пахла дегтем, остывающим камнем и приближающейся грозой. Воздух стал тяжелым, и это давление Леандр никак не мог стряхнуть с затылка, оно предвещало не только дождь, но и скорое видение. Он лежал на соломе, чувствуя спиной каждый жесткий ком земли и камни под настилом. Звёзды между перекладин клетки казались чужими, расположенными не так, как над Эгейским морем.
«Перестань вертеться»,— проскрежетал Корв. Ворон сидел на углу сундука, напоминая комок черной желчи. В темноте его было почти не видно, только два янтарных глаза, светящихся ехидством. Птица переступила с лапы на лапу, и когти сухо царапнули по дереву.
«Ты шуршишь этой травой так, будто пытаешься свить гнездо. У нас нет времени на семейный уют, гончар. Нам надо планировать побег, а не размножение».
— Я не вью гнездо, Корв, — тихо отозвался Леандр, сжимая в пальцах веточку чабреца. Запах уже выдохся, но привычка крутить что-то в руках осталась. — Я пытаюсь не заснуть. В затылке тяжесть. Так приходят вещие сны. И хорошего в них точно ничего нет.
Корв помолчал, наклонив голову набок. Его правый глаз блеснул в слабом свете далекого факела.
«Ну и смысл тянуть? Всё равно увидишь. Чем быстрее отмучаешься, тем быстрее поймём, во что вляпались».
Леандр покрутил веточку, сломал пополам, отложил в солому. Корв прав. Если Гипнос решил показать ему этот сон — он его покажет. Можно сидеть, не спать, крутить чабрец до дыр, но всё равно уснёшь под утро, и сон будет тот же. Только голова заболит сильнее.
Он помедлил. Потом откинулся на солому, заложил руки за голову.
— Ладно. Будь что будет.
Закрыл глаза. Тяжесть в затылке взяла своё.
Сон не пришел. Он обрушился.
Степь. Бескрайняя, выжженная, дышащая жаром. Небо над ней низкое, свинцовое, будто придавленное невидимой рукой. И по этой степи, поднимая тучи пыли, двигалась орда.
Всадники. Сотни. Может, тысячи. Во сне расстояния и числа текли, как вода, отказываясь быть точными. Лошади низкорослые, жилистые, с пеной на мордах. Люди закутанные в шкуры и грубую шерсть, с лицами, обожжёнными ветром и солнцем до цвета старой кожи. Копья, луки, короткие изогнутые мечи.
Киммерийцы.
Леандр знал их по рассказам. Кочевой народ, что приходил из глубин степи, как саранча, сметая всё на своём пути. Они не строили городов, не знали законов, кроме одного: сильный забирает всё.
Взгляды, которые он ловил, были полны ярости и жадности — чего-то древнего, голодного. Слышался лязг оружия и рёв коней. И он видел, куда они идут. К стенам. Глинобитным, знакомым, с башнями, на которых развевались флаги Фемискиры.
Сон дёрнулся, сместился. Теперь Леандр стоял на стене, смотрел вниз: на море тел, на копья, вздымающиеся, как колосья перед жатвой. Слышал женские крики — не страха, а ярости. Видел, как горят дома, как рушатся стены. Воздух стал густым от гари, и треск пламени перекрывал даже гул наступающей орды.
И в самом центре хаоса был незнакомец. Рваный шрам рассекал его голову надвое — от лба до самого подбородка. Взгляд мёртвый, как у акулы. Один глаз был затянут белесой пленкой, другой острый и темный впивался в пространство перед собой. Он смотрел на город не как на добычу. Как на оскорбление, которое нужно стереть.
— Они придут, — прошептал кто-то рядом с Леандром.
Он обернулся. Там никого не было. Только женский голос.
— Они придут, и ты должен будешь выбрать…
— Кто ты? — спросил Леандр в пустоту.
Но сон уже рассыпался, как песок сквозь пальцы.
Он проснулся с коротким криком и резко сел, едва не выбив плечом дверцу клетки. Солома брызнула в стороны. Несколько секунд он просто сидел, держась за прутья, пока грудная клетка не перестала ходить ходуном. Во рту остался привкус степной пыли.
«Проснулся,— проворчал Корв, не открывая глаз. — Судя по тому, что ты дрожишь, нам пора заказывать погребальные костры. Что там?»
— Смерть, Корв. Смерть с лицом, разрезанным пополам.
Леандр провёл ладонью по лицу. Пальцы всё ещё дрожали. Он ненавидел это чувство, когда сон не отпускает, а вязнет под кожей, мешая дышать.
И тут он увидел её.
Факел чадил ровно в десяти шагах от клетки, специально, чтобы пленник был на виду. И в этом оранжевом, маслянистом свете стояла девушка лет пятнадцати, небольше. Копьё она держала так, словно это не оружие, а опора.
«Почему они ставят детей в ночной караул?»— мелькнуло у него.
Она смотрела прямо на него. Не на клетку, не на сундук — на него. Когда их взгляды встретились, лицо у неё дёрнулось, будто её застали за чем-то запретным. Она резко отвернулась, уставилась в темноту.
«Она слышала»,— понял он. И следом, холодно и отчётливо: — «Это мой шанс».
Ференика ему не поверит. Жрица готова прирезать его за одно дыхание. Но если эта девочка передаст хотя бы слово, если дойдёт до совета, если царица хотя бы нахмурится…
Ему нужно только одно: чтобы его выслушали. Потому что если вождь со шрамом действительно идёт к этим стенам, то через несколько дней уже будет всё равно, верит ему кто-то или нет. И клетка, и город, и эта перепуганная девчонка с копьём — всё полетит в пепел.
— Эй, — позвал Леандр. Голос сел, пришлось откашляться. — Эй, послушай.
Она вздрогнула. Всем телом, как лошадь, на которую прикрикнули. Но не ушла. И не обернулась. Только сжала древко копья сильнее. Леандр видел, как дрожит тень от её копья на камнях пола.
— Мне нельзя с тобой разговаривать, — выдохнула она, не поворачивая головы. — Приказ царицы.
— Я знаю. — Он подался вперёд, взялся за прутья. Холодное дерево, шершавое, с занозами. — Я не прошу разговаривать. Просто постой рядом. Мне нужно, чтобы кто-то слышал.
Она молчала. Он уже решил, что она сейчас уйдёт — быстро, не оглядываясь, доложит старшей, что пленник беспокоен и бредит. И будет права.
Но она не ушла.
Медленно, очень медленно, так, что Леандр успел дважды вдохнуть и забыть выдохнуть, она повернула голову. Свет факела осветил её лицо. Круглые щёки, мягкий подбородок, веснушки россыпью через переносицу. Глаза тёмные, влажные, в них плескалось столько всего сразу, что она, кажется, сама тонула в этом взгляде.
И вдруг Леандр понял. Она не боялась лично его. Она боялась самого факта, что он есть. Что он смотрит. Что она не знает, как на это отвечать. Она смотрела на него так, словно он был ожившим мифом — пугающим и притягательным одновременно.
— Ты… — наконец отозвалась она. — Ты кричал во сне. На непонятном языке. Ты что-то видел?
Леандр кивнул. Горло всё ещё саднило, и слова выходили хриплыми.
— Там, в степи... армия. Тысячи коней. И человек впереди. У него шрам через всё лицо, от лба до подбородка. И мёртвый белый глаз.
Стражница вдруг побледнела так, что веснушки проступили резче.
Она сделала короткий, рваный шаг назад, будто Леандр мог дотянуться до неё сквозь решетку.
— Не смей... не смей так шутить, чужеземец.
— Я не шучу. Я видел, как он смотрит на ваш город. Не как на добычу, а как на оскорбление, которое надо стереть. Кто это?
Девушка сглотнула, пятясь от клетки.
— Старухи... они рассказывают сказки. Про Бича Богов. Про воина, который не умирает. Его лицо… Нет! Ты пытаешься меня обмануть!
Леандр закрыл глаза, пытаясь унять дрожь.
— Поверь. Это не сказки. Он идёт. Передай своей царице. Скажи про шрам…
— Замолчи! — стражница выставила копье вперед. — Если я доложу... если Алкея узнает, что я слушала твои пророчества...
— Она уже знает, — раздался голос из тени башни.
Голос был подобен удару льда. Алкея вышла на свет факела медленно, чеканя шаг. Её лицо казалось маской, высеченной из серого камня. Она двигалась бесшумно, как охотящаяся рысь. Леандр заметил, как её свободная рука судорожно сжала серебряную застежку на плече — фибула на мгновение блеснула в маслянистом свете факела, отражая пламя.
— Ступай на стену, Тия, — приказала Алкея, не сводя глаз с пленника. — И забудь всё, что слышала. Если я узнаю, что по городу поползут слухи о «лице со шрамом», ты будешь чистить конюшни до конца лета.
Тия моргнула. Ей потребовалась секунда, чтобы понять, что её отпускают. Она попятилась, споткнулась о древко собственного копья, выровнялась и почти бегом нырнула в темноту.
Когда перепуганная девчонка скрылась, Алкея подошла к самой решетке. Между ней и Леандром остался лишь локоть пространства. Леандр почувствовал исходящий от неё холод ночного ветра и тонкий запах жасмина, смешанный с запахом оружейного масла.
— Ты смел заговорить с ребенком о тенях прошлого, — сказала она. Её голос вибрировал от ярости. — Откуда ты знаешь про вождя со шрамом? Тебе нашептали это греческие торговцы в портах?
— Я не торгую слухами, Алкея, — Леандр посмотрел ей прямо в глаза. Серо-зеленые, как грозовое море перед бурей. — Я видел его во сне. Он смотрел на твой город. В его глазах не было ненависти. Только расчет. Как у мясника, который смотрит на тушу.
Алкея рванула кинжал из ножен и прижала острие к его горлу сквозь прутья клетки. Леандр ощутил кожей острый обжигающий кончик металла, и в горле застрял сухой комок.
— Сны, — выдохнула она. — Ты хочешь, чтобы я поверила в твои сны?
— Нет. Я хочу, чтобы ты проверила. — прошептал Леандр, не шевелясь. — Вышли разведчиков. Если там никого нет — казни меня. Я не буду просить пощады.
Алкея замерла. Её зрачки расширились, поглощая радужку. На мгновение ему показалось, что она сейчас нанесет удар — короткий, милосердный. Челюсти её были плотно сжаты, а на скуле забился едва заметный нерв. Секунда. Две. Но она лишь резко убрала кинжал в ножны.
— Твои сны — это солома, в которой ты спишь. Ничего не стоят, ничего не значат. — Выговорила она, отступая на шаг в тень. — Завтра будет ритуал. Богиня укажет нам путь. И если будет необходимо, эту солому сожгут вместе с тобой.
Она развернулась и ушла, не оборачиваясь. Её плащ взметнулся за спиной, как крыло ночной птицы.
Леандр проводил её взглядом. Только когда темнота сомкнулась за её спиной, он позволил себе выдохнуть. Пальцы, всё ещё вцепившиеся в прутья, медленно разжались. Он закрыл глаза, чувствуя лбом холодное дерево.
— Ты подозрительно притих, — тихо произнес он. — Даже не съязвишь?
Корв на сундуке тяжело вздохнул. Он расправил одно крыло, почистил клювом перья и снова сложился в черный комок.
«Я наблюдал. Пытаюсь понять, зачем ты лезешь в пасть льву, когда можно просто сидеть тихо и жевать солому.»
— Я не лез. Она сама пришла.
«Ах да, конечно. Ты просто тихо звал девочку, будил весь город криками, а потом вежливо беседовал с жрицей, пока она примеряла кинжал к твоей шее.»— Ворон каркнул коротко, презрительно. — «Потрясающая тактика выживания, гений. Может, нам ещё на стену забраться и сплясать?»
Леандр молчал. Он коснулся горла там, где секунду назад была сталь. Кожа все еще хранила этот мертвенный холод.
Корв подождал немного. Потом спросил тише, почти без сарказма:
« Оно того стоило?»
Леандр открыл глаза. Посмотрел сквозь решётку туда, где скрылась Алкея.
— Не знаю, Корв. Спроси через несколько дней. Если мы ещё будем живы.
Глава 6: Небесное знамение (и свинья)
Утро встретило Фемискиру тишиной.
Но не той сонной негой, что окутывает мир после долгой ночи. Нет. Это было безмолвие перед первым ударом в гонг — тяжелое, густое, пахнущее пылью и ожиданием. Город замер, затаив дыхание под тяжестью ежегодного ритуала: жертвоприношения Артемиде.
Алкея стояла у алтаря на центральной площади. Камни под её босыми ступнями были вылизаны ветрами и веками до зеркальной гладкости, отдавая накопленный за ночь холод. Ряды деревянных скамей заполнялись сёстрами: белоснежное море хитонов, сотканных из самого тонкого льна. Ни одной фибулы, ни единого проблеска бронзы: только открытая кожа и волосы, рассыпавшиеся по плечам, как тяжелые волны. Отсутствие оружия делало их уязвимыми, и эта нагота перед лицом богини была самой сутью обряда.
Алкея провела ладонью по щербатой поверхности алтаря. Резные олени и лучницы под её пальцами казались застывшими в прыжке, ожидая лишь капли крови, чтобы ожить. В центре темнело углубление — жертвенная чаша, чьё дно за десятилетия впитало столько жизни, что камень казался почти черным.