Пацанка

Тишина в раздевалке ласкает уши — после двухчасовой тренировки с оболтусами хочется погрузить голову в вакуум. Парни, хоть и делают попытки стать великими футболистами, шумные настолько, что приходится осаждать их, пытаясь перекричать. Оно и понятно — разный возраст, разные классы, бывшие школьные задиры. Вот и пытаются выплеснуть энергию, что копится внутри. Вот только я себя иногда чувствую не капитаном, а воспитателем детского сада «Ромашка».

Я догадывался, что будет непросто, и это моя не первая команда, но, чтобы настолько… Как говорится, бойся своих желаний. Хотел попасть к тренеру первой школы, и попал. Так крупно попал, что чувствую, как медленно, в мучительных судорогах и агонии погибают мои нервные клетки. А они вроде не восстанавливаются, и начну я скоро на людей бросаться, как злая собака.

Натягиваю кофту и тяну ползунок молнии вверх, до самого подбородка. Холода пришли, как всегда, резко и неожиданно, хотя ещё декабрь не наступил. Но море бушует, ветра дуют, дожди идут, тоска по лету съедает. Продолжая ворчать про себя на погоду, будто могу что-то изменить, выхожу из спортивного комплекса и плетусь на выход, где уже издалека вижу парочку, что явно дожидается меня. Стоят, милуются, уже наверняка и забыв, для чего они здесь.

Это — мои самые преданные поклонники. И сталкеры. Иначе нельзя назвать их, потому что они постоянно преследуют меня, словно без меня их мир рухнет. И как так вышло, что мой главный соперник и моя главная заноза в заднице стали моими лучшими друзьями? Или я их?

Подхожу ближе, и они разом поворачивают головы ко мне. Лерка улыбается, втягивая голову в шею, пытаясь спрятаться от холодного ветра. На голове короткие волоски танцуют танго, и она рукой приглаживает их, только получается плохо.

— Вы чего опять тут забыли? — спрашиваю и пожимаю руку Дане.

— У нас игра двор на двор сейчас будет, пойдешь? — говорит он.

Даня изменился за последние два месяца после того, как Лерка сделала из него человека. Раньше вечно с дурацкой ухмылкой ходил, смотрел на всех с высоты птичьего полета. Мы с ним, хоть в открытый конфликт никогда не вступали, относились друг к другу с взаимной ненавистью. Еще бы! Целый год соперники, по голам нога в ногу всегда шли. И ладно бы он молчал после матча, так вечно свои пять копеек вставлял, раздражая меня до кипения крови. Сейчас он другой. Больше не бесит меня, наоборот даже, друзьями стали.

— Вы меня удивляете, — хмыкаю я. — Есть такая прямоугольная штука в ваших карманах, телефон называется. Вот если её взять и набрать мой номер, то можно всякие вопросы мне задавать и не приходить сюда.

Лера с Даней переглядываются, не понимая: шучу я или говорю серьезно.

— Странный ты какой-то в последнее время, — говорит она. — У тебя случилось что-то?

— Нет, — выпаливаю быстро. — Ты иди попробуй потренируй этих… — киваю в сторону зала.

— Ром, все с этого начинают. Думаешь, мои парни пришли уже готовые? — вступает Даня. — Ты построже с ними, спуску не давай. Евгенич не вмешивается?

Хмыкаю над иронией. Сергей Евгеньевич, наш общий тренер, мою команду и за команду-то не считает. Она вообще ему как пятая конечность — только место занимает. Вот и отдал этих оболтусов на полное мое попечение, пожелав удачи. То есть я должен был стать капитаном, наставником, помощником в конце концов. А стал нянькой. Тренер даже не появляется в нашем цирке, будто он вообще просто мимо шел, когда команду собирали. Я все понимаю — возраст, завершение спортивной карьеры, не смог отказать Дане, меня хотел переманить к себе. Но блин… Почему у всех всё сложилось удачно, а я остался в дураках?

— Ты же знаешь, что в его сердце место только для твоей команды, — ворчу я. — Вообще не понятно, для чего ты меня дернул.

Даня хватает меня за плечо, пытаясь зафиксировать мой взгляд на себе. Смотрю на его серьезное выражение лица, но раздражение не отпускает меня. Трудно собраться, когда реальность совсем не соответствует твоим ожиданиям.

— Я тебя дернул, потому что ты отличный капитан. Мне с ними тренироваться нельзя — мои нервы точно этого не выдержат. А ты справишься. Но на следующую тренировку я приду, посмотрю, кто там у тебя буйствует.

— А потом что? Задницу им в школе надерешь?

— Может, и надеру, — кивает Даня и убирает руку. — Может, и не в школе, а сразу в зале.

Смотрю на взволнованные, жалостливые глаза Леры и подмигиваю ей. Она немного расслабляется, и я вместе с ней.

— Ладно, пошли на твою игру, хоть с нормальными пацанами по полю побегаю, — говорю я.

Даня кивает, подхватывает Леру за плечи, и мы, пряча лица в воротниках, плетемся на игру. Мне грех жаловаться — я давно мечтал попасть к Даниному тренеру, и когда они набрали новую команду, пришел как капитан. Но думал, это будет иначе — я слеплю из пацанов настоящих чемпионов, которые будут любить футбол так же, как и я. А в итоге мне дали кучку школьников, не умеющих совладать с эмоциями. Чтобы научить их, сначала нужно успокоить, заставить заткнуться, на что уходит какое-то невероятное количество времени. И когда я уже злой, готовый схватить палку и разогнать к чертям эту недо-команду, они успокаиваются. Хотя бы на время.

Тренер лишь пожимает плечами: а что я сделаю? Он, на самом деле, крутой — бывший игрок сборной региона, поэтому и команда первой школы лучшая по количеству побед. В этом есть и Данина заслуга — он сам собирал свою команду, часами оттаптывал поле и не щадит никого. Может и наорать, и матом послать, и по шее дать. Его авторитет, я клянусь, имеет запах, который сразу впивается в нос, едва его команда появляется на поле. И пусть он стал более… мягким после того, как начался встречаться с Леркой и перестал был главным говнюком в школе, его по-прежнему слушаются.

Мы выходим к многоэтажке, во дворе которой большое, огороженное сеткой футбольное поле. Рядом толпятся пацаны — некоторые из команды Дани, других вижу впервые. Если это все, то пять на пять — вполне нормально. Здороваюсь с парнями, и отхожу к лавочке, на которую уже пристроилась Лерка. Бросаю рюкзак рядом с ней, и она машинально хватает его пальцами.

— Охраняй. Там триста тысяч рублей, потом пересчитаю, — говорю ей.

— Ага, — улыбается она. — Небось только носки вонючие после тренировки.

— Точно! Триста тыщ и носки. Самое ценное.

Лерка хохочет, но рюкзак прижимает к себе. Оставляю её обниматься с моей вещью, и убегаю к пацанам. Что же, это должно быть интересно. Уже и холод так не волнует, и команда мелких дураков. Хочется поиграть по-настоящему, ещё и с Даней в напарниках. Как главные соперники, мы умеем чувствовать друг друга, предугадывать шаги. Во время совместных игр это круто выручает.

Парни рассасываются по обеим сторонам поля, потом стандартный розыгрыш мяча, и команда соперников начинает первой. Первые минут десять мы разыгрываемся, разогреваемся, а потом летит первый гол в ворота соперников. Это было слишком легко, учитывая, что в нашей команде одни футболисты. В соперниках же явно любители, что за версту чувствуется по технике. А точнее, её отсутствию.

После гола противники становятся агрессивнее, особенно один из парней в черной большой кофте с шарфом на лице. Он выглядит как ниндзя, быстро бегает, толкается, нарушая правила, и это дико бесит. Я молчу, сдерживаюсь, чтобы не толкнуть в ответ. И мы получаем гол в наши ворота. Если перенести матч на нормальное, профессиональное поле, то этого гола, конечно же, не было бы.

Почувствовав, что могут победить нас, соперники начинают играть ещё агрессивнее. Этот бесячий парень толкает меня, бьет по ногам, и мое раздражение достигает пика. Кричу на него и матом, и всеми словами, что вспоминаю в этот момент, а он не реагирует. Ему вообще плевать, что я распинаюсь уже весь красный от злости! Он выхватывает мяч у меня из-под ног и бежит дальше, и я чуть-чуть не успеваю перехватить его за капюшон. Даня хлопает меня по плечу, призывая успокоиться, а я не могу. Понимаю, что это всего лишь дворовой футбол, что мы не на настоящей игре, но больше пяти лет на поле выдолбили мне правила на лбу.

Спустя почти час и миллион моих нервных клеток игра заканчивается ничьей. Мокрые, уставшие и грязные, парни удаляются с поля. А я не могу так просто отпустить этого наглеца, что совершенно не умеет себя вести во время игры. Широкими шагами дохожу до него, хватаю за плечо и резко разворачиваю к себе.

— Слышь, пацан, ты бы правила почитал, прежде чем на поле вылезать! — рычу я.

Парень стягивает шарф с лица, скидывает капюшон, и я застываю от шока.

— А тебе бы нервишки подлечить, ПАЦАН! — отвечает девчонка.

— Какого…? — лепечу и смотрю в ухмыляющиеся карие глаза напротив меня.

Тут же к нам подходят двое парней и останавливаются позади неё. Их взгляды нельзя назвать дружелюбными, мечутся между моим лицом и рукой, что до сих пор лежит на плече девчонки.

— В чем дело? — спрашивает один из них, по возрасту лет двадцати.

— Все нормально, парни, — говорит Даня за моей спиной и убирает мою руку.

Нифига не нормально! Я понимаю, гендерные равенства, все дела, но… девчонка на поле среди девятерых пацанов? Это как вообще?

Хотя трудно сказать, что это девчонка. Одета в мешковатый черный свитер, огромные спортивные штаны явно не её размера и черную шапку, под которой скрываются волосы. Отступаю на шаг от прожигающих во мне дыру взглядов и поворачиваюсь к Дане. Плевать. Девчонка и девчонка, и что я так всполошился?

— Пошли, Тох? — раздается за моей спиной.

— Да, уходим, — отвечает она, и мои глаза становятся двумя блюдцами.

Тоха? Она что — Антон? Хмыкаю от своей мысли, с трудом сдерживая смех. Даня смотрит на меня с упреком, не понимая причину моего веселья. Потом обходит меня и пожимает руки парням. Я замираю в ожидании продолжения, Даня пару секунд мешкает, но протягивает ладонь девчонке. Она без сомнений крепко цепляется в его пальцы, расправив плечи. Забавно.

Засовываю руки в карманы и ухожу с поля, чтобы не пришлось делать тоже самое. Она меня пинала весь матч, я чуть не порвал кофту, свалившись на забор, и жать руку точно не было желания. А сам иду и думаю о том, что эта Тоха играет лучше команды, с которой мне приходится няньчиться. Ей бы правила объяснить, и тогда она точно уделает меня на поле. Наверное. Не хочу об этом думать. Но почему-то думаю.

Читать можно отдельно, но для знакомства с ключевыми персонажами лучше начать с книги "Новенькая" https://litnet.com/shrt/WjrI

Дорогие мои читатели! Обновления будут часто. Поддержите «звездочками», комментариями и подпиской!

Глава № 2 Тоня

Возвращаемся с Диманом домой, и я сразу скидываю мокрые, грязные вещи. Ныряю в шкаф за чистой одеждой и, не глядя, вытаскиваю черную футболку и шорты. Скребу ногтями кожу под волосами — после шапки хочется чесаться вилами, но по-другому нельзя. Узнай команда соперников, что я другого пола, начали бы носы воротить и возникать. Терпеть это не могу. Сначала они называют тебя девчонкой, потом списывают со счетов и всё, ты — как бракованный или просроченный товар, на который даже смотреть не будут. Сколько раз на футбольном поле я слышала насмешки в свой адрес — мол, куда лезешь с пацанами тягаться. Так я и выработала привычку прятать волосы и лицо до окончания матча.

Я всегда играю с друзьями Димана, и парни давно привыкли ко мне. Знают меня чуть ли не с пеленок, а если кто новый появляется, то сразу принимают за «своего». Поэтому и зовут меня Тохой, чтобы не отличалась от других — и меня это вполне устраивает. По внешнему виду меня сложно отличить от пацанов, мои половые признаки прячутся за широкой одеждой, а лицо я скрываю капюшоном.

Бросаю вещи в стиралку и выползаю на кухню, выполненную в советском стиле. На самом деле, это было сделано не специально, просто наша квартира давно не видела ремонта, и если в наших комнатах пару раз менялись обои, то кухня так и остается без изменений. Отец всегда говорит, что это дорого, сложно и нет времени. Ну а нам, собственно, плевать. Сразу ныряю в холодильник в поисках чего-нибудь съедобного, но нахожу только уже откушенную мной колбасу. Кусаю с другой стороны и зажмуриваю глаза от того, как медленно отступает голод. Я сегодня вроде только завтракала, а после школы так и не удалось поесть.

— Фу, хорош, — ворчит брат за моей спиной и выхватывает у меня батон колбасы.

Отрезает большой кусок со следами моих зубов и сует мне в руку.

— Нож! — поясняет Диман и показывает лезвие. — Чтобы отрезать кусочки от еды.

— Не нуди, — отмахиваюсь я и ухожу в комнату, дожевывая колбасу.

В комнате с плотными шторами падаю на кровать и смотрю на стену перед собой. На ней развешаны постеры с группами Металлика, Рамштайн, Кино. Вырванные из журналов плакаты уже выгорели на солнце, покрылись пылью, но снять их никогда не поднимется рука.

Брат никогда не слушал современную музыку, на попсу, что играла в телефоне Димки, закатывал глаза. У него стояли на повторе песни Виктора Цоя и Битлз. Я слушала вместе с ним, и могу теперь спеть наизусть «Группа крови», «Кукушка», а «Звезда по имени солнце» много лет стоит на звонке моего телефона.

Смотрю на изношенные, старые обои со следами моего присутствия и вспоминаю, как пробиралась в комнату брата и втихую рисовала сердечки фломастером. Отец предлагал сделать ремонт в этой комнате, но тогда она утратит свою главную ценность. Запахи. Атмосферу. Ощущения, что настоящий хозяин этой комнаты когда-нибудь вернется. И пусть Илюха ушел туда, откуда никогда не возвращаются, я не готова изменить эту комнату. Она стала моей сразу после его смерти, еще когда подушка хранила аромат его шампуня и лосьона после бритья. Тяжелое, большое одеяло для меня настоящее спасение — под ним я всегда хорошо засыпаю, как в объятиях.

Поворачиваюсь на бок и смотрю на футбольный мяч, что валяется в углу. Наверняка на нем уже такой слой пыли, что можно лепить фигурки, как из песка, но я никому не позволяю его трогать. Этот мяч лежит уже больше года на том же самом месте, где его когда-то оставил Илья. Он так любил футбол — больше, чем что-либо. И этот мяч мы подарили ему с Диманом, купив на карманные деньги. Брат тогда был так счастлив, будто мы целый мир ему положили к ногам. Никому не позволял играть с ним, брал только на особенные матчи и берег как своего ребенка.

В прихожей хлопает входная дверь, и раздаются тихие голоса. Я не прислушиваюсь, зная, что это отец вернулся с работы, и Диман ему рассказывает последние новости. Через пару минут открывается дверь в мою комнату и заглядывает папина голова.

— Тонь, — говорит отец и заходит в комнату. Садится рядом со мной на кровать. — Я поговорил с дядь Сережей, он возьмет тебя в команду. Там мальчишки одни, но не думаю, что это для тебя помеха.

— Пофиг. Ты же не думал, что я с девчонками хочу тренироваться?

— Ещё сегодня звонил твой классный руководитель, — продолжает отец. — Опять драка?

Я вздыхаю и утыкаюсь взглядом в потолок. Драка! Подумаешь, влепила по щеке одному выскочке, а он сразу ябедничать побежал. Это так по-пацански, что зубы сводит. Знала бы я, что он жаловаться пойдет, на одной пощечине бы точно не остановилась.

— Тонь, — ласково говорит отец. — Пора превращаться в прекрасного лебедя. Ты такая красивая девочка, а ведешь себя хуже Димки.

Я фыркаю и приподнимаюсь на локтях. Смотрю в добрые отцовские глаза — такие же карие, как у меня и братьев, только с парочкой морщин возле уголков.

— Серьезно, пап? Я выросла в окружении трех мужчин. Если кошку воспитает стая собак, то она загавкает.

— Может, пора вспомнить, что ты все-таки кошка, а не собака? Начать с гардероба, например.

— Нет! — говорю я и падаю обратно на подушку.

— Ты не можешь всю жизнь носить вещи Ильи, — осторожно говорит отец, зная, насколько это больная тема для меня. — Тоня, мы все по нему скучаем. Но, может, пора отпустить его?

Я злобно ухмыляюсь. Сколько раз за этот год я слышала подобные слова — не сосчитать. Брат, отец, родственники — только ленивый не сказал мне о том, что я слишком сильно цепляюсь за прошлое. Что должна жить дальше, оставив Илью только в памяти. А если я не хочу? Если старший брат был для меня всем? С Димкой у нас никогда не было такой дружбы, как с Ильей. Ни с кем не было. И вряд ли будет, потому что второй раз так привязываться к человеку я не собираюсь.

— Пап, а может пора отстать от меня с такими предложениями?

Отец вздыхает, понимая, что спорить со мной нет смысла. Я отворачиваюсь от него, показывая, что разговор закончен. Смотрю на мяч, и снова меня одолевает тоска. Но слез нет. Я никогда не плачу.

Я люблю отца. Он сделал невероятное — воспитал трех детей один, когда умерла мама. Мне тогда было чуть больше года, и я совсем не помню её, знаю только по старым фотографиям. Димке уже исполнилось три, а Илье — шесть. Оставшись с оравой детей, отец не опустил руки, не спихнул нас на бабушек, а поднял, дал все, что было необходимо. Жили мы, конечно, не богато всегда, но не жаловались. Не зная, как обращаться с девочкой, отец воспитывал всех одинаково. Я донашивала вещи за братьями, играла в их игрушки и даже дружила с их друзьями.

Только когда мне стукнуло четырнадцать, отец схватился за голову: у него не два сына, а три! Попытался что-то изменить, но было поздно. Я дралась наравне с пацанами, всегда носила мужские футболки и ни разу в жизни не красила ногти. И пока мои одноклассницы обсуждают косметику и парней, я гоняю мяч с мальчишками. Я даже не умею дружить с девчонками, особенно с теми, кто учится в моем классе — вечно дующими губы, флиртующими, плаксивыми. И о чем с ними можно говорить?

Другое дело парни — футбол, драки, машины, мотоциклы: вон сколько крутых тем для обсуждения. Я могу отличить Ямаху от Дукати, но не знаю, что такое хай что-то там из косметики. Я легко назову все детали автомобильного мотора, но никогда не угадаю, какой марки у человека духи. А девчонки из моего класса постоянно говорят об этом — вот Воронов пахнет бергамотом, а у преподавателя точно Кензо. По мне, так люди пахнут либо чем-то сладким, либо резким, как пена для бритья, либо потом. Правда, на поле сегодня тот парень, что схватил меня, кажется, от него пахло мандарином или грейпфрутом. Или лимоном. Или вообще мне показалось. Какая, в конце концов, разница?

Моя школа находится рядом с домом — и это единственная причина, по которой я в ней учусь. Когда-то давно отец рассуждал логично: чтобы никого не обременять, стоит отдать ребенка в ближайшее учебное учреждение. По этому же принципу здесь учились Илья и Димка, а потом засунули и меня.

— Так здорово, — улыбался отец, пытаясь нацепить на мою голову белый бантик первого сентября. — Будешь с братьями ходить в школу и со школы.

Я, наряженная в какую-то бесформенную белую блузку с пышными рукавами и длинный черный сарафан, радостно кивала. Действительно, что может быть лучше для шестилетнего ребенка, идущего в первый класс, чем учеба со своими братьями за стенкой? В предвкушении, что у меня появятся свои собственные друзья и я смогу гулять в компании не Димана, а рядом со сверстниками, я поплелась в школу, держа одной рукой папину ладонь, а второй — красную розочку в целлофане. Это был важный день — он предвкушал перемены, новую, взрослую жизнь. Я шла с улыбкой, даже не обращая внимание на колючие рукава дурацкой блузки.

Вернулась я в тот день в порванном сарафане, испачканной блузке и с вырванным клоком волос. Драка в первый день учебы? Легко. Поставить на место задиру, что пытался сдернуть с моих волос бантик, криво, но заботливо повязанный папой? Запросто. С первого дня учебы я поняла, почему мои братья вечно ходили побитыми, стали грубыми и жестокими. Дело было в ней — в школе, куда нас привел отец.

Уже позже я узнала, что моя школа имела дурную славу в городе. Здесь есть несколько классов коррекции, куда попадают те, кому нельзя учиться рядом с нормальными детьми. Сюда приходят и те, кого отчислили из других школ, не берут из-за прописки или по каким-то другим причинам.

Это не школа. Это тюрьма, замаскированная под школу.

Конечно, визуально вряд ли можно сказать, что двадцать процентов учеников стоят на учете в полиции. Или что им восемнадцать, а они все еще в девятом классе, потому что несколько раз оставались на второй год. Внешне мы выглядим, как обычные школьники, разве что форму не носит никто — попробуй заставь. Нас не отправляют на конкурсы, олимпиады, и даже нет собственной команды по футболу и баскетболу. Здесь другой мир, с другими правилами. С детьми, которых за глаза называют «отбросами». И никто из родителей не жалуется — потому что какой смысл? Ну приходили к нам много раз с проверками, меняли директоров, пытались диктовать детям какие-то условия. А потом просто забыли про нас, ведь только сюда можно спихнуть тех учеников, которым нет места в обычных школах.

Несмотря на это печальное обстоятельство, моя школа мне нравится. Она позволяет мне быть собой и не подстраиваться под стереотипы. Она научила меня драться и защищать себя, доказывать свою точку зрения не словами, а кулаками. Конечно, каждая потасовка фиксировалась, потом делался звонок родителям, и на этом все воспитательные меры заканчивались. А, еще несколько раз в год к нам приходил психолог чисто для галочки.

Как раз сегодня этот день настал. Меня дергают с первого урока, и я без возражений тащусь к мозгоправу, что снова задаст парочку дурацких вопросов, а потом поставит в моем деле отметку о проведенной беседе. Это так глупо, если честно. После визитов в нашу школу психологу самому требуется помощь психолога, особенно учитывая его преклонный возраст и дергающийся глаз.

Толкаю дверь кабинета без стука, влетаю и тут же застываю на месте. За столом сидит не тот старик, с которым я знакома с пятого класса, а девушка лет двадцати пяти. Симпатичная, в белой блузке с маленьким черным горошком, идеальным пучком на волосах и легким макияжем.

— Проходи, — шелестит ее мягкий голос, и я осторожно сажусь на стул. — Меня зовут Елена Дмитриевна, я новый психолог.

— А Пал Леонидович всё, в ящик сыграл? — хмыкаю я.

— Он ушел на пенсию, — спокойно поясняет психолог без упрека в сторону меня. — Как ты хочешь, чтобы я к тебе обращалась?

— Антонина Вячеславовна, — веселюсь я.

Девушка делает какую-то пометку на листочке, и я вытягиваю шею, чтобы рассмотреть ее каракули.

— Хорошо, Антонина Вячеславовна, у тебя очень красивое, редкое имя.

— В честь бабки назвали, — говорю я и достаю телефон. — Но вообще я пошутила, конечно. Зовите меня просто Тоня.

Она снова что-то чиркает и поднимает на меня свои красивые ярко-голубые глаза.

— Я читала твою характеристику, — говорит она, а я смотрю на экран телефона. — Ты хорошо учишься, но часто возникают конфликты с другими учениками. Расскажешь, почему?

Я невинно пожимаю плечами. У меня нет ответа на этот вопрос, потому что всегда разные причины этого.

— Вы же понимаете, Елена как вас там я забыла, что вы пришли в школу, где учатся одни отморозки. Я в их числе. А таким обычно не нужен повод, чтобы начистить лицо кому-то. Это как… — я замолкаю, пытаясь подобрать слова. — Потребность. В животном мире все добивается силой, и слабые никогда не выживают в природе.

— Но эволюция сделала из животного человека, наделила разумом, способностью к сочувствию и пониманию. Доказывать что-то физической силой нет нужды.

— Мой брат всегда говорит… — я осекаюсь и делаю глубокий вдох: — Говорил, что сила — это твои права на жизнь. Как паспорт. Можно жить, но очень ограниченно. В животном мире самки съедают или убивают своих слабых и больных детей, освобождая их от осознания, что мир никогда не будет к тебе благосклонен.

Психолог скрещивает пальцы рук и кладет их на ребра ладони на стол. Смотрит на меня с интересом, будто я — редкий экспонат. В ее глазах нет осуждения или презрения, как было с Павлом Леонидовичем, есть только любопытство. Теплый взгляд делает ее похожей на мою маму с черно-белой фотографии, что хранится в моем фотоальбоме. Но она не мама. Никто не мама.