- -
- 100%
- +
Пролог
Старуха Ильма
За окнами дворца завывал ветер. Мне казалось, что я слышу его слишком отчётливо – каждый стон, каждый всхлип, каждый удар ледяных порывов в толстое стекло. Словно сама стихия оплакивала ту, что лежала сейчас на огромной кровати, утопая в подушках. Я прислушивался к её дыханию, которое с каждой минутой становилось всё тише.
Я стоял у изголовья, вцепившись рукой в резной столбик балдахина, и смотрел. Смотрел, как вздымается и опадает её грудь под тонкой тканью ночной рубашки. Смотрел, как синева проступает под тонкой кожей на висках, на шее, на пальцах, безвольно лежащих поверх расшитого покрывала. Смотрел, как гаснет жизнь в той, что была моим сердцем последние три года.
Лилиан.
Её волосы, ещё недавно рассыпавшиеся по подушке золотистой волной, теперь казались тусклыми и прилипли к влажному лбу. Губы, которые я целовал каждое утро, потрескались и посинели. Даже дышала она еле слышно, с хриплым, рваным свистом, от которого у меня самого перехватывало горло и было сложно дышать.
В углу комнаты, у камина, где огонь пылал так жарко, что находиться рядом было почти невыносимо, стоял архимаг Лоренцо. Его тонкие, аскетичные пальцы сжимали хрустальный шар, в глубине которого клубился мутный, белый туман. Глаза мага были закрыты, лицо осунулось и посерело от усталости – он не выходил из этих покоев третьи сутки, сменяя одних лекарей другими, перебирая свитки, пробуя зелья, заклинания, ритуалы. Всё тщетно.
Я ненавидел эту тишину, прерываемую лишь треском дров и дыханием умирающей. Ненавидел своё бессилие.
Я был императором. В моих руках были жизни тысяч, судьбы целых родов, власть над драконами и магами. Но здесь, в этой комнате, я был просто мужчиной, который терял жену и ничего не мог с этим поделать.
Наконец, Лоренцо открыл глаза. Шар в его руках померк. Он медленно, с тяжёлым вздохом, опустил его в бархатный мешочек и поднял взгляд на меня.
Я прочитал ответ в этих ледяных, бесстрастных глазах.
– Ваше Величество, – голос Лоренцо звучал глухо, без привычной менторской уверенности. – Моравийская жаба… она поражает не только плоть. Она плетётся по нитям жизни, по самой сути. Наша магия, магия формы и материи, здесь бессильна. Мы можем облегчить страдания, продлить… – он запнулся, – но не обратить. Я… прошу прощения.
Прощения. Он просил прощения.
Мне хотелось закричать. Хотелось схватить этого невозмутимого мага за грудки и трясти, требовать, приказывать: Ты должен! Ты – архимаг! Ты можешь всё!
Но я не кричал. Императоры не кричат. Лишь медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то обрывается, каменеет, превращаясь в ледяную пустоту.
– Сколько? – спросил я. Голос прозвучал хрипло, чуждо.
– Несколько часов. Максимум – ночь.
Ночь. Одна ночь с ней. А потом – пустота.
Я перевёл взгляд на Лилиан. Её ресницы дрогнули. Она слышала или почувствовала. Медленно, с невероятным трудом, она приоткрыла глаза. Глаза, которые я любил больше всего на свете – тёплые, зеленовато-карие, с искорками смеха – теперь были мутными, затянутыми пеленой боли. Но она смотрела на меня.
– Кассиан… – выдохнула она одними губами, беззвучно.
Я рухнул на колени у кровати, схватил её ледяную руку, прижал к своей щеке. Глаза защипало, но я не позволял себе плакать. Не при ней. Я должен быть сильным.
– Я здесь, любовь моя, – прошептал он. – Я здесь. Не уходи. Пожалуйста, не уходи. Я не… я не смогу без тебя.
Её губы дрогнули в слабом подобии улыбки. Она хотела что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый свист. Я сжал её руку крепче, чувствуя, как эта дрожь отдаётся в каждой моей клетке.
– Ваше Величество.
Голос слуги в дверях прозвучал неожиданно резко. Я обернулся, готовый испепелить любого, кто посмеет войти сейчас, в этот момент.
– Что?! – рявкнул я.
Слуга, молодой парень, побледнел под моим взглядом, но не сбежал. Он поклонился.
– Там… там пришла женщина, Ваше Величество. Старуха. Говорит, её зовут Ильма. Требует, чтобы её пустили к императрице. Стража не пускает, но она… она не уходит. Стоит у ворот и не уходит. Говорит… – слуга сглотнул, – говорит, что чувствует зов уходящей жизни.
В комнате повисла тишина. Лоренцо, до этого стоявший молча, резко поднял голову. На его аскетичном лице впервые за эти дни появилось нечто большее, чем безнадёжность – тень раздражения, даже оскорблённой гордости.
– Какая-то старуха? – переспросил он с плохо скрываемым пренебрежением. – Ваше Величество, здесь собраны лучшие умы империи. Мы испробовали всё. Если мы бессильны, то какая-то травница из леса…
– Пустите, – я оборвал его.
Лоренцо замер. Его бровь медленно поползла вверх. В этом жесте было всё: удивление и задетое самолюбие.
– Ваше Величество, – голос мага зазвучал жёстче, – вы всерьёз полагаете, что какая-то деревенская знахарка понимает в магии жизни больше, чем я? Чем лучшие выпускники Академии? Это оскорбительно… и бессмысленно. Мы только зря потратим драгоценные часы.
Я медленно поднялся с колен и холодно посмотрел на Лоренцо.
– Мне всё равно, – произнёс я тихо. – Мне всё равно, кто она. Мне всё равно, что вы думаете. Мне всё равно, что это бессмысленно. Я просто хочу, чтобы моя жена жила.
Я перевёл взгляд на слугу, всё ещё стоящего в дверях.
– Приведи её. Немедленно.
Слуга выбежал. Лоренцо остался стоять у камина, сжав губы в тонкую линию. В его глазах горело недовольство пополам с любопытством – как у учёного, которому предлагают поверить в бабушкины сказки. Он знал, что спорить с императором в таком состоянии было смерти подобно.
Я снова опустился на колени у кровати, взял руку Лилиан в свои ладони. Она снова провалилась в забытьё, её дыхание стало ещё тише, ещё прерывистее.
– Держись, – прошептал я, прижимаясь губами к её холодным пальцам. – Слышишь? Держись. Я не отдам тебя. Никому не отдам.
В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, неспешные, непохожие на торопливую поступь слуг или лёгкую походку придворных дам.
Дверь отворилась.
Ильма вошла в спальню, и свет сотен свечей на миг дрогнул, словно от порыва сквозняка. Она была старой. Сгорбленная, сморщенная, как печёное яблоко, в грубом тёмном платье и платке, из-под которого выбивались седые пряди. Но глаза… глаза у неё были тёмные, глубокие, и в них горела та самая сила, которую Лоренцо не мог найти в своих кристаллах и формулах.
Она остановилась в дверях, окинула взглядом комнату, задержалась на мгновение на Лоренцо – и усмехнулась. Коротко, беззлобно, но так, что архимаг невольно отступил на шаг.
Потом перевела взгляд на кровать. На Лилиан, на меня, стоящего на коленях.
– Зря ты его слушал, – сказала она, кивнув в сторону Лоренцо. – Столько времени потеряли. Драгоценного времени.
Она шагнула вперёд, и никто не посмел её остановить.
Последний вдох Лилиан
Дверь за Ильмой закрылась. Я стоял у изголовья кровати Лилиан и смотрел на эту странную женщину, так бесцеремонно вторгшуюся во дворец. В комнате, где умирала его жена, теперь было трое. И тишина.
Лоренцо остался за дверью. Я слышал его удаляющиеся шаги – архимаг уходил, оскорблённый, униженный, но мне не было до этого дела. Пусть думает что хочет. Пусть считает меня сумасшедшим, отчаявшимся глупцом. Я действительно отчаялся. И если эта старуха – моя последняя надежда, я воспользуюсь этим шансом.
Ильма не спешила. Она медленно обошла комнату, касаясь пальцами спинок стульев, края стола, тяжёлых складок портьер. Мне показалось, что она не просто идёт, она будто слушает, принюхивается, впитывает сам воздух этой комнаты, пропитанный смертью.
Наконец, она остановилась у кровати, напротив меня. Посмотрела на Лилиан и перевела глаза на меня.
– Я не буду тебе ничего обещать. И если не смогу – ты должен будешь принять это. Как мужчина. Как правитель. Ты понял?
Я кивнул. И без её замечания я прекрасно знал, как должен вести себя император.
– Понял.
– Тогда отойди. Дай мне посмотреть.
Я отпустил руку Лилиан, сделал шаг назад, вжался спиной в холодный камень стены. Наблюдал, как Ильма склоняется над моей женой, как её морщинистые, узловатые пальцы касаются висков Лилиан, шеи, груди. Как она закрывает глаза и замирает.
Прошла минута. Две. Пять.
Мне казалось, что время остановилось. Я видел, как лицо Ильмы меняется – морщины становятся глубже, дыхание тяжелеет. На её лбу выступила испарина. Она что-то бормотала – тихо, на незнакомом, гортанном наречии, слова которого он не мог разобрать.
Сначала я подумал, что мне показалось – игра света, усталость, отчаяние, играющие с моим воображением злую шутку. Но нет. В полумраке спальни, там, где пальцы Ильмы касались тела Лилиан, зародилось слабое, тёплое свечение. Алое. Оно струилось, как дымка, как утренний туман, подсвеченный восходящим солнцем. Оно обвивало запястья Лилиан, поднималось выше, к горлу, к вискам.
Я замер, боясь дышать. Я видел магию много раз, ведь сам был всадником дракона, чувствовал её каждой клеткой. Но это… это было другое. Это было не заклинание, не формула, не сила, подчинённая воле. Это была сама жизнь.
Алая лента.
Он слышал это название. В старых книгах, в легендах, которые рассказывали слуги друг другу. Магия, которую считали выдумкой и ересью. Магия, которую боялись, потому что не могли контролировать.
И теперь она была здесь. В этой спальне.
Ильма открыла глаза. Свечение погасло, оставив после себя лишь лёгкие затухающие искорки в воздухе. Старуха выпрямилась. Она побледнела, а её морщинистые руки дрожали.
Она повернулась ко мне, и в её глазах я прочитал приговор раньше, чем она открыла рот.
– Я не могу ей помочь, император.
Я покачнулся. Стена врезалась в спину, не давая упасть. Последняя надежда растаяла.
– Нет, – выдохнул я. – Ты… ты же можешь! Я видел! Эта магия… это же…
– Это магия жизни, – перебила Ильма устало. – Алая Лента. И да, я могу ею управлять. – Она сделала паузу, собираясь с силами. – Твоя жена… она тоже маг. Как и я. Сильный маг. Я почувствовала это, как только вошла в комнату. Но...
Я смотрел на неё, не в силах осознать услышанное. Лилиан – маг? Она никогда не говорила мне. Никогда не показывала.
– Она скрывала это, – продолжила Ильма, будто читая мои мысли. – Знала, что таких, как мы, боятся. Что нашу магию называют колдовством и проклятием. Она боялась за ваш брак, боялась, что ты возненавидишь её. И прятала свою силу так глубоко, что даже ты, её муж, ничего не замечал.
Я опустился на колени перед Лилиан, всё ещё не веря. Взял её безвольную руку, прижался губами к холодной коже.
– Прости, – прошептал он. – Прости, что не знал. Прости, что не смог защитить.
– Ты не виноват, – голос Ильмы прозвучал неожиданно мягко. – Она слишком долго скрывала свою силу, слишком долго не пользовалась ею. А когда болезнь пришла, она не смогла дать отпор. Лента в ней угасла, истончилась. Ей нечем было защищаться. Я могу облегчить её уход, сделать его безболезненным, тихим… но спасти – нет.
Я зажмурился, чувствуя, как по щеке прокатилась слеза. Я не плакал с детства. Я забыл, каково это – позволить себе слабость. Но сейчас мне было всё равно.
– Тогда зачем? – вырвалось хрипло. – Зачем ты пришла? Чтобы сказать мне, что я её теряю?
– Нет, – голос Ильмы стал твёрже. – Я пришла ради другой. Ради той, кому я ещё могу помочь.
Я поднял на неё заплаканные глаза.
– О чём ты?
– О вашей дочери, император. Об Элунед.
Ледяной ужас сковал моё сердце. Элунед. Моя маленькая девочка. Ей всего месяц. Она в детской, под присмотром нянек, далеко от этой заражённой комнаты…
– Нет, – прошептал я. – Только не она. Она не могла…
– Могла, – оборвала Ильма. – Заразилась от матери. Воздух, прикосновения, само молоко, которым её кормили – неважно. Болезнь уже в ней. Она ещё не проявилась, потому что её сила, её Алая Лента, борется. Но Лента эта слабая, младенческая. Ей не хватит сил победить.
Я вскочил на ноги. Вся его скорбь мгновенно трансформировалась в ярость, в отчаянную, дикую решимость.
– Нет! Я не могу...не могу потерять и её. Слышишь?! Ты спасёшь её! Я приказываю!
Ильма лишь усмехнулась горько.
– Ты не можешь мне приказывать, император. Я не твой подданный. Я пришла по своей воле и уйду, когда захочу. – Она сделала шаг ко мне, и в её тёмных глазах вспыхнул алый огонь. – Но я спасу твою дочь. Не по приказу, а потому что она – одна из нас. Потому что её сила должна жить.
Я замер, не веря своим ушам.
– Ты… ты можешь?
– Могу. Но цена будет высока.
– Какая цена? Золото? Земли? Всё, что попросишь – отдам.
Ильма покачала головой.
– Не золото, император. Цену заплачу я.
Она подошла к кровати, где лежала Лилиан, и в последний раз коснулась её лба.
– Прощай, сестра, – прошептала она. – Ты была сильной. Ты боролась. Теперь отдыхай.
Потом повернулась ко мне.
– Неси её сюда. Твою дочь. Немедленно. Каждая минута дорога.
Я выбежал из спальни, не помня себя. Я летел по коридорам, расталкивая слуг, ворвался в детскую, где перепуганная нянька качала на руках тихо хнычащую Элунед. Вырвал девочку из её рук, прижал к груди и бросился обратно.
Когда я вбежал в спальню, Ильма стояла у кровати Лилиан. Она уже не дышала. Её лицо было спокойным, почти счастливым, будто она увидела что-то прекрасное в последний миг.
Моя Лилиан...Сердце разрывалось от боли.
Я замер на пороге, чувствуя, как мир рушится окончательно. Но Ильма не дала мне времени на скорбь.
– Сюда. Положи её рядом со мной. И не мешай. Что бы ни случилось – не вмешивайся. Обещай.
Я кивнул, не в силах говорить. Опустил крошечное тельце дочери на кровать, рядом с той, что уже никогда не откроет глаза, и отошёл к стене.
Ильма опустилась на колени и закрыла глаза. Я видел, как воздух вокруг неё начинает вибрировать, как алое свечение разгорается ярче, плотнее, заполняя всю комнату тёплым, пульсирующим светом.
Алая лента, которую я лишь видел мельком, теперь вырвалась из Ильмы мощным потоком. Она обвила крошечное тельце Элунед, проникла в неё, заструилась по маленьким ручкам, ножкам, по личику, искажённому гримасой боли. Дочка вздрогнула, выгнулась дугой. Я тут же рванулся было к ней, но алый щит отбросил меня назад.
Свет становился всё ярче, всё горячее. Ильма что-то шептала. Её лицо осунулось на глазах, морщины прорезались глубже, волосы из седых стали белыми, как снег.
Будто она отдавала свою жизнь. Капля за каплей.
Элунед затихла. Её дыхание выровнялось, стало глубоким, спокойным. Розовый, здоровый румянец разлился по щекам. Она спала. Просто спала – как спят здоровые, счастливые дети.
Свечение погасло.
Ильма открыла глаза. Она сидела на полу, сгорбленная, обессиленная – гораздо старше, чем была час назад.
Я бросился к Элунед
– Ты… ты спасла её, – прошептал я.
Ильма слабо усмехнулась.
– Я же сказала – смогу.
– Но цена… ты…
– Я жива, – перебила она. – И твоя дочь будет жить. И сила в ней будет огромная. Ты должен будешь её защитить, император. Спрятать. Иначе те, кто боятся нас, придут за ней. Как только узнают.
Я сжимал малышку в объятиях, прижимая к своей груди.
– Я защищу. Клянусь. Чем хочешь клянусь.
– Не надо клятв, – Ильма закрыла глаза. – Просто помни. Помни, что я сделала. И когда-нибудь, если придёт другая… такая же, как мы… не отворачивайся. Помоги ей. Как я помогла тебе.
– Я запомню, – прошептал я. – Обещаю.
Утром королевство узнало, что императрица Лилиан скончалась после тяжёлой болезни. Весь дворец, вся столица, вся империя погрузились в траур. Чёрные флаги развевались над башнями, колокола звонили три дня и три ночи, и даже драконы, казалось, летали тише и ниже, словно скорбя вместе с людьми.
Императрица была любимицей всего двора и простых жителей. О её доброте и щедрости знала вся Алэрия. Её смерть оставила боль в каждом сердце.
В день похорон император Кассиан стоял у гроба жены, глядя на её прекрасное, спокойное лицо, и плакал. Никто не осуждал его за слёзы.
Мысленно он клялся, что исполнит всё, что обещал той странной старухе, которая спасла его дочь и исчезла из дворца той же ночью, не попросив ни золота, ни почестей.
Никто не знал, что в эту ночь родилась не просто принцесса, которой чудом удалось выжить. Родилась тайна. Тайна, которую император унесёт в своё сердце и пронесёт через годы.
Тайна об Алой Ленте. О магии жизни. И о долге, который нельзя оплатить золотом.
Глава 1.
Пять лет спустя
Кабинет утопал в послеполуденном свете. Солнце пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, вычерчивая на полу длинные золотистые полосы, в которых лениво кружились пылинки. На огромном дубовом столе, заваленном картами, донесениями и свитками, дымилась остывшая чашка утреннего чая – я даже не заметил, как пролетело время.
Я сидел в кресле, откинувшись на высокую спинку, и смотрел в одну точку на стене, где висел портрет Лилиан. Художник хорошо передал её улыбку – тёплую, чуть лукавую, с искорками смеха в уголках глаз. Я часто ловил себя на том, что разговаривал с её портретом. Рассказывал о делах, о войне на границе, о погоде. И об Элунед.
Она так похожа на тебя, – говорил я. – Такая же упрямая. Такая же живая. И магия в ней – твоя. Я спрятал бы её от всего мира, если бы мог. Но ты бы этого не хотела.
Воспоминание о том разговоре, пятилетней давности, всё ещё отдавалось болью в груди. Ночь, алое свечение, Ильма и крошечная Элунед, которая должна была умереть, но выжила. Я сдержал слово, данное той старой травнице, и спрятал дочь. Оградил от лишних глаз, окружил самыми преданными слугами, никому не рассказывал о её даре.
А полгода назад сделал то, что должен был сделать. То, что подсказывала ему совесть и память о Лилиан и Ильме. Он подписал указ, легализующий все виды магии. В том числе – магию «Алой Ленты».
Я думал, что это правильно. Что страх должен уступить место знанию. Что моя дочь и такие, как она, больше не будут прятаться.
Теперь я начал в этом сомневаться.
За дверью послышались голоса. Сначала неразборчивый гул, потом резкий, возмущённый женский возглас, затем приглушённые уговоры секретаря. Я нахмурился. В моей приёмной редко кто позволял себе повышать голос.
– Я сказала, пропустите меня! – донеслось из-за двери уже отчётливо. – Мне нужно видеть императора! Немедленно!
Я узнал этот голос. Няня Элунед, госпожа Торренс – женщина лет пятидесяти, суровая, педантичная, безгранично преданная, но при этом обладающая терпением, которому позавидовали бы святые. Если уж она повышала голос, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.
– Госпожа Торренс, но Его Величество занят…
– Мне плевать! Пусть хоть с самим драконом беседует! Я войду!
Я вздохнул, подавил невольную улыбку и крикнул:
– Впустите её.
Дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. На пороге стояла госпожа Торренс. Её обычно безупречно уложенные седые волосы выбились из-под чепца и торчали в разные стороны. На щеках горел нездоровый румянец. Платье было перепачкано чем-то зелёным и липким – судя по запаху, свежескошенной травой.
Увидев меня, няня на мгновение замерла, сделала глубокий вдох и попыталась взять себя в руки. Выпрямилась, одёрнула испорченное платье, пригладила волосы. Но в её глазах всё ещё полыхало праведное негодование, которое она тщетно пыталась скрыть за маской приличия.
– Ваше Величество, – начала она с подчёркнутой вежливостью, от которой у меня по спине пробежали мурашки. – Позвольте мне доложить вам о поведении вашей дочери.
Я откинулся в кресле и сложил руки на груди.
– Говорите, госпожа Торренс. Я слушаю.
Няня шагнула вперёд, остановилась ровно посередине кабинета, будто на плацу, и выпалила:
– Ваша дочь, принцесса Элунед, окончательно вышла из-под контроля. Вы развязали ей руки, разрешив Алую ленту, и теперь она не признаёт никаких авторитетов. Она творит всё, что ей вздумается, и никто не может её остановить!
Я удивлённо поднял бровь. Выслушивать такое от человека, которого нанял и платишь деньги, не самое приятное удовольствие.
– И что же именно она натворила?
– Сегодня утром, – голос няни задрожал от возмущения, – она заставила все розы в зимнем саду зацвести за одну минуту. А потом перекрасила их в синий цвет! Все до единой! Садовник рыдает в подсобке уже два часа и грозится уволиться. Говорит, что за тридцать лет работы такого не видывал.
Я с трудом подавил улыбку. Синие розы. Это звучало… довольно мило.
– Далее, – продолжила госпожа Торренс, входя в раж. – На уроке этикета, когда госпожа Леман сделала ей замечание за то, что она вертится, ваша дочь заставила шлейф платья госпожи Леман обвиться вокруг ножки стула. Та упала. Опрокинула на себя тарелку с супом. Горячим супом!
– Она не пострадала?
– Нет, к сожалению! То есть… к счастью, Ваше Величество! Но унижение было чудовищным. Госпожа Леман подала прошение об отставке. Третье за этот месяц.
Я кивнул, пытаясь сохранить серьёзное лицо.
– Понятно. Что-то ещё?
– Ещё?! – няня всплеснула руками, окончательно забыв о субординации. – Ваше Величество, это ещё цветочки! Буквально! Вчера она явилась на урок истории с букетом живых колокольчиков, которые росли прямо у неё из волос! Учитель истории лишился дара речи на полчаса! А позавчера она подшутила над начальником дворцовой стражи – плющ разросся на его шлеме, полностью закрыв его! Солдаты теперь прыскают со смеху при его появлении, дисциплина рушится на глазах!
Я представил себе сурового капитана стражи с цветущим плющом на шлеме и всё-таки не сдержал улыбки. Короткой, быстрой, но госпожа Торренс её заметила.
– Ваше Величество! – воскликнула она, и в её голосе зазвенели слёзы отчаяния. – Вы не понимаете! Она не просто шалит! Она использует свою магию при любом удобном случае! На замечания отвечает тем, что заставляет туфли собеседника прирастать к полу! На попытки наказать – тем, что деревья опускают свои ветви и она просто уходит по этому по ним, как ни в чём не бывало! Вчера я заперла её в комнате, чтобы она подумала о своём поведении, а она открыла дверь… просто попросив дерево! Оно её послушалось! Засов сам отодвинулся! Что мне прикажете делать?! Цепь на неё вешать?!
Я молчал, и няня, расценив это как неодобрение, продолжила с нарастающим отчаянием:
– Она не признаёт никаких авторитетов! Ни меня, ни учителей, ни даже вас, простите за прямоту, Ваше Величество! На все попытки объяснить, что так себя вести нельзя, она отвечает: «Папа сказал, что моя магия – это хорошо. Значит, я могу ей пользоваться. А если вам не нравится – это ваши проблемы». Она цитирует вас, Ваше Величество! Ваши собственные слова!
Я медленно поднялся из кресла, обошёл стол и остановился напротив няни. Та, запыхавшись от своей тирады, смотрела на меня с надеждой и ужасом одновременно – надеждой, что я вмешаюсь, и ужасом, что я снова не понял всей серьёзности ситуации.
– Госпожа Торренс, – я ответил спокойно. – Я благодарен вам за вашу преданность и за то, что вы терпите все эти… выходки. Скажите, а сама Элунед где?
– В детской, – буркнула няня. – Я велела ей сидеть там и ждать моего возвращения. Но она, конечно, не сидит. Она, скорее всего, снова что-то вытворяет.
– Хорошо. Я сам с ней поговорю.