Черная ель
- -
- 100%
- +
© Алёна Зорина, 2026
ISBN 978-5-0069-5117-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Серые стены
Третью ночь подряд Ольга не спала. Бессонница была не просто отсутствием сна – она была вязкой, серой субстанцией, которая заполняла комнату с наступлением темноты. Она сочилась из розеток, стекала по обоям в цветочек, которые когда-то казались милыми, а теперь напоминали застывшие лица.
Электронные часы на тумбочке показывали 03:14. Время, когда город замолкает, уступая место чему-то иному. Ольга лежала на спине, натянув одеяло до самого подбородка. Её взгляд был прикован к приоткрытой дверце платяного шкафа. Она точно помнила, что закрывала её перед тем, как лечь. До щелчка. Но теперь оттуда, из пахнущей лавандовым саше и старой пылью темноты, тянуло сквозняком.
«Это просто усталость, – мысленно твердила она себе, сжимая кулаки под одеялом так, что ногти впивались в ладони. – Невроз. Синдром менеджера. Нужно пить магний». Но периферийное зрение, этот древний, доставшийся от предков механизм выживания, кричало об обратном. В углу, там, где свет уличного фонаря падал на старое трюмо, сгущалась тень. Она была плотнее, чем обычный сумрак. Она имела форму. И эта форма медленно, едва заметно дышала.
Ольга резко потянулась к выключателю ночника. Щелчок – и комната залилась мягким жёлтым светом. Тень исчезла. Дверца шкафа была плотно закрыта. Ольга выдохнула, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
– Ты сходишь с ума, Морозова, – прошептала она в тишину. – Тебе двадцать пять, а ты боишься буки в шкафу.
Утро не принесло облегчения. Оно ворвалось в квартиру грязным серым светом, звуками мусоровоза и кашлем соседа за стеной. Ольга встала, чувствуя себя разбитой, словно всю ночь таскала камни. Зеркало в ванной отразило бледное лицо с тёмными кругами под глазами, в которых застыл лихорадочный блеск.
Дорога на работу была привычным адом. Метро в час пик напоминало чрево гигантского зверя, переваривающего людскую массу. Ольга стояла, зажатая между грузным мужчиной в пуховике и женщиной с заплаканными глазами, и пыталась дышать через раз. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым. Ей казалось, что она слышит мысли этих людей – их тревогу, злость, усталость. Это давило на виски, вызывая пульсирующую мигрень.
Внезапно в отражении тёмного стекла вагона, поверх своего плеча, она увидела лицо. Это было лицо старика с всклокоченной бородой и бельмом на глазу. Он смотрел прямо на неё, и губы его беззвучно шевелились, выговаривая её имя: «Оль-га…»
Она резко обернулась. Позади стоял лишь студент в наушниках, уткнувшийся в телефон.
– Простите, – пробормотала она, ловя на себе косые взгляды. – Галлюцинации. Отлично. Следующая станция – Кащенко.
Офис встретил её гулом кулеров и фальшивым уютом опен-спейса. Ольга села за свой стол, включила монитор, но буквы плясали перед глазами. Ей казалось, что стены сдвигаются. Бетонная коробка бизнес-центра давила, отрезая от земли, от неба, от чего-то настоящего, чего ей так не хватало.
– Оль, ты почту проверяла? – голос секретарши Лены прозвучал как выстрел над ухом.
– А? Нет, сейчас…
– Да не электронную. Тебе письмо пришло. Бумажное. На ресепшене валялось. Странное такое, без марок. Курьер, наверное, принёс, но никто не видел кто.
Лена положила на стол конверт. В стерильном мире пластика и ламината этот предмет выглядел чужеродным артефактом. Бумага была грубой, пожелтевшей, местами шершавой. Конверт не был заклеен – он был запечатан каплей бурого сургуча, на котором смазался оттиск.
Адрес был написан чернилами, почерком резким, угловатым, с сильным нажимом: «Москва, ул. Чертановская… Ольге». Ольга коснулась бумаги. Пальцы кольнуло статическим электричеством. От конверта исходил запах. Не офисной пыли, не духов. Он пах прелой осенней листвой, печным дымом и сырой землёй. Запах, который мгновенно выдернул её из офисного кресла и швырнул в далёкое детство.
«Дедушка…» – пронеслось в голове, хотя деда Прохора не стало пятнадцать лет назад.
Дрожащими руками она сломала сургуч. Внутри не было письма. Там лежал только один предмет. Ключ. Длинный, тяжёлый, кованный вручную. Старое железо, покрытое патиной времени. Он был холодным, ледяным, словно его только что достали из сугроба. Ольга знала этот ключ. Она помнила, как висел он на гвоздике у двери в доме бабушки Маши. Ключ от родового гнезда. От дома, который стоял заброшенным уже три года.
Но зачем? У неё был свой комплект ключей, аккуратно лежащий в ящике комода. Кто прислал этот? И почему сейчас?
Она сжала холодный металл в кулаке. Холод ключа прояснил сознание. Головная боль, мучившая её с утра, внезапно отступила, сменившись странным, звенящим чувством. Зовом.
Ей вдруг стало невыносимо душно. Стены офиса показались картонными декорациями. Голоса коллег превратились в бессмысленный шум. Ольга поняла: если она останется здесь ещё на одну ночь, та Тень из угла комнаты придёт за ней по-настоящему. Город выпивал её, как паук выпивает муху. Ей нужно спрятаться. Там, где этот ключ открывает дверь.
Она встала, сгребая вещи в сумку.
– Оля? Ты куда? У нас совещание через десять минут! – удивилась Лена.
– Я уезжаю, – голос Ольги прозвучал твёрдо и чуждо для неё самой.
– В отпуск? Ты же не писала заявление!
– Домой, – ответила Ольга, глядя сквозь секретаршу. – Я еду домой.
Она вышла из здания, даже не оглянувшись. В кулаке она сжимала ключ так крепко, что металл впечатался в кожу, оставляя красный след. На улице шёл мокрый снег, превращая Москву в серую кашу, но Ольга чувствовала запах дыма и слышала, как за сотни километров отсюда скрипят старые сосны. Деревня звала её. И в этом зове была не только ностальгия, но и предостережение.
Глава 2
Дорога от офиса до дома выпала из памяти, словно кто-то вырезал кусок киноплёнки. Ольга очнулась только у двери подъезда, когда домофон с противным писком отказал ей в доступе. Руки дрожали так, что она не могла попасть магнитным ключом в считыватель.
Она вошла в квартиру, не снимая ботинок. Грязная, соленая каша с улицы тут же начала таять на ламинате, растекаясь темными лужами, похожими на кровь. Но Ольге было всё равно. Тишина квартиры больше не казалась пустой. Она была плотной. Казалось, воздух в комнатах загустел, превратившись в прозрачное желе, которое сопротивлялось каждому движению.
Ольга щелкнула выключателем в прихожей. Лампочка под потолком жалобно дзызнула, вспыхнула неестественно ярко и погасла.
– Чёрт, – выругалась Ольга в темноту. – Только не сейчас.
Голос прозвучал глухо, словно стены были обиты ватой. Она прошла в гостиную, ощущая спиной чей-то взгляд. Тени в углах, казалось, стали длиннее, чем должны быть в четыре часа дня. Они тянулись к центру комнаты, как щупальца, жадные до тепла.
Тот самый ключ – старый, кованый, присланный в конверте – лежал в кармане пальто. Он оттягивал ткань, словно весил килограмм. И от него сквозь подкладку, сквозь свитер, прямо в бедро проникал могильный холод. Это была ледяная игла, вонзенная в тело, анестезия, которая не обезболивала, а замораживала волю.
Телефон в кармане завибрировал так резко, что Ольга вскрикнула, выронив сумку. На экране, разбивая полумрак, светилось имя: Марина. Фотография улыбающейся блондинки с бокалом «Апероля» на фоне залитой солнцем веранды казалась сейчас чем-то из другой вселенной. Из мира, где нет теней в шкафах и шепота в вентиляции.
Ольга смотрела на экран, не решаясь ответить. Ей казалось, что если она сейчас заговорит, то расплачется. Или закричит.
Наконец, она нажала «Принять».
– Алло? – голос предательски дрогнул.
– Ты где ходишь, мать? – голос Марины ворвался в ухо взрывом энергии, шума и городской суеты. – Я звонила тебе на рабочий, Лена сказала, ты ушла посреди дня. Сказала какую-то дичь про «домой». Оль, у тебя всё в порядке? Ты что, уволилась? Петровича послала? Если да, то я еду с шампанским!
Ольга подошла к окну. Внизу, в сером московском дворе, кто-то безуспешно пытался завести старую «Ладу». Машина кашляла, выплевывая сизый дым.
– Марин, мне нужно уехать. Прямо сейчас.
– В смысле «уехать»? Куда? В Питер на выходные? Или в Сочи? Слушай, отличная идея, я посмотрю билеты…
– В Сосновку. В бабушкин дом.
На том конце повисла пауза. Долгая, тягучая, звенящая.
– Ты с ума сошла? – наконец выпалила Марина. Тон её изменился, веселье испарилось, уступив место тревоге. – Январь месяц! Там сейчас минус двадцать пять, Оля! Там отопления нет, дом три года стоял заколоченный, как гроб. Ты там замерзнешь в первую же ночь. Или волки сожрут. Или местные алкаши обнесут. Ты хоть представляешь, что такое русская деревня зимой?
– Меня там не тронут, – сказала Ольга. Слова вылетели сами собой, и она удивилась своей уверенности. – Я Морозова.
– О господи, опять ты со своими родовыми сказками. Оль, послушай меня внимательно. У тебя депрессия. Выгорание. Это нормально, зима, авитаминоз, Петрович – мудак. Давай я приеду. Прямо сейчас. Закажем пиццу, откроем вино, посмотрим тот тупой сериал про вампиров. Зачем в глушь-то? Ты же городская до мозга костей, ты без капучино на миндальном молоке дня не проживешь!
Ольга сжала трубку так, что побелели костяшки. Ей захотелось рассмеяться. Капучино. Сериалы. Как же это всё казалось мелко, картонно, незначительно перед лицом того Холода, что дышал ей в затылок.
– Ты не понимаешь, Марин. Мне прислали ключ.
– Кто прислал?
– Не знаю. Конверт без адреса. Старый, кованый ключ. Но я чувствую… – Ольга сглотнула ком в горле. – Если я останусь здесь сегодня ночью, я… исчезну. Растворюсь. Меня просто не станет. Тень из угла заберет меня.
Марина вздохнула. Слышно было, как она щелкнула зажигалкой и глубоко затянулась.
– Так. Послушай меня. Ты меня пугаешь. Какой ключ? Какое исчезновение? Ты таблетки пила сегодня?
– Я еду, Марин. Билет на поезд уже куплен. Через два часа отправление.
– Ладно. Ладно. – Марина говорила медленно, как говорят с человеком, стоящим на краю крыши. – Хочешь поиграть в отшельника – валяй. Может, тебе и правда надо проветрить мозги, сменить обстановку. Но обещай мне одну вещь.
– Какую?
– Ты будешь на связи. Каждый день. Утром и вечером. СМС, звонок – неважно. Если пропустишь хоть один контрольный срок – я сажусь в свою тачку и еду тебя спасать. И мне плевать на сугробы, я трактор найму, я МЧС на уши поставлю. Поняла?
– Обещаю, – Ольга слабо улыбнулась. Забота Марины была якорем, который удерживал её, не давая окончательно провалиться в безумие. Это была тонкая ниточка, связывающая её с миром живых. – Спасибо тебе.
Она повесила трубку и начала собираться. Движения были быстрыми, рваными, почти хищными. Она вытряхнула содержимое шкафа на пол. Платья, блузки, юбки – всё это казалось теперь мусором, шелухой. Она достала с антресолей большой туристический рюкзак, пахнущий пылью и старыми походами.
Тёплые свитера крупной вязки. Шерстяные носки – бабушкины, колючие, пахнущие овечьей шерстью. Термобельё. Фонарик. Запас батареек. Спички – много спичек, упакованных в целлофан, чтобы не отсырели. Нож – хороший, охотничий, с фиксированным лезвием и костяной рукоятью, подарок бывшего, который так и не пригодился на шашлыках. Аптечка с бинтами и антибиотиками.
Взгляд упал на книжную полку. Там, в тени, зажатая между томиками Пелевина и учебниками по маркетингу, стояла старая тетрадь в дерматиновой обложке. Углы её были стёрты до серого картона. Дневник деда Прохора.
Ольга знала, что он там. Бабушка Мария отдала его ей перед самой смертью, в больничной палате, пахнущей хлоркой и безысходностью. Она сжала руку внучки своей сухой, горячей ладонью и прошептала: «Береги, Олюшка. Не читай без нужды, не тревожь слова, но храни. Это – память. Это – щит. Когда придет время – он сам откроется».
Ольга никогда его не открывала. Ей казалось, что страницы пахнут чем-то тревожным, дымным, нездешним. Сейчас рука сама потянулась к тетради. Пальцы коснулись обложки, и по коже пробежал слабый электрический разряд. Она не стала открывать его. Просто бросила на самое дно рюкзака, как фундамент.
В 19:30 она уже стояла на перроне Ярославского вокзала. Шел снег. Вокзал жил своей хаотичной жизнью: кричали носильщики, пахло чебуреками, углем и мазутом. Поезд «Москва – Котлас» стоял у платформы, тяжело дыша паром, как огромное уставшее животное, готовое к долгому прыжку в темноту.
Ольга нашла свой вагон. Плацкарт. В нос ударил густой, спертый запах вареных яиц, потных ног, дешевого чая и человеческой усталости. Обычный, пошлый, безопасный мир. Она забросила рюкзак на третью полку, расстелила влажное казенное белье. Её место было боковое, верхнее – самое неудобное, но самое уединенное. Снизу уже храпел какой-то мужик в тельняшке, на столике дребезжали стаканы в подстаканниках.
Поезд дернулся, лязгнул железом. Огни Москвы поплыли назад, размазываясь в желтые полосы, превращаясь в далекие звезды, которые ей больше не светили.
Она закрыла глаза, надеясь на сон без сновидений. Но она знала: Тьма купила билет в этот же вагон.
Глава 3. Станция призраков
Сон был вязким, тяжелым, как черная патока. Ей снился лес. Но не тот, солнечный и приветливый, каким она помнила его из детства. Ей снился Лес-Лабиринт. Деревья стояли так плотно, что между ними не протиснулся бы и ребенок. Ветви сплетались наверху в мертвый купол, закрывая небо. Снег под ногами был не белым, а серым, словно смешанный с пеплом сожженных деревень.
Она стояла на поляне. А перед ней, на пригорке, возвышалась Чёрная Ель. Дерево было мертвым, но живым. Кора облезла, обнажая черную, маслянистую, словно гниющую древесину. Ветви напоминали скрюченные руки, умоляющие о пощаде или грозящие небесам. Корни Ели, похожие на узловатые вены, вздувались и шевелились в земле. Они пульсировали в такт медленному, подземному сердцебиению.
И из-под корней, из черной, бездонной норы, на неё смотрели два желтых глаза. Без зрачков.
«Вернулась…» – прошелестел голос. Это был не голос человека. Это был скрип сухой ветки на ветру, шуршание опавших листьев, хруст мелких костей. – «Кровь пришла… Кровь сладкая… Открой дверь, Оля. Мы ждем. Мы голодны».
Ольга проснулась от резкого толчка. Она едва не упала с полки, судорожно вцепившись в металлический ограничитель. Сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах. Футболка прилипла к спине от ледяного пота.
Поезд тормозил. В вагоне было темно, горел только тусклый дежурный свет. Пассажиры спали, наполняя воздух храпом, сопением и бормотанием. За окном была непроглядная, глухая ночь. И станция.
– Станция Северная! Стоянка две минуты! – прохрипела проводница, проходя по коридору и зевая. – Кому на выход – поторапливайтесь!
Ольге нужно было выходить. Она спрыгнула вниз, на негнущихся ногах. Накинула пуховик, схватила рюкзак. Тамбур встретил её холодом и запахом табака. Дверь открылась с шипением, впуская внутрь облако морозного пара. Ольга шагнула на платформу.
Поезд, лязгнув сцепками, тронулся почти сразу. Через минуту его красные хвостовые огни растворились в темноте, оставив её одну на краю мира.
Платформа была плохо расчищена. Единственный фонарь над зданием вокзала мигал, отбрасывая дерганые, болезненные тени. Вокруг был лес. Бесконечный, зимний северный лес. Ветра здесь не было. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, звенящий и ледяной. Минус двадцать пять, не меньше. При каждом вдохе в носу слипались волоски.
Ольге нужно было пересесть на автобус до Сосновки. Но на площади перед старым деревянным вокзалом не было ни души. Ни таксистов, ни маршруток. Окна вокзала были темны. Только у закрытого ларька «Шаурма 24», занесенного снегом по крышу, стоял старый, побитый жизнью «ПАЗик». Его двигатель работал, выплевывая в морозный воздух клубы сизого дыма. На водительском месте, приоткрыв дверь, курил человек.
Ольга подошла ближе, скрипя снегом. Огонек папиросы осветил лицо мужчины. Глубокие морщины, щетина, выцветшие, слезящиеся от дыма глаза. Она узнала его.
– Степан Ильич?
Мужик вздрогнул всем телом, выронив папиросу в снег. Он всмотрелся в её лицо, прищурившись, словно ожидая увидеть призрака.
– Олька? Морозова? – голос его прозвучал хрипло, недоверчиво, с ноткой испуга. – Ты откуда здесь, в такую пору? Тебя ж лет пять не было.
– Пять лет, – кивнула Ольга, поправляя лямку рюкзака. – Здравствуйте, Степан Ильич. Домой еду. В Сосновку.
При слове «Сосновка» лицо водителя изменилось. Если до этого он выглядел просто удивленным и уставшим, то теперь на его лице проступил страх. Животный, первобытный страх человека, который знает то, чего не следует знать. Он сплюнул на снег и яростно, с остервенением затоптал окурок валенком.
– В Сосновку, значит… – пробормотал он. – Не вовремя ты, девка. Ох, не вовремя.
– Почему? Автобус же туда ходит? По расписанию, в четыре утра.
– Расписание… – Степан Ильич горько, лающе усмехнулся. – Расписание для людей писано. А там теперь нелюди правят. Я туда не поеду.
– Как не поедете? – Ольга опешила. – Мне до дома еще пятнадцать километров! Ночь на дворе! Я замерзну!
– До поворота доброшу, – буркнул он, отводя глаза. – Там три километра лесом останется. А в саму деревню – нет. Ни за какие деньги. Хоть озолоти.
– Степан Ильич, вы же меня с детства знаете! Я с бабушкой к вам ездила за ягодами! Что случилось-то?
Водитель посмотрел на неё. В его глазах была мольба и обреченность.
– Солнце село, Оля. Понимаешь? Солнце село. В вашу Сосновку нынче после заката только умалишенные суются. Или те, кого Они зовут. Ты не слышала? Пропал Мишка-тракторист месяц назад. Нашли его потом. На просеке.
– И что? Замерз? Пьяный был?
– Если бы, – Степан Ильич перекрестился дрожащей рукой. – Разорвали его. Но не звери. Звери мясо едят, кости грызут. А там… будто выпили его. Кожа да кости остались, как пустой мешок. И лицо… улыбался он. Страшно так улыбался, широко. Садись, коль приехала. До поворота довезу. Но в деревню не сунусь. И не проси.
Ольга залезла в холодный салон. Автобус пах бензином, старой кожей и табаком «Прима». Они ехали молча. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, которые казались бесконечной тюремной решеткой, мелькающей за окном. Ольге чудилось, что за деревьями кто-то бежит. Параллельно автобусу. В глубине леса мелькали длинные, изломанные тени. Слишком быстрые для волка. Слишком крупные для человека. Они не отставали, словно сопровождая свою добычу.
– Приехали, – Степан Ильич резко, до скрежета тормозов, остановил машину.
Автобус встал у покосившегося, изъеденного короедом указателя «Сосновка – 3 км». Дорога, уходящая в лес, была нечищеной, лишь две глубокие колеи от лесовоза уходили во тьму. Водитель открыл дверь, впуская холод.
– Выходи. И послушай старого дурака, Олька.
Он обернулся к ней, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Его лицо в свете приборной панели казалось маской мертвеца.
– Не открывай никому после полуночи. Слышишь? Даже если голос знакомый будет. Особенно если знакомый. Они голоса крадут, как сороки блестяшки. И зеркала… завесь зеркала, девка. Не дай им смотреть на тебя.
– Спасибо, Степан Ильич. Берегите себя.
Ольга спрыгнула в сугроб. Дверь захлопнулась с лязгом, похожим на выстрел. Автобус развернулся, буксуя и ревя мотором, и рванул прочь, словно спасаясь от пожара. Красные габаритные огни исчезли за поворотом через пару секунд.
Она осталась одна. Тишина навалилась на неё, как тяжелая, мокрая вата. Здесь не было гула города, не было шума поезда. Только скрип деревьев от мороза. И шёпот.
Ольга резко обернулась, едва не выронив фонарик. Справа, из чащи, донесся голос. Звонкий, веселый, до боли знакомый.
– Оль! Шапку поправь, уши отморозишь!
Голос Марины. Точно такой же, как в баре. С той же интонацией, с тем же легким смешком.
– Марин? – прошептала Ольга, делая шаг к лесу. – Ты здесь?
Луч фонаря выхватил только тьму и черные стволы елей.
– Попра-а-авь… попра-а-авь… – голос повторился, но теперь он звучал иначе. Он растягивался, искажался, словно проигрывался на старой, жёваной магнитной ленте. Он вибрировал. Он удалялся вглубь чащи, маня за собой. – Иди сюда, Оля… Здесь тепло… Мы согреем…
У Ольги волосы встали дыбом под шапкой. Холодная волна ужаса прокатилась от затылка до пяток.
«Марина в Москве. Это невозможно. Это эхо. Или птица-пересмешник. Или…»
Она вспомнила слова Степана Ильича: «Они голоса крадут». Ольга развернулась спиной к лесу, включила фонарик на полную мощность и пошла по дороге. Быстро. Почти бегом. Она не оборачивалась. Хотя спиной, лопатками, всей кожей чувствовала: из леса на неё смотрят. И тот, кто смотрит, улыбается той самой широкой улыбкой мертвеца.
Год 1929. Железный язык
Прохору было двадцать два. Руки у него были в мозолях от топора, а душа – в ссадинах от страха. В то утро в Сосновку приехали «красные». Трое городских в кожанках, на скрипучей подводе, и с ними десяток мужиков из района с винтовками. Приехали «Бога отменять». Священника, отца Иоанна, вывели из дома в одной исподней рубахе. Били не сильно, но обидно – тычками, прикладами в спину, гнали к оврагу. А сами полезли на колокольню.
Деревня стояла молча. Бабы выли в платки, мужики жались по дворам, пряча глаза. Прохор стоял у плетня, сжимая в кармане тулупа нож-косарь. Пальцы побелели. Но мать висела на другом рукаве, шептала: «Не смей, Проша. Убьют. Всех убьют. Терпи».
С колокольни полетели веревки. Главный, усатый, в кепке, кричал что-то про опиум и новую эру. Колокол, главный «Глас», сбрасывали долго. Он упирался, словно живой, цеплялся краями за кирпичную кладку, стонал медью.
– Рви! Рви, гадина! – орали сверху.
И он упал. Звук удара был не звонким. Он был тупым, страшным, как хруст перебитого хребта. Колокол ушел в мерзлую землю наполовину, расколовшись надвое. От удара по земле прошла дрожь. И в ту же секунду наступила Тишина. Не просто отсутствие звука. Из мира словно вынули стержень.
Прохор посмотрел в сторону леса. Там, на опушке, где ели стояли стеной, тени вдруг дернулись. Раньше, пока колокол звонил к заутрене и вечерне, тени боялись подойти к околице. Медный звон был для них как плеть, как огонь. Он держал Границу. Теперь звона не стало. Тени отделились от деревьев. Длинные, серые, похожие на кляксы дыма. Они сделали первый шаг на поле. Потом второй.
Комиссары у колокольни смеялись, скручивая цигарки. Они не видели. А Прохор видел. Он увидел, как одна Тень подошла к поваленному колоколу, понюхала медь и… перешагнула через него.
– Всё, мама, – сказал Прохор, чувствуя, как внутри что-то обрывается. – Кончилась власть людская. Теперь запирай ворота до заката. Гости идут.
Глава 4. Мертвый дом
Три километра показались вечностью. Рюкзак давил на плечи, ремни врезались в куртку. Валенки, в которые она переобулась еще в поезде, вязли в снегу. Дыхание сбилось, в горле першило от морозного воздуха. Деревня появилась из темноты внезапно, как призрак, всплывший со дна реки.
Сначала запах. Дым, навоз, прелая солома – запахи деревенской жизни. Но к ним примешивалось что-то еще. Сладковатый, приторный, тошнотворный запах гнили и застоявшейся воды. Сосновка вымирала. Это было видно сразу. Из тридцати домов, которые Ольга помнила с детства, жилыми казались от силы пять. Остальные стояли темными скелетами. Крыши провалились под тяжестью снега, напоминая сломанные позвоночники. Окна были забиты досками крест-накрест, словно жители боялись не воров, а вампиров. Заборы повалились.
Ольга прошла по центральной улице. Снег под ногами скрипел предательски громко в этой мертвой тишине. Хрусть. Хрусть. Ни одна собака не залаяла. Это пугало больше всего. В деревне всегда лают собаки – на чужака, на луну, на ветер. А здесь – тишина. Словно всех собак передушили.
Впереди светилось одно окно. Слабый, желтый свет. Магазин. Ольга ускорила шаг. Ей нужно было увидеть живого человека. Убедиться, что она не одна в этом склепе.