- -
- 100%
- +
Бог наливал, а сзади чёрт гундосил:
«Ты, брат, туда, где мех соболий носят,
А ты туда, где ловят соболей!..»
Кому-то нужен Бог,
Кому-то нужен Демон,
Сегодня – трубный вой,
А завтра – тишь листа.
Для каждого Вора
Нужна своя Кудема,
И грустная любовь
Для каждого Шута.
ИЗ-ЗА СТОЙКИ
…И детство кажется мне не моим,
А чьим-то,
И юность – не мечтанья в дым,
А просто причуда климата,
И первая страсть – не страсть,
Так, пацаньи домыслы,
И стихи о любви – рыболовная снасть,
А вдохновенье – промыслы.
Из детства, издалека,
Что мы знали о счастье?
А счастье это – попить пивка,
Леща разодрав на части.
Счастье – когда гостим
В детстве, памятью вымытом,
Хоть детство кажется мне не моим,
А чьим-то…
Как будто мир расколот на две части:
Одна цветёт, а мы в другой горим.
Мальчишками мы спорили о счастье,
А нынче лишь о водке говорим.
Мальчишками вынашивали планы
Объездить неизвестные края,
А нынче в планах водочные ванны
На занятый у кореша трояк.
И дети наши – как побеги в поле,
Счастливой жизни юные гонцы,
Читать-писать пускай их учат в школе,
А водку пить их выучат отцы.
Нам не сгореть в огне вселенской страсти,
И ласкам жён у нас цена – пятак
Когда Земля расколется на части –
Мы из обломков выстроим кабак!
День был похож на гнилую сливу,
Я – на голодного червяка.
Мне так хотелось глоточек пива,
Ну, полглотка, – но наверняка!
Вот, льётся, льётся! Колбаски дымные!
Креветки – выцветший транспорант.
Любовь к бармену… почти взаимная.
Ура! Да здравствуют все! Виват!
И думал думою хулиганскою,
Что, как из ржавых болот река,
Жизнь начинается с рязанского
Занюханного кабака.
Недаром в ней всё так гнило, криво,
Так редко прямо, наверняка,
Что хочешь только глоточек пива
Ты, так похожий на червяка…
Не согреет закатный жар!
Разноцветья многоголосица –
Ночи пьяные сторожа –
Кистенями бьют в переносицу.
Кровью залитые листы
На тетрадях роз и шиповника,
Мне бы ночи раздвинуть кусты,
Чтоб узнать, кто у ней в любовниках.
Пой, кацап! Захлебнись рекой,
Глотку до смерти изнасиловав!
Не за рабство пей, за рабов его,
За Петров-Иванов-Василиев…
Опротивел ночной хоровод,
До рассвета хмельные чудачества.
Жизнь – пускай. Но последний год
Дайте мне переделать начисто!
Реже сны, бессонницы – тесней,
Глубже реки карандашных строчек,
Чтобы не скулилось по весне
На благоухающие ночи,
Чтоб похмельем не задеть в себе
Мальчика с весёлыми веснушками,
Чтоб безмыслья роковой набег
Дух не раскрошил пивными кружками…
Нет «Столичной» водки, нет «Московской»,
В Волге рыбы нет, в горах – снегов,
Даже на родной бугор в Петровском
Больше не пускаю никого.
Нет надежды больше на фортуну,
Легче бросить жить, чем бросить пить.
Я так крепко рос, а ветер дунул –
И давай по кабакам носить!
Жаль, что годы не напоишь водкой,
Чтоб они ползли, как пьяный в рай,
Чтобы путь, скользкий и короткий,
Дольше шёл до мрачного бугра…
В этикетки от вин,
Как в осенние листья, зароюсь,
Без меня на восток
Поезда продолжают свой бег,
Всё пропьём-продадим,
И штаны, и билеты на поезд,
И как фигов листок
Лишь гитару оставим себе.
Мы не верим в чины -
Верим в песню и друга,
На цветенье тостов
Я молюсь за столом,
Обопьюсь белены,
Отыграю похмельную фугу
И на сорок листов
Сочиню посвящений потом.
Сущность глуби любой
Вдохновеньем промерьте,
До конца пусть бежит
Огонёк роковым фитилём,
Будем верить в любовь
За минуту до смерти,
И в загробную жизнь
Сразу посте неё.
С невидимою ношей на плече,
Я на конечной редкого трамвая
Смакую грязь, неведомо зачем,
Неведомо кому добра желая.
Бездомная цыганка на меня
Смотрела пусто из-под пёстрой шали,
И голуби, житьё своё кляня,
Замёрзшую блевотину клевали.
Этот час для песен и стихов,
Этот день для гулкого запоя,
Этот грешник умер от грехов,
Так, как лето умерло от зноя.
Я его живого не любил,
Я чернил его и делал хуже,
Я, быть может, сам его убил,
Так, как зиму убивает стужа
Рассуждайте хоть тысячу дней
О предательском смраде землян –
Земля – не только то, что в ней,
Что на ней – это тоже Земля.
И когда в царство тихих теней
Отойду – не жалейте меня:
Земля – не только, что на ней,
То, что в ней – это тоже Земля.
Ползу, как Сизиф, на гору,
Заумностью напичкан,
А жизнь летит, как за город
Шальная электричка,
А жизнь бежит туннелями,
Кроссвордами «вечёрок»
И шепчет из постели мне:
«Зачем тебе на гору?»
Вот и кончилось белое месиво.
Через красный рассвета плёс
Солнце жёлтые руки свесило
До смолистых моих волос.
Я до боли глаза зажмурил:
В белых веках – опять зима.
Мне ругать её хватит дури.
Дури хватит. Хватило б ума!..
Под вечер – шумные пирушки
В моё убожище спешат.
А утром – смятые подушки,
А утром – смятая душа,
Растаянье хмельного бога,
Раскаянье, стучанье в грудь…
А вечер – бденье у порога:
Ну что ж нейдут? Хоть кто-нибудь!..
ДЕДИНОВСКИЕ ЦЕРКВИ
Век не впрок. Судьба не в милость.
Путь давным-давно не прям.
Как душа изголосилась
По дединовским церквям!
Там, где божьи внуки ищут
Золотые купола,
Только окский ветер свищет,
Только черти место рыщут
Под недобрые дела.
На распутье – «рай» и «ад»
Не разберёшь, кто виноват,
А раз нет тех, кто виноват –
Ну, значит, мы.
Ведь приползёт какой слепой
Взглянуть на мир с их высоты –
А у дединовских церквей глаза пусты…
И вздохнёт, опившись брагой,
Некрещёный старикан:
«Эти церкви строят на год,
А ломают на века!..»
У земли на теле раны
Не рубцуются уже:
Души выгнали из храмов,
Душу вынули из храмов –
Храмы рухнули в душе.
Отыщи, попробуй, друг,
На сто приокских сёл вокруг
Такой предел, где слово Божие у дел…
Ведь прилетит какой святой
Поговорить издалека –
А у дединовских церквей нет языка…
ВЫСОЦКИЙ
Не придёт сюда сама
Тьма,
Хоть до косточек раздень
День,
Даже если тишина
Сна –
Я рукою по струне
Звень!
Я на краешке беды
Был,
Я под зависти капелл
Пел,
Я на драку тихий зал
Звал
И ни разу не просил
Сил.
И хотели, чтоб стих,
Псих,
И потели, чтоб я сдох,
Бог,
Но просили, чтоб я – цел –
Пел,
Но молили, чтоб я был –
Выл!
У врагов спасенье есть –
Месть,
У друзей на ноте «соль» –
Боль,
Что поделать, был хорош
Нож,
А в анналы от ножа –
Ржа…
Если песня вдруг сдалась –
Мразь,
Если зависть, а не злость –
Брось,
Если песня не для душ –
Чушь,
Если песню не поймёшь –
Ложь!
А меня нельзя понять
Вспять,
Я не веровал в интим –
грим,
В моих песнях мелодрам –
Грамм,
Да и в жизни всё содом –
Гром.
В набегающих летах
Прах
Непохожее питьё
Пьёт:
Вашу липкую, как слизь.
Жизнь,
Мою твёрдую, как твердь,
Смерть.
Не придёт сюда сама
Тьма,
Хоть до косточек раздень
День,
Даже если тишина
Сна,
Я рукою по струне –
Звень!..
Б. О.
За верность пройденных дорог
Никто не может поручиться,
Но если б прошлое меж строк
Читать с досадой я не мог –
Могла бы сказка получиться.
За дружбу тысячи тостов
Трясут эфир банкетных залов,
И будто крепче нет мостов.
Чем над рекой из громких слов –
Но это только показалось.
За светом – сумрачная мгла
Ползёт по мести и обидам,
Ах, если молодость могла
Скакать с копьём не до угла –
Не погибать бы атлантидам!
За призрак счастья голубой
Мы пьём вино нетерпеливо,
И в дверцу узкую гурьбой
С любой чумой, ценой любой
Спешим, не требуя долива.
За что ж так жалует судьба
Моё пустое поколенье?
Руке спокойной не до лба.
И даже дальняя пальба
Не пробуждает вдохновенья.
Износилась до дыр
Голубая мечта –
Из обжитых квартир
Нас не выдуть ветрам.
Бьются души бродяг
В коммунальных клетях,
В коммунальных мечтах –
Мерзлота, маета.
Мы на мыслях чужих,
Как на сваях дома,
В храмах душат святых,
В школах сводят с ума,
В драке метят под дых –
Благо, что темнота,
Даже песня не та,
Маета, мерзлота.
Гонка изо дня в день,
Жизнь быстра и пуста.
Бродит тёмная тень,
Руки выпростав,
Бродит мрачная тень,
Мажет мёдом уста,
У поэтов с листа
Маета, мерзлота.
…Я просился без слёз
(Не умею уже!):
«Передачу принёс,
Пропустите к душе!..»
Я по маршам бежал,
Я врывался… а там
Маета, мерзлота,
Мерзлота, маета…
ПЕСЕНКА ИЗ РЕПЕРТУАРА СМЕРТИ
…Занимаюсь я судьбой,
А не порчами,
Не подходит мне любой –
Я разборчива.
Вот не трону дураков,
Даром битые…
Мне вкусней спокон веков
Башковитые.
Скряги! Вы моей косе
Травка хилая,
Мне бы добрых, по росе…
Где вы, милые?
Ох, изжога у меня
От «заслуженных»,
У потухшего огня
Прудом-пруженных!
Мне б «народных» – тех гуртом,
Всей армадою…
Жаль, «народных» я потом
Лишь сама даю.
У меня иммунитет
К разной сволочи,
Мне б святого на обед
Нынче к полночи!
Эти тёплые – навоз,
Даже жалко их…
Мне б хотя бы одного,
Только жаркого!
Мне б хотя бы одного,
Только стойкого,
А не тех, кто в рай ногой
Вместе с койкою.
Посадила б на кол! Но -
Только честного.
Их, твердили, тут полно,
Да неизвестно – где?
Видно, славно раньше здесь
Поработала,
Что пошёл могучий лес
Всё болотами…
Подражание Ю. Левитанскому,
В ритме вальса, с подвывом
ДИАЛОГ У НОВОГОДНЕЙ…
– Ели?
– Давно уже не ели…
– Что тут собрались до света?
– Да просто стоят.
– Просто стоят, полагаете вы?
– Полагаю.
Я ведь давно к гастроному следы пролагаю,
Чудится ранней порою, что где-то едят.
– Что же стоять, коли пусто?
– Да сходим с ума.
– Сходим с ума, полагаете вы?
– Полагаю.
Красную книгу продуктов давно я читаю:
Всё в закрома, в закрома, в закрома, в закрома…
– Что же за всем этим будет?
– А будет, как встарь.
– Будет, как встарь, вы пугаете?
– Нет не пугаю,
Я уж второй натюрморт со стены доедаю,
Дети старинный с картинками гложут букварь.
– Чем же всё это окончится? Будет апрель?
– Будет апрель… а вот будем ли мы – не уверен.
Я же ведь слышал, как те, кому власть я доверил,
Старую песню под новую тянут свирель.
– Что же из этого следует?
– Чёрт их поймёт!..
Жрать тараканов, мышей, невзирая на лица…
– Вы полагаете, что им легко расплодиться?
– Я полагаю, пора доставать пулемёт
И прострочить!
– Прострочить? Да, пора уже шить,
Шить телогрейки, а может быть саваны даже…
– Так разрешите же в честь новогодней продажи
На руку номер, сударыня, вам наложить.
Месяц, смотрите! Как сыр… только фига внутри.
Очередь больше по кругу, по кругу, по кругу…
Дверь открывается! Дайте ж, сударыня, руку
С синей цифирью «три тысячи сто двадцать три»!
Пам-пам, па-ра-рам, па-ра-рам, па-ра-рам, по-ра,
Бам, бам, по парам, пора нам, баранам, по ранам!
Дверь открывается! Дайте ж, сударыня, руку
С синей цифирью «три тысячи сто двадцать три»!..
От уставов уставший,
Как от колкой, холодной тоски,
Я бы правильность нашу
Разорвал на куски.
Только в вечной погоне
До чинов и оков
Зачумлённые кони
Всё несут седоков.
Бросьте ж петь
Про святые дела.
Честь
Раньше плахой была,
А теперь, с мели стронут,
Оголтелый парад
Подставляет погоны
Под чужой звездопад.
Боже! Время, как ветер,
В пыль развеяло старый костёр,
Всё, что было на свете
Дворник-маятник стёр,
И, нахлынувшим жаром
Сентября не согрет,
На московских бульварах
Мне чудес уже нет.
Только звон
Запоздалых тостов.
Стон
Над рекою надежд разведённых мостов,
И забытые лица.
И в названьях провал,
Боже! Как часто снится
Мне Лефортовский вал!
Как смертельный осколок
Вид пустого стола,
Деловитостью скован,
Я забыл про дела.
На судьбе ожирелой
Средь ненужных вещей
Лишь одно ожерелье –
Из бессонных ночей.
Только стук
Злых настенных часов.
Друг,
Уходящий без слов
В темноту, в тишину
Позабытого дня,
За плохое вину
Навалив на меня…
Виски в седине,
А в гонке лет
По чьей-то вине
Везенья нет
И всё наобум, наоборот, всё наспех и насмех.
Клялись на века,
А всё – чепуха,
Опять в дураках,
Опять в женихах,
И ночи в грехах,
И мусор в стихах,
И пошлости в ласках.
Спокойствие – вздор,
Ведь с давних пор
Наждак из ссор
Мне нервы тёр,
И сам я, как вор,
Стоял на часах у чужой удачи.
Спокойствие – чушь.
Для драных душ,
Где замыслов глушь,
Где верность до стуж,
Где злости огонь,
Спокойствия бронь
Ничего не значит.
Ах, если б продлить
Везенья нить,
Ах, если б забыть,
Кем нужно быть,
Ах, если бы ночь
В стихи истолочь
И бросить на ветер,
Какой бы недуг
Сквозил из вьюг,
Как дорог бы стал
Ушедший друг,
Как дороги стали бы вдруг
Мне все люди на свете!
Но годы горят,
Как свечка в руке,
Хоть все говорят:
«Ол райт! О,кей!»
Хоть наподряд
Машино твердят
О правде и чести.
А я устаю,
Когда пою
Про правду свою,
Про честность свою,
О том, как горю
В бумажном бою
С надеждами вместе.
Когда ко мне, не прошены, не званы,
Приходят мысли мрачные и в ряд
Садятся на скрипучие диваны
И ржавыми пружинами скрипят,
То больно мне – но есть от боли средство
Рассеять мрачность, мысли не губя –
Я половину взял его у детства,
Другую половину – у тебя.
Жестоких войн кровавые забавы
Перечеркнут любовь и доброту,
И угольку давно горевшей славы
По вымершему полю разметут.
Из роковых огней всемирных бедствий
Надежда к жизни вынесет меня.
Я половину взял её у детства.
Другую половину – у тебя.
Когда вступлю в годов почтенных царство,
Увижу, как меж топких берегов
Течёт по мне мальчишество, пацанство,
И больше не пускает никого.
Вот всё моё нехитрое наследство –
Петь песни, грубо струны теребя.
Я половину взял его у детства,
Другую половину – у тебя.
БЕРЕГА
Берега, берега, берега,
Для чего вы бушующим рекам?
Может вы для реки, берега,
Как рожденье и смерть человеку?
Берега, берега, берега.
не завидуйте бешеной силе!
Вон как брошены к вашим ногам
Многоводные реки России!
И Россия сама, как поток,
В кабаках, обелисках и ризах:
Один берег высок, как чертог,
А другой – необъятен и низок.
Берега для любви. Много лет
Они ищут и души, и славу.
У любви одинаковых нет
Берегов, хоть все судьбы проплавай.
И ты знаешь, конечно, дружок,
Берегов её сладких капризы:
Что высок, как чертог, тот далёк,
А что жалок и низок – тот близок.
Берега не врагам. Берега
Лишь матросам надёжного струга,
И бросаются волны к ногам
Потому что им хочется друга.
Бьются в камни и гладят песок,
Ищут дружбы гордец и подлиза –
Бьются в тот, что высок, как чертог,
Гладят тот, что доступен и низок.
Берега, берега, берега!
Не привык я к ликующей тризне.
Мне не собственно жизнь дорога,
А лишь те, с кем проплавал по жизни.
Жаль, что больше проплавать не смог,
Ведь во мне только странника – призрак:
Один берег высок, как чертог,
А другой – непонятен и низок.
Жизнь – как речка, быстра и долга.
Годы лижут привычное ложе,
И у ней берега, берега
Друг на друга совсем не похожи.
И когда поседеет висок,
Моря рокот почудится близок,
Вспомнишь берег, который высок,
И забудешь про тот, что низок.
Берега, берега, берега…
ТИХИЕ САПКИ
«…Мы сапы. Мы самые тихие сапки.
Мы скромные стланики – ниже всех трав.
Мы выползли в люди, в картонные лапки
Бумажные душки безбольно собрав.
Зато нас не бьют по хребту,
И нами не травят пигмеев,
И мы не сгорим на лету,
Поскольку гореть не умеем.
Мы сапы, мы самые тихие сапки.
Наш стол под портретом, и мы – за столом.
Мы в чистых перчатках храним свои лапки
И к сроку квартальный отчёт подаём.
Зато нас не бьют по хребту,
Не мучат презренья почётом.
Что делать кротам на свету?
Светло, да ещё – горячо там…
Мы самые тихие сапки. Мы сапы.
Нас в тысячах комнат не отыскать,
В блестящих калошах храним свои лапы –
За нами не надо полов протирать.
Зато нас не бьют по хребту,
И нами не травят пигмеев,
И мы не сгорим на лету,
Поскольку летать не умеем…»
Ты спаси меня, спаси,
Погаси старенья пламя,
Выстрой Спас-на-ереси
С вороными куполами.
То не омут глубяной –
Это храм вниз головой.
Ты спаси меня, спаси!
Заговором, силой ратной,
Упаси и упроси,
Вороти меня обратно!
То не небо вверх ногами –
Это ангелы с рогами.
Ты спаси меня, спаси,
Дотяни до Воскресенья,
По крови Руси рыси
До спасенья, до спасенья.
Ты спаси меня, спаси,
Умоли и упроси!
…Нас поздно хватятся
Слова хорошие.
Земля укатится
В дымы горошиной
Исчезнет в мареве,
А как не хочется
В белковом вареве
Остаться отчеством,
Остаться плесенью
Гранитов тёсаных…
А кто-то с песнями
Гуляет плёсами,
А кто-то парусом
За ветром гонится –
В грядущих зарослях
Ничто не вспомнится.
Но лишь не вздохами
Над строчкой писаной,
Пусть мошкой-крохою
Над почкой тисовой,
Пусть дым рассеется,
И там, за пологом,
Любым растеньицем
Поднять бы голову.
Пускай без милостей
Генеалогии,
Но только б вылезти
Из геологии!
В асфальт не стукнуться,
С огнём не встретиться,
Листком аукнуться,
Цветком ответиться,
Пыльцой развеяться
Речными поймами –
Как не надеяться,
Что будем пойманы?!
Пусть перескажется,
Пусть хоть подопытным!
Вот только б саженцем
Не быть растоптанным,
Вот только б семечком
Не быть проглоченным,
Не сунуть темечко
Косе отточенной,
Сплестись с похожими
Руками нежными –
Ночь толстокожую
Тогда прорежем мы.
Асфальт вскоробится
От наших плечиков.
Земля воротится –
Ей делать нечего…
Из книги
«Этот век нам только снился»
А на кухне у поэта сто гостей.
То молчат, а то все сто наперебой.
Тот гитару взял, а этот снёс крестей,
Повезло, что он играет не с тобой
А на кухне у поэта сто друзей,
Сто тостов – лихой гранёный бенефис,
Сто раскатов в теснокухонной грозе,
Сто рассказов, сто походов на карниз.
А на кухне у поэта сто врагов,
Черновик, что ёж, в занозах запятых.
Чуть замри – и изо всех углов
Захихикают хитиновые рты.
А на кухне у поэта круглый год
По горшкам с дерьмом рассажены стихи.
Хорошо в дерьме разумное растёт,
И у доброго побеги неплохи.
А на кухне у поэта из окна —
В небоскрёбе боковой полуподвал —
Площадь Красная немножечко видна,
Долька неба и помоечный завал.
А на кухне у поэта сизый чад,
Ведьмы носятся на мётлах папирос,
Рожки крученые в зеркале торчат
Так, что в зеркале под кожею – мороз.
А на кухне у поэта бел огонь
Выгрызает красный мак из синих льдин.
А на кухне у поэта – никого.
Он на кухне целых сорок лет один.
Камышами рек
Кровяных шурша,
В закудыкин век
Заплывёт душа,
В запредельный миг,
В запотомный плёс,
Ни имён моих,
Ни моих волос,
Ни в расцветке глаз,
Ни в раскрое лба
В сумасшедший раз
Не узнать себя.
Эта синь в руке
В небеса – жур-ша!
По строке-реке
Всё плывёт душа…
Я сам себе не ровен – хоть похож.
Когда узнать захочешь – узнаёшь,
Как ловко в Бога спрятался подлец.
Я сам себе не ровен.
Не водолей, не овен.
Я – близнец.
С каждой песней нудней и тоскливей,
Что за пенье под клёкот команд?
Думал, буду, как утренний ливень,
Только стал, как вечерний туман.
Замутился над брошенным полем,
И с рябого его лица
Эту песню я выпел запоем,
Словно жизнь перешёл до конца.
Владелец звёзд больших и эполет
Спросил: "А сколько этой песне лет?"
Как объяснить запевшему генлею,
Что песня срока не имеет?
Она имеет жизни некий срок.
Но это – разное.
Да взять ли ему в толк?..
Я не пишу стихов длинней семи.
Восьмого не найдёте чуда света.
Ответ – за семь. Залезешь до восьми -
Потребует Всевышний два ответа.
Стихи, как молитвы, должны быть похожи,
Стихи, как молитвы, должны быть о том же.
Совсем несерьёзны. Вообще – несуразны.
Но только – о том же, о том же. О разном.
Октябрь стекал – куда? Хотя б река
Тогда застыла поскорей, потвёрже,
Чтоб в омутах не сгинула строка:
"Октябрь истекал погибельно-восторжен".
Был груб красой косой его эскиз.
Идти! А я завяз в опавших думах.
От правки почерневшие листки
Гнал ветер стервенело и угрюмо.
Тот – прятался за чёрный воротник.
Тот – примерял жабо. Тот – шею.
Тот – песню перековывал на крик,
Орал про меч двусмертного Кащея.
А я всё ударялся в грязь лицом,
Валился в колею, живым колея,
Я был гонцом, я был пути концом,
Не возвратившейся кометою Галлея.
Октябрь… ох, тебя б в тиски!
Содрать драчнёй угрюмую личину!
Да поздно: почернелые листки -