Ветер. Книга стихов

Элегия вина

Напиток славный, дар языческих богов

и кровь Христа, распятого живого Бога!

ты то молчишь, касаясь нежно берегов

уставших вен, то разъяренней носорога

из них на волю рвешься – в омуты забвенья,

кидая в стороны – во все – сердцебиенье.

Молчанье – лучше. Пусть обманчив твой покой,

пусть краток он, но сладок терпкий вкус участья:

коль виноград был собран доброю рукой,

то хоть на миг, покой подарит сердцу счастье —

и даже если не заслужено оно.

Но к милосердным милосердней ты, вино.

Неистовство – твоя вторая сторона —

в них разразится бурей сердца, а не действом,

а невоздержанных сметет его волна

и непотребство их усилит непотребством.

Как всякий дар, ты раскрываешь в каждом суть,

Кому тупик укажешь, а кому-то – путь.

И есть немногие, кто в даре дар найдут,

не истину, а вдохновение живое —

и чем случайней, тем вернее обретут,

и перейдут через забвенье роковое,

и там мелодию, неслышимую здесь,

услышат и о ней, вернувшись, сложат песнь.

«Сквозь облака на ощупь…»

Раньше я разумом жизнь постигал, но теперь я иду на ощупь.

Мне не хочется, чтобы мысль летела быстрее тела.

Прикосновение не обманет

(Ничто не сравнится с этим: за руку взять любимую)

Воздух сегодня иной: его тоже можно коснуться рукой,

подержать немного и отпустить —

пускай летит беспрепятственно туда, куда хочет.

Ты, вспенившееся облаками, небо, ты отчего так глядишь на нас?

Сколько глаз у тебя, сколько звезд? Сколько раз

ты меняешь улыбку в минуту?

Доброе, щедрое, небо!

Видишь, как маки любят тебя —

тянутся, тянутся, лепестки теряя, роняя на землю,

но – тянутся ввысь, к тебе.

Если бы мы так же тянулись к тебе! Несмотря ни на что…

Отчего

ты порою тунику свою белоснежную

меняешь на серую тогу

и прячешь тело свое, черное и голубое? —

Сколько на нем узоров-звезд оставляем мы взорами ночью?

Я тоже буду тянуться к тебе

и сквозь жизнь буду дальше идти на ощупь:

руку одну – вперед, а в другой (видишь?) – рука любимой.

И вдвоем мы ночью посмотрим наверх —

посмотрим, какие сегодня узоры

нарисовали тебе уже

и какие мы можем добавить.

Облака

1

Белые, серые,

на закате – в красках розовых,

в грозы – лиловые,

и солнца осыпаны охрой.

Вздохи небесные,

ласковые, суровые

(А за ними – голубые фрески,

белизна церкви, спрятанной в перелеске).

2

Каждое – голос. Слышишь?

Каждое – жажда лететь, каждое – жажда литься —

землю бескрайнюю целовать,

цéлую: осыпать

поцелуями тонкими лица

звонких полей. Слышишь?

Дышат как нервно капли,

как трепещут от холода камни…

3

Отзвуки, отголоски, тени —

белые, только не под, а над.

Погляди, но погляди не вперед, а назад

в сени

воспоминаний грядущих:

все неземное, растущее —

было и будет, и новое станет.

И ему улыбнутся ставни.

4

Их безмолвие у молчания озера Неро.

На рассвете скажи мне, о том же ль молчишь,

радостно,

ты, улыбаясь. И я уберу за ненадобностью

письмена, что выдумывал, чтобы плести

кружево, им подобное,

но – земное, растущее. И – свободное.

5

А руки твои опять —

в волнах моих волос:

так погружаешь ты их

в каждый

жаждущий снежности голос.

Пальцы ныряют твои

в нежности той белизны,

той, что мы видим, как видим сны.

6

Россыпи света и —

один простор над другим,

а между ними – дышим свободой – мы,

между нежно-зеленым и солнечно-голубым,

а между ними – золота льющиеся псалмы,

сквозь белые, серые,

сквозь в грозы лиловые,

сквозь вечные, древние, новые.

«Я постигнул свободу ритмов…»

Я постигнул свободу ритмов, но все еще скован словами. О, эти слова, изменчивые, как облака в тихий летний день! Неужели эти бело-серые громады осязаемы? А за ними – синева, а за нею – черное: ночь, космос, в котором рассыпаны звезды-псалмы. Разве не видишь, как я, бесконечную ночь в этой синеве? (Или: за ней, или: внутри нее?) Я могу протянуть руку и дотянуться до любого облака, до любого слова, до любого камня, летящего в небе. Я тяну руку…

– Кто вы?

– Ангелы, вылепленные из света. Созерцание – наша жизнь.

– Кто вы?

– Ангелы: мы – замеревшие рассветы, и дыхание – наша жизнь…

А любимая – здесь, солнце. Ее руки такие нежные. Она, сама не зная об этом, творит облака, ее руки лепят их, придают им форму, бесконечно меняют их очертания, я не могу уследить за всеми, я не могу увидеть тебя полностью, море.

…Море, грядущее море, грядущего – море. Мы уже в твоих волнах, я чувствую, как с пальцев любимой падают капли волн, как сияют они в дуновении зелени.

– Отчего так разрослась жимолость?

– О ней заботились, любимый: она вылеплена из света.

– Из какого?

– Из синего света, разве не видишь? Разве не видишь, там, за синевой – ночь, в которой рассыпаны звезды-псалмы, а за нею – свет?…

Дуновение зелени. Стрелы кипарисов вечно вонзаются в небо. Там, у грядущего моря.

– Это не стрелы, это пальцы земли касаются облаков, лепят их, придают им форму, бесконечно меняя их очертания…

Я все еще скован словами, а ты так свободна. Но я пойму эти бело-серые громады и разольюсь синевой.

«Целуя, твои меня…»

Целуя, твори меня,

как я со-творяю тебя, целуя.

Творя, называй меня,

как я называю тебя, целуя.

Целуй, твори, называй:

солнце, луна, звезды.

Целуй, твори, призывай

солнце, луну, звезды.

Видишь: река – назови,

и ее назови тоже

так, как хочется, и яви

этим именем, что течет она строже,

чем судьба и чем дождь —

и его назови тоже;

будет новое, вечное новое

имя-действие, потому что схожи

будут звуки

букв,

ставших вдруг облаками, – со звоном

капель,

упавших на нашу любовь,

в наши бездонные руки.

Алкей – Сапфо

Сладкоголосая, нежная сердцем, Сапфо,

взор свой не прячь от меня!

Винную чашу мою на пиру

жизненном ты до краев

песней любовной наполни!

И изобильное слов твоих пенных вино

пусть разольется в душе

радости морем.

Чашу мы выпьем с тобою

за Афродиту и все ее блага,

после – за Зевса, держателя мира,

за Аполлона и муз.

И напоследок —

мы Дионису хвалу вознесем,

вечному, смертному богу.

Ветер

Маленькая поэма

«Море у ног моих, и соловьи…»

Море у ног моих, и соловьи

заплетают полетами-песнями мое серебро,

радужное мое серебро.

Руки мои —

отблески волн и луны,

позолоченные полднем.

Путник, постой, оглянись и прислушайся

к морю и к ветру,

к моей тишине.

Путник, прислушайся —

ты

сможешь услышать себя.

«Эрос и Эос, и шелест камней, ускользающий в пальцах…»

Эрос и Эос, и шелест камней, ускользающий в пальцах,

женское тело в гекзаметрах волн.

Вся ты была поцелуем и с тем разлилась поцелуем

страсть имена раздавать —

называть эти камни, и волны, и солнце, и женское тело,

ветер, тот ветер, что спит в парусах —

белых, серебряных, нежных и снежных, в далеких вершинах,

дремлющих облаком гор.

Эрос и Эос, и волосы вьются твои в этом солнце

лунным оттенком олив.

Боги здесь жили и будут здесь жить. Обнаженное тело

вечное, женское – в шелесте волн.

«Мне хочется, чтобы это пел соловей…»

Мне хочется, чтобы это пел соловей —

эта птица, звенящая где—то в оливах.

Все бессмертное, смертное в песне развей

в кипарисовых рощах, в прозрачных заливах.

С этой песнею слиться, взлететь по горам,

и небес серебристых коснуться,

бросить взгляд великаний на маленький храм

и волною морской обернуться.

Пой рассветную песню, осенний певец!

ту, что вечна и неповторима —

из которой сплетается солнца венец,

ту, что слышится в дантовых . rime

Мне хочется, чтобы это пел соловей,

эта вечно бессмертная смертная птица.

«Оливы и кипарисы…»

Оливы и кипарисы

горы

заросли дрока желтые ирисы

Оливы и кипарисы

море

целует заливами землю

и в ней пробуждаются горы

«Жасмин и сон. И копья кипарисов…»

Жасмин и сон. И копья кипарисов

возносятся огнем зеленых нот.

И небо смотрит в море с удивленьем,

как в зеркало, которое себя

поэтому воспринимает небом.

Поет песок под легкими стопами

идущей в танце женщины нагой —

неведомо куда всегда идущей.

И волны изумрудные ей – дом,

и звезды, так мерцающие ночью,

что виден свет их в нежном взоре днем.

А горы спят, баюкает их солнце,

и рощи спят, баюкает их ветер:

оливы в них осыпаны луной.

Осенняя элегия

Шелест листьев, созвездий зеленых, мерцающих в тающем солнце.

Шепот крыльев. И имя печальное осени эхо венчает.

Посмотри: это вечер. Он горше осеннего ветра, но вечен

не порыв его горький – его драгоценное время,

память, что бронзой листвы осыпается, с солнцем сливаясь,

с солнцем сливаясь… развеяны в воздухе звонкие поцелуи

влюбленных, не знающих горечи осени, или же лучше

всех остальных ее знающих и оттого засиявших,

чтобы и вечером осени, солнцу подобно, взошли поцелуи,

чтобы ночью сияли они, свежие в лунном дыханье,

в лунном дыханье… колышутся в лунном дыханье и тени,

тени прошедшего, тени грядущего, тени живого:

воспоминанья забытые, слуха коснувшиеся предсказанья.

В лунной реке серебра, в золоте солнц поцелуев —

улицы города, скамейки, кафе, рестораны и парки.

Парки и улицы города, а над ними и в них —

а над ними и в них – неспящее сердце.

осенний вечер

Осенний вечер – вновь скрещенных наших рук

с луной танцующие тени.

Пьянея с нею светом, мы расслышим вдруг

листву колышимых видений.

Дождями осени пусть льются голоса,

Пусть осень – звон листвы опавшей.

Любовью звездною сияют небеса —

зимою  запылавшей. тою

Осень

Осень – шелест страстный

слов и снов, листвы,

света звон неясный,

зоркость синевы.

Тонкость осязанья,

хрупкость немоты,

близость расстоянья

от и до мечты.

Мыслей истонченье,

ритмов миражи,

резкость золоченья,

ветра мятежи.

Многого не надо,

если сны слышны:

днем – печали сада.

ночью – тишины.

«В преддверии снега…»

В преддверии снега,

в предвестии света —

безветрие поля,

предсмертие горя.

Морозы всю свежесть

и розы всю нежность

развеют по ветру

и верному сердцу.

Раскинутся дали

грядущие сами,

минувшие – с ними

под куполом сини.

И будет покоя

раздолье и воля.

Всевластие снега

и царствие света.

«Любимая проснулась. Нежность…»

Любимая проснулась. Нежность.

А за окном – снега, снега.

Всегда бела снегов безбрежность,

и нежность пламенна всегда.

И эта нежность в круговерти

все закружила – синеву

и белизну, и без усердья

рассвет явила наяву.

Напротив солнца – камень лунный

глядит, как зеркало, в него.

Улыбок, вздохов, взглядов руны —

не зазеркалья торжество!

Разлейся золотою негой,

о, поцелуй живой зари —

разлейся светом ты и снегом,

которым льются ноябри.

«Как первый снег, еще не отличимый…»

Как первый снег, еще не отличимый

от капелек, уже не отличимых

от первых нас целующих снежинок,

нисходит нежность, белая в ночи —

в таком простом, в таком нежданном платье,

в таком волшебном платье тишины,

и улыбается: нечаянно – так снег,

так первый снег нежданно осязаем,

как поцелуй, растаявший в руках,

не на устах еще запечатленный,

пока еще – обещанный устам.

Вот первый снег, навеки различимый

кристальностью снежинок дождевых,

вот капельки снежинок на устах!

«Любимая – рядом. Во сне…»

Любимая – рядом. Во сне

могу я быть нежным и слабым.

Мне нравится, что в тишине —

что в нашей с тобой тишине —

могу я быть истинно храбрым,

быть истинно – слабостью – храбрым,

когда ты так жмешься ко мне.

За окнами – города луг,

ноябрьская серая хмурость

и марево будущих вьюг,

моря милосердные вьюг,

в которых волнуется мудрость,

волнуется честности мудрость —

для воздуха чистого плуг.

Я – рядом, любимая. Спи.

Поведай своим мне дыханьем,

что видишь сейчас ты в степи —

в своих сновидений степи,

впусти меня – вместе мы станем

бродить в этой ясной степи.

Ведь сны зимой – звездная степь.

А после – проснемся. И здесь,

где хмурая осени серость,

расслышим мы нежную песнь

о том, что есть в серости – светлость.

«Умолкла ночь в беззвездности небесной и упала…»

Умолкла ночь в беззвездности небесной и упала

на землю, словно снег, покровом ровным до зари,

непрекращающимся таинством. Но времени так мало.

Успею ли, луна, пока следами серебришь?

Я слышу гул живой и неизбывный гомон нежный

(как больно заплетать слова мне в эту вязь! —

мне не подвластную, что силой обережной

из ночи в ночь мою с покоем режет связь)

Есть отсветы… недолгие и смертные цезуры

бессмертного – у сердца с нервной немотой.

И нет, пускай, глаза мои – не римские авгуры,

но музыка терзает их своею наготой.

И вырывается она из вен, и на бумагу,

горя, ложится словом, чтобы снова зазвучать,

пусть не из сердца, но из уст – других – живой отвагой,

и слышащий тогда – душой – ей будет отвечать.

«Нет сладостнее, тише поцелуя…»

Нет сладостнее, тише поцелуя —

поцеловать укутанную дремой

любимую и в дымке серебреной

зимы внимать дыханья аллилуйе.

Дыхание внимательно всегда,

дыхание – души благоуханье,

таинственное жизни колыханье.

(Услышь, как дышат белые снега!)

Любовь моя, люби любую радость,

а самой малой радуйся вдвойне:

ведь самый малый дар – он самый хрупкий.

Но не пугайся за ее сохранность:

она хранима в сердца глубине,

как мир издревле – в нежности голубки.

«Я люблю это белое, вьюжное…»

Я люблю это белое, вьюжное

предзарождение снега,

и снежинки когда – две и девять – жемчужною

ощущаются россыпью света.

Я люблю, когда звездною поступью

посеребренное небо

можно трогать дыхания ощупью,

каждый вздох когда – нежности невод.

Тогда сердце, счастливое, снежится,

и, как воздух зимы, милосердно,

и ее белизною и свежестью

осеняет, как свет, все, что серо.

«Выснежилось небо…»

Выснежилось небо

белою волшбой.

Кем я раньше не был —

стал теперь с тобой.

(Кто зимою ведал —

ведал и судьбой).

Тихая, как заводь,

утра белизна

перестала падать,

стала сном для сна.